Eiswein

      — Я останусь здесь.       Том окинул меня непроницаемым взглядом.       — Это каприз или обдуманное решение?       У меня вырвался смешок: сдавленный такой, горький и отчасти изумлённый.       — Запасные ключи от байка лежали вон там, — ткнул я пальцем в сторону ящика. — Теперь их там нет. Их нигде нет.       Я обвёл руками беспорядок: следы обыска, который устроил, перебирая каждую чёртову полку, заглядывая под мебель, вытаскивая из коробок то, что уже не помнил, как складывал. Не знал, схожу ли с ума — забыл? или они действительно исчезли?       — И ты спрашиваешь: каприз это или решение? — вместе с последним словом из меня вырвалось едва сдерживаемое негодование. — Ты просто забрал их! Будто имел на это право!       — Всё же каприз, — кивнул он, словно что-то для себя отметил. — И куда бы ты отправился, будь они у тебя?       Меня раздражало всё: от позы до манеры подачи. Казалось, что меня в клетку загнали, а теперь пытаются подступиться.       — Речь не об этом, Том, — покачал я головой, в процессе сделав выдох. — Если бы я забрал у тебя ключи от машины, как бы это выглядело?       — Ты слишком взвинчен, — проигнорировал он вопрос. — И это сподвигло тебя на очередную авантюру.       — Я не был бы взвинчен, если бы ключи лежали на своём месте!       — И тогда ты бы поехал в ресторан и поговорил бы с ним? О чём?       Он видел меня насквозь. И от этого становилось только хуже: злость вплелась в тревогу, сгустилась до состояния, в котором не знаешь — швырнуть что-нибудь или хлопнуть дверью.       — Верни мне ключи, — протянул я руку.       — Как только ты поправишься…       — Я, блядь, здоров! — от моего рыка даже стекла завибрировали, Том же и глазом не моргнул.       — Это решит твой лечащий врач, который и запретил тебе кататься на мотоцикле. Ты вроде читал рекомендации, — повёл он плечом. — Меня больше интересует другое, — добавил он, и в тоне появилось то самое: почти незаметный нажим. — Что именно из сказанного Трис… привело к такому результату?       — Ты мне не нянька, — невольно шагнул я вперёд, — и не опекун, чтобы принимать такие решения…       — Верно, — перебил меня Риддл, — мы пара. Партнёры. И ты пытался сбежать. Потенциально свернув себе шею в процессе, — голос дрогнул на секунду, но тут же стал ровным. — И я хочу знать причину.       В чём же, интересно, причина?       Смех вырвался сам собой; разрывающий грудную клетку, сдавленный, хриплый, как булькающий пар из-под крышки. Не смех даже — нервный всплеск, которому некуда было деться.       Пара… Партнёры? Серьёзно?       Он свалил с ужина, пропадал чёрт знает где, принял решение за меня, не отвечал на вопросы, и мы… пара?       — Это очередной приступ тревожности? — шагнул он мне навстречу.       Я машинально отступил. Плечи напряглись.       — Ты убил своего отца? — спросил в лоб.       Вот так, Гарри. Сразу к сути. Начинай допрос с обвинения в убийстве — что может пойти не так?       Ожидание ответа стало мучительным, а Том смотрел на меня и молчал. А я — не знал, что это за молчание. Согласие? Шок? Почти… жалость?       — Что ещё рассказала тебе Трис?       Этот трюк был мне знаком: отвлечь внимание и перевести тему.       — Если не хочешь отвечать, не нужно. Дверь вон там, — кивнул я подбородком. — Нельзя быть парой и при этом не отвечать ни на один сраный вопрос!       Том склонил голову. Сначала влево, потом вправо — как будто смотрел на меня под другим углом, примерял, сколько ещё осталось во мне терпения.       — Ты прав. Неосмотрительно с моей стороны — защищать тебя от всего мира, — его губы тронула улыбка, тут же исчезнувшая. — Я не могу тебя потерять. Снова.       — Отвечай, Том, — едва ли не по слогам потребовал я.       Он так и со зданием делал. Попытка перевести тему один, попытка перевести тему два, в которой была толика поэтичности, попытка перевести тему три, которая была вовсе не попыткой — ответом, который ни на что не отвечал.       — Я допустил оплошность, — медленно выговорил он, — посчитав Трис разумнее, чем она есть.       Он опустил голову. Будто говорил сам с собой. Будто меня тут вообще не было. И всё же я подошёл ближе, заставил его посмотреть на меня.       — Она сказала правду? — спросил я тихо.       Потому что если это правда, то он о ней умолчал. Сложный период аварии — все дела, — но ни слова о другом.       — Родственники часто принимают подобные решения, Гарри, — сказал он, не отводя взгляда.       — Вряд ли она говорила об этом.       — Да.       — Конкретнее, — сузил я глаза, сглотнув.       — Когда ты у кого-то встаёшь поперёк горла, — неторопливо начал Том, — это становится проблемой.       — Это была месть за их отношения? — одними губами спросил я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       — Ты понял меня неправильно, Гарри, — он отступил и опёрся поясницей о столешницу. — Понимаю, ты далёк от этого, и, возможно, тебе сложно принять, но в моём мире есть свод правил. Жадность — порок: если пытаешься откусить слишком большой кусок, можно и зубы обломать. Отец попытался заглотить слишком много — стал неудобным. Это был не единичный эпизод, и постоянный дискомфорт мало кому по вкусу. Авария — пятое покушение на его жизнь. Отчасти успешное: я приложил к этому руку, да. Знал, но ему не сообщил, — он пожал плечами так, словно сказал что-то житейское. — Хочешь называть это убийством — называй. Я называю это закономерностью.       — Погиб водитель, — прошептал я одними губами.       А как ещё это назвать?       Том кивнул.       — Он же и подстроил аварию. Халатность с его стороны — погибнуть при таких обстоятельствах.       Воздух стал тяжёлым, вязким; словно сгущался вокруг меня, лип к коже.       — Как… — голос осип. — Как можно говорить об этом так спокойно?       Я смотрел на него, но никак не мог взять в толк, что происходит. Казалось, что выходные, ставшие чем-то похожим на сон, закончились и я вернулся в реальность, которая внезапно начала превращаться во что-то деформированное, ужасающее, слишком настоящее, а потому жестокое — непонятное для меня.       — Думаешь теперь, что я поступил неправильно, уходя от ответов? — приподнял он брови. — Сила привычки, которой у тебя нет, выглядит как спокойствие…       — А взрыв тогда что? — перебил я, прижимая потные ладони к бёдрам.       Том неопределённо повёл рукой по воздуху, а мне хотелось закричать: «Отвечай!»       Вот же ж сука!       — Очередная халатность, — спустя секунду и будто поняв, что я на грани, ответил Риддл. — Предупреждение вышло боком из-за несостоятельности исполнителя. Мы договорились: я закрываю глаза на это, они ищут себе иного козла отпущения. Не тебя. Сходишь на допрос, и ты свободен. Впрочем, этим я и занимался все дни. Надеялся, что они одумаются раньше, пока ты будешь в больнице, но, к сожалению, упрямство растянуло процесс, — отстранился он от столешницы и сделал шаг в моём направлении.       Я отступил, не сводя с него глаз; рот сам открывался и закрывался, как будто слова застревали на полпути.       — Другого… Просто другой человек сядет вместо меня, так?       — Сядет тот, кто это и устроил. Не думаю, что они будут особо заморачиваться, — холодно парировал Том.       Он протянул руку, а я не успел вовремя среагировать — та стиснула подбородок и заставила запрокинуть голову.       — Почему ты смотришь на меня так, Гарри?       Почему? Почему, блядь? Почему же, интересно?!       — Потому что это ненормально, — выдохнул я и дёрнул головой. — Ненормально…       — Ненормально что, позволь уточнить? — голос его стал жёстче, с каждым словом скрипучее. — Что сядет тот, кто устроил взрыв, а не ты? Что умер водитель, которому поручили убить моего отца? Или что я ко всему этому причастен? Или что я не испытываю мук совести, когда об этом говорю?       — Что мы говорим о… криминале, — я перехватил его руку и стиснул в своей.       Он едва заметно поморщился.       — Удивлю тебя, Гарри, но в момент, когда ты начинаешь думать, как обойти чертовски высокие налоги, ты уже ступаешь на ту самую «скользкую» дорожку.       — Это не одно и то же: неуплата налогов, взрывы, убийства, покушения… — отчаяние просочилось наружу, заставив голос дрогнуть.       — Ну вот он я, — усмехнулся безрадостно Том. — Сделки, связи, угрозы, сомнительные формулировки, подкупы и поддержание нужного уровня коррупции в стране.       Казалось, он пытается уколоть меня сильнее.       — Ещё скажи: наркотики, проституция и торговля оружием… — дотронулся я руками до лица и растёр его.       — Это ответвление бизнеса я продал, — отозвался он, и я опустил руки. — Влил капитал в куда более легальные предприятия: винодельни, например, сети ресторанов. Доход меньше, но я умею находить таланты: прибыль выходит выше средней, а проблем и нервотрёпки — меньше.       Повода для веселья я не находил. Даже мысль о том, что после допроса всё закончится, не принесла облегчения. Что-то треснуло. Словно мне снова не повезло втрескаться по уши не в того человека.       — Я — очередной такой талант?       — Безусловно.       — А ты все найденные таланты тестируешь в своей постели? — я, как всегда, побежал впереди паровоза.       Чу-чу, блядь.       — Зачем ты пытаешься обесценить всё, что между нами было и есть, этим вопросом, м? — его брови сошлись на переносице.       Том явно был недоволен, словно имел на это право. Пальцы скользнули по скуле, задели отросшие волосы, смахнули непослушную прядь; потом заблудились на затылке.       Я хотел бы отстраниться, но сил на это не было: не физических — моральных.       — Да, ты для меня выгодное вложение, — сказал он спокойно, будто фиксируя переменную в уравнении, — так подсказывает моё чутьё. Но ещё ты — тот, кого я хочу видеть рядом. Человек, который запал мне в душу. Партнёр. Если эти две ипостаси конфликтуют, я выбираю вторую. Хочешь полной автономии в профессии — пожалуйста. Но не смешивай это с нашими отношениями.       Повисла пауза. Тяжёлая и наполненная чем-то не высказанным.       — Если ты уже о чём-то договорился, — выдавил я, — значит, нужды в охране больше нет. И необходимости жить у тебя — тоже?       На чужом лице промелькнула тень, но Том всё же кивнул.       О деде я не спрашивал: эта тема отпала сама собой. Альбус позвонил по дороге — отругал, что трезвоню и не даю отдохнуть, обозвал курицей-наседкой и сбросил, отправив пару фотографий леса, дороги и раскрасневшихся рож почему-то уже четырёх других путников.       — Ты хочешь остаться здесь, — заключил Том, выдернув меня из мыслей.       — И хочу, чтобы ты вернул ключи, — более спокойно потребовал я.       Внутри всё догорало. Ярость, дойдя до кипения, начала испаряться, оставляя сухой осадок.       — Могу я остаться с тобой? — спросил Риддл, продолжая кончиками пальцев сжимать мой затылок, слегка его массируя.       — Это ведь твоя квартира. Я не могу тебе запретить… но был бы благодарен, если бы ты вернулся домой. Мне нужно пространство… Собраться с мыслями.       Том опустил взгляд, будто обдумывая мои слова.       — Твоё мнение обо мне поменялось, — не вопрос, констатация. — Ты не уверен, хочешь ли связываться со мной таким, — ещё один вывод.       — Это так, — не стал лгать я. — Беллатриса намекнула, что ваши версии различаются, но я предпочёл верить твоей, о чём ей и сообщил. А теперь чувствую себя идиотом: не потому, что ты мог соврать, а потому, что часть умолчал. Я не знаю, сколько там ещё пробелов и какие они. И это меня пугает…       Я отстранился; его рука скользнула вниз и повисла вдоль тела.       — Моя история касалась личного, Гарри. Она касалась моих взаимоотношений, и обо всём, что их затрагивало, я рассказал. Остальное — бизнес. Тогда я не видел смысла это поднимать.       — Ты говорил о винодельнях, — напомнил я и вдруг усмехнулся. — О карьере жены, о проблемах отца с Блэком. Но «остальное» посчитал лишним?       — Всё это было одной историей, — упрямо повторил он. — А дела моего отца — другой.       — Ладно. Без разницы, — я раздражённо пожал плечами.       Спорить казалось бессмысленным: очередная ссора из ничего.       — Что до ключей… — Том повернулся и направился в оранжерею.       Я пошёл следом — смотреть, как он достаёт из тайника в поддоне у горшка знакомый брелок и протягивает мне.       — Пытаешься умаслить? — я сжал металл в кулаке.       — Пытаюсь понять, сколько в тебе здравого смысла, — вернулся его отстранённый тон.       — Ну, раз всё «магическим» образом разрешилось, — не удержался я от издёвки, — смысла ехать в ресторан не вижу.       Том хмыкнул, оглядел оранжерею и твёрдым шагом направился к выходу — как будто собирался уйти прямо сейчас.       — Отвечай ты на вопросы сразу, — сказал я ему вслед, — возможно, тогда я бы не лез сам узнавать правду.       — Я сказал, что отвечу, когда придёт время. Оно пришло — я ответил. Вещи тебе завезут, — бросил он, уже взявшись за ручку.       Мелькнуло какое-то непреодолимое желание остановить его, но оно тут же стихло под тяжестью фактов, свалившихся на меня одной неподъёмной глыбой. Плечи опустились.       Мне нужно было время.       Когда я это понял, дверь уже тихо закрылась.       Возможно, нам обоим было сложно понять друг друга: его «сила привычки» не позволяла оценить, насколько всё это далеко от меня. Не потому, что это из другой галактики — не «привет, Гарри, я инопланетянин с лазерами из глаз». Просто моя реальность шла параллельно той, что открылась в его словах. Я жил слишком обычной жизнью — и такие вещи гремели как атомный взрыв, вышибая опоры, на которых эта жизнь держалась.       Том выбил меня из зоны комфорта. Моё мнение о нём менялось слишком быстро за последнее время — и сейчас окрасилось в новые, тревожные оттенки. Если идти ему навстречу, их придётся принять. Нужно будет смириться с тем, что творится в его жизни: что он общается с сомнительными личностями, сам замешан — вроде бы — в сомнительных делах, что позволил отцу поехать с убийцей, что смотрит на это будто на некую обыденность в колее жизни… И что фразы из «Крестного отца» могли быть вовсе не шутками.       Я вздохнул, оглядел устроенный мной хаос — следы поисков, — и в кармане завибрировал телефон.       Конечно, от Тома: напоминание о сдаче анализов в четверг и сообщение, что на допрос меня отвезёт адвокат. В последнем слышалось предупреждение «не вздумай ехать один».       Я и не собирался. Не совсем же дурак.              

***

      

      

      

      — Тот ещё сюжетик, — хмыкнула Кассандра, покачивая коктейль. — Тебе точно это не приснилось?       Заметив мой взгляд, она подняла обе руки в защитном жесте:       — Пошутила я.       Разумеется, я рассказал не всё. В общих чертах… в очень общих.       — Это идёт против твоих принципов? Или он просто резко тебе разонравился, когда его досье пополнилось новыми фактами?       — Не надо только включать психолога, — скривился я.       Разонравился ли мне Том? Ха. Прошло полдня: завтра — допрос, послезавтра — врач, а я уже скучаю. Настолько, что слушал его голосовые… раз этак пятьдесят.       И это меня бесило.       То, что Геллерт сидел в тюрьме, не делало меня терпимее к подобным вещам — как мне казалось. Ситуация сложная, а ещё сложнее понять, как к этому относиться.       И к тому, что никуда моя охрана не делась: теперь Нортон следил откуда-то издалека. Я заметил машину, а его самого пока ещё нет, но чувствовал, что он был где-то неподалёку.       Мог бы, конечно, написать Тому… или позвонить. Но боялся, что один вопрос превратится в длинный разговор. В квартире я чувствовал всё сразу, и сквозь этот шум вылезало одно-единственное желание — побыть одному. К сожалению, оно быстро уступило место другому, которое своим весом придавило все остальные впечатления от разговора — это было банальное «скучаю». И вместе с ним куда-то ушло даже возмущение.        — Может, тебя это и не интересует, — Кассандра склонилась ближе, — но ты всё равно не сможешь иначе.       — Иначе?       — Ты не смог забыть его за полгода. Даже больше времени прошло, и это при том, что ваши отношения и отношениями-то нельзя было назвать. Вы как машина, что едва завелась — и тут же съехала в кювет, — хохотнула она расслабленно. — А теперь у тебя всё есть: тачка ваших отношений ровно катится к красивому закату. И ты просто возьмёшь и откажешься, потому что кое-что в его прошлом слишком… скандально?       Я бы не назвал это скандальным, скорее — сомнительным с точки зрения морали и закона.       — И если взглянуть на всё в целом, — Кассандра растянула губы в очередной пьяной улыбке, — его бывшая за один ход добилась своего. Ты здесь, он там один… Можно сказать, вы поссорились.       — Не из-за неё.       — Но её слова дали старт, — подпёрла она щёку кулаком.       — Мы поссорились, потому что он не сказал всей правды — раз. Потому что забрал и перепрятал ключи от моего байка — два. Потому что принял решение о нашем «совместном» посещении фестиваля, ничего мне не сказав, — три.       — О, — она со смешком приподняла брови. — И ты даже не подозревал, что у него имеется, скажем так, склонность к деспотизму?       — Это не смешно, — мрачно отрезал я.       — Мне казалось, ты говорил, что тебя от этого вело, — в глазах блеснули смешинки.       — В постели, — поправил я и вдруг ощутил, как моментально пересохло в горле, стоило вспомнить кухню.       Я подтянул к себе кружку безалкогольного пива и сделал пару глотков.       — Как мужчина трахается, так и принимает решения.       — Это какая-то психологическая фишка?       — Из личных наблюдений, — хмыкнула она. — Ты, небось, — порывисто, а он… дай-ка угадаю: всё планирует заранее? Подходит основательно.       Я не сдержал смешка.       Ещё как основательно. И с задумкой: то пектином запасётся, то… надувными пробками.       — Но с тобой я это обсуждать не буду, — поднял на неё взгляд.       — Застеснялся? — цокнула языком Кассандра и качнула головой. — По профессии мне положено выслушивать всё.       — Ты детский психолог, — напомнил я.       — И что? Дети чаще других стесняются говорить о половом созревании, когда переходят из одного этапа в другой.       — У нас с этим проблем нет, чтобы консультироваться, — сузил я глаза.       — Уверен?       Ещё бы.       Проблемы были — и решились на кухонном столе. Теперь волновало другое: сколько моральных сил уйдёт на борьбу за автономию; как подступиться к этой стороне его характера; как смириться с парой откровений, обрушившихся на меня.       Я не знал его отца и, по правде, никаких тёплых чувств к нему не испытывал — после рассказа тем более. Но он всё же был человеком. И меня куда больше тревожила та отстранённость, с которой Риддл произнёс, что допустил аварию. Это резко контрастировало с прежним: «…Диагноз был поставлен, но почти год я не решался отключать его…»       — Как думаешь, — после глотка пива посмотрел я на Кассандру, — если человек допускает событие, из-за которого страдает другой, а потом не решается отключить его от системы жизнеобеспечения — это муки совести?       — Почему бы тебе не задать этот вопрос ему, — в ответ улыбнулась она. — Тем более у тебя уже три сообщения от некоего Тома.       Я покосился на телефон — экран как раз гас.       Первое: «Как твоё самочувствие?»       Второе: «Знаю, что тебе нужно пространство, но вот. Помнишь его?» — и фото виноградника, где мы втроём пахали; узнал по дереву сбоку.       В груди что-то сладко и тягуче перевернулось. Я открыл третье: «Угощаю».       Смысл прояснился, когда бармен поставил передо мной безалкогольный коктейль, а перед Кассандрой — такой же, как у неё был до этого. Точнее, какой она успела допить, пока я читал.       — Вот о чём я, — повернул ей экран с этим ярким «угощаю» и постучал по стакану. — Тебе не кажется, что это… странное поведение?       И ведь появилось смутное ощущение, что он уже так делал: угощал меня и кого-то ещё.       — Полагаю, ему сообщил, где ты и с кем, тот сердитый прекрасный мужчина, — Кассандра кивнула куда-то в сторону.       Я посмотрел — никого знакомого.       Пока не дошло.       — Ты видела его? — спохватился тут же.       — Такого мощного, высоченного блондина со шрамом на щеке? — она выдохнула с улыбкой. — Да. И отвлекал он от себя внимание очень грамотно. Это и есть тот самый Нортон?       Вместо ответа я уронил голову на руки и потёрся лбом о предплечье.       — Познакомишь?       Уже бегу. Знать бы куда: я его ещё не видел. В отличие от неё.       — Мне кажется, что-то не так.       — Нерационально положительная оценка личностных качеств? — заговорила на другом языке Кассандра.       — Может, переведёшь?       — Я уже спрашивала, — дотронулась она до моего плеча, — вы немного… помешаны друг на друге — моя скромная оценка вашей психологически-эмоциональной созависимости. Если бы ты сказал: «Он мне разонравился. Он не тот, кем казался. Всё, финита ля комедия, отношения закончились» — это один разговор.       Её речь стала малость заторможенной, отчего своеобразная лекция звучала забавно.       — Он убийца? Ничего, с этим можно работать — вот это и есть нерационально положительная оценка, — продолжила она. — Другая тема. Вкупе с тем, что ты признавался: без него полгода будто и не жил. Вопрос простой: понимаешь ли ты, что выбора себе не оставляешь?       И Кассандра подтянула к себе новую порцию коктейля.       — И что бы это могло значить? — недовольно покосился я на неё.        — У тебя точно безалкогольное? — она крутанула трубочку. — Это значит, Гарри, что от него ты как «под кайфом». Ты помотаешь нервы — ему и себе — и придёшь к выводу: факты несущественны, с этим можно работать. Потому что ты на нём зациклен. Настолько, что даже потеря памяти не стала препятствием: повторяющиеся мысли о нём, страх быть отвергнутым, страх, что чужие чувства нереальны, — тревожность до тремора и гипервентиляции и прочее. Смею предположить, зацикленность обоюдна — поздравляю. Хуже, когда возникает сильная навязчивая потребность во взаимности: она и до греха доводит.       — Так, — протянул я со смешком, — ты хочешь сказать, что мы больны?       — Ну, отчасти да. Почти ОКР, сфокусированное на объекте любви.       — Конечный диагноз? — я облокотился на стойку, развернувшись к ней.       — Нет, конечно, — Кассандра закатила глаза. — Но если хотите, сходите на парную терапию: там вам всё аккуратно распишут.       — Я не думаю о нём прям постоянно.       — Ага… — насмешливо кивнула она. — И не фантазируешь.       — Не часами же!       — Ладно, признаю: вы лишь капельку больны, — рассмеялась она.       Похоже, выглядел я чересчур возмущённым.       — Сдаюсь, это всё чушь, — она хлопнула меня по руке. — Но ты ведь уже начинаешь торговаться с самим собой, чтобы быстрее осознать, переварить и принять его?       Ещё бы это было просто принять.       Будь дело только в ключах, но меня продолжали терзать новости о Риддле-старшем. С одной стороны — не жалко: за что боролся, на то и напоролся. С другой — всё же… всё же, блядь.       — И он снова тебе пишет, — кивнула на телефон Кассандра.       На этот раз пришло аудио.       Я сглотнул, запивая вязкость слюны всё ещё прохладным пивом.       — Потом послушаю, — отложил телефон.       — А если там что-то важное? — приподняла она бровь.       — Вряд ли пожар. Разве что он встал за плиту: Дельфини говорила, что Том готовить не умеет вообще, кроме угля для топки.       — Прям умиляюсь с того, как ты это говоришь, — растянула губы в улыбке Кассандра.       Поднявшаяся во мне волна скепсиса ударилась о её быстрое:       — Только не ворчи. Если девочка тебя не пугает, разве это не прекрасно?       — А с чего бы ей меня пугать?       — Гарри, — хохотнула она, — думаешь, чужие дети всем нравятся? Далеко не так. Их и собственные родители иногда не переносят. Ты ведь не мимо пробежал, поиграл — и пока. Ты влился в эту «семью»: принял, что девочка будет где-то рядом, что с её существованием надо считаться. И, между прочим, пока мы говорили, ты упомянул её раз десять — очень хороший показатель.       — Чувствую себя так, будто мне мозги уже второй час промывают, — хмыкнул я.       — Кто ещё поможет тебе всё по полочкам разложить, если не я? — Кассандра шутливо толкнула меня плечом.       Экран снова вспыхнул. На этот раз — от Тони:       «У меня завтра выходной. Если хочешь, можем где-нибудь пообедать».       Пообедать вряд ли успеем: я не знал, сколько протянется допрос — полчаса? два?       «Завтрак или ужин?» — тут же отправил я.       «Ужин — это ведь не намёк?» — прилетело мгновенно.       — Он ведь не сдался, Гарри, — раздался голос Кассандры над ухом.       Я не особо скрывал переписку от неё, печатая прямо на столе.       — Он шутит.       — А вот и нет.       — Шутит.       — Упрямец, — она чокнулась своим стаканом о мою кружку и пригубила.       «Просто я буду свободен утром и к вечеру», — набрал я.       «Тогда позавтракаем, если ты не против. Тут как раз открылось одно новое кафе».       Я был не против. Кассандра — явно да: поморщилась.       — Ну что? Какие ещё психологические пазлы ты сложишь?       — Никаких, — сипло протянула она. — Просто коктейль крепкий, — и кивком позвала бармена.       Я не успел заблокировать телефон, как пришло от Тома:       «Если собираешься меня игнорировать, как летом, будь готов к последствиям».       — Он мне ещё и угрожает, — буркнул я.       «Я умру от тоски», — пришло следом.       Утрированно трагическое сообщение, от которого, тем не менее, меня передёрнуло. Что-то смутное, едва уловимое, за что я зацепился и что так и не смог вспомнить; болезненное, поселившееся в горле комом, а в желудке тяжестью. Оно заскребло, расползаясь по жилам адреналином, а вместе с тем и блядским страхом.       Меня начало мутить. Холод стянул кожу, на лбу выступила испарина. Казалось, рубашка прилипла к спине за те три секунды, пока я потерялся в этом сраном вареве эмоций.       — Гарри, — тревожно позвала Кассандра.       Я посмотрел на неё невидящим взглядом; губы у неё шевелились, и только через миг я разобрал, что она твердит одно и то же:       — Давай отпустишь кружку и сделаешь вдох. Давай?.. Отпускаем кружку. Делаем вдох.       Вдохнуть я не смог — лёгкие будто сжались в кулак.       — Посмотри на меня, — попросила она.       Я посмотрел. Кассандра произнесла медленно, нараспев:       — Вдыхаем вместе. Вот так.       Мы вдохнули. Она — глубоко, я — коротко и сдавленно. Второй вдох вышел чуть длиннее. На третьем накрыло… и отпустило.       — Нет, милый, — покачала она головой, строго глядя после короткой паузы, — с этим определённо надо что-то делать.       — С чем? — хрипло спросил я.       В ушах всё ещё шумело, сердце бешено колотилось; меня потряхивало.       — У тебя только что была паническая атака.       Телефон завибрировал — на экране высветился входящий.        Похоже, кое-кому уже доложили.