Потерянное время Оминиса Мракса

      Мы переступили порог, и тяжелая дубовая дверь за нашими спинами закрылась сама собой, словно старый особняк, признав нас своими, окончательно отрезал от внешнего мира. Внутри всегда было немного темнее, чем снаружи. Толстые каменные стены, возведенные несколько веков назад, надежно хранили прохладу и полумрак, а высокие стрельчатые окна были затянуты тончайшими кружевными шторами, сквозь которые осеннее солнце проникало лишь бледными серебристыми полосами.       Оминис остановился почти сразу, и я вдруг поняла, что он прислушивается. В доме не было той тяжелой настороженной тишины, о которой он рассказывал, вспоминая поместье Мраксов. Здесь тоже поскрипывали старые балки, шелестели страницы забытых на столике книг, где-то наверху лениво тикали старинные часы, но все эти звуки складывались в удивительно живую мелодию дома, который не хранил своих обитателей в плену, а просто берег их.       Широкий холл был освещен высоким камином, в котором уже потрескивали поленья. Над каминной полкой висел старинный портрет моих прапрадеда и прапрабабушки. Они, как обычно, делали вид, что читают, но я прекрасно знала: стоит нам подняться на второй этаж, как они начнут обсуждать нашего гостя так громко, что их будет слышно через три комнаты. На полу лежал мягкий темный ковер, на нем обожал спать наш пес Бобби, а вдоль стен тянулись высокие книжные шкафы из светлого дуба. Папа всегда говорил, что библиотека начинается еще в прихожей, потому что хорошие книги должны встречать человека с самого порога. Между шкафами стояли узкие столики с серебряными подсвечниками, старинные глобусы звездного неба и несколько необычных артефактов под стеклянными колпаками. Один из них представлял собой маленькую модель солнечной системы, где планеты двигались по своим орбитам без всяких чар уже несколько сотен лет. Другой был похож на старые песочные часы, только вместо песка внутри медленно текла серебристая светящаяся пыль.       Я заметила, что Оминис слегка повернул голову в их сторону.       — Они безопасны, — тихо сказала я. — По крайней мере, папа так утверждает.       — А ты ему не веришь?       — Я выросла в доме исследователя Отдела тайн. Здесь никогда нельзя быть уверенной до конца.       Мама тихо рассмеялась, а отец, который шел чуть впереди, даже не обернулся.       — Недоверие к экспериментальной магии — полезная привычка, Ровена. Рад, что ты ее сохранила.       Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Ее деревянные перила были такими старыми, что казалось, будто их отполировали прикосновения нескольких поколений семьи. Высокие окна на лестничной площадке выходили в сад. Сквозь стекла было видно старые яблони, уже почти потерявшие листву, темную линию леса, за которым медленно собирались низкие дождевые облака и несколько круглых столиков из белого дерева, за которыми по утрам мама любила пить кофе, читая газету, а по вечерам отец что-то чинил или просто читал книги.       Коридор второго этажа был длинным и слегка изогнутым, словно дом достраивали не один раз. На стенах висели старые акварели с изображением поместья в разные века. На одной из них башня восточного крыла была еще совсем новой, без плюща, а перед главным входом стояли люди в одеждах такой давности, что даже я не всегда могла определить эпоху.       Отец остановился почти в самом конце коридора.       — Мы решили, что мистеру Мраксу будет удобнее здесь, — спокойно сказал он, открывая дверь справа. — Эта комната редко используется, но, надеюсь, она покажется вам достаточно уютной.       Я невольно улыбнулась. Моя комната была напротив.       Эта спальня всегда считалась гостевой, хотя на самом деле мама тайно называла ее «комнатой путешественников». Здесь всегда останавливались люди, которым предстояло изменить что-то в своей жизни.       Комната была просторной и удивительно светлой. Высокое окно почти во всю стену выходило на старый лес, и серые ветви деревьев казались продолжением узоров на тяжелых бархатных шторах. У дальней стены стояла широкая кровать из темного орехового дерева с высоким резным изголовьем, украшенным переплетающимися ветвями тиса и омелы. Рядом располагался старинный письменный стол, заваленный чистыми листами пергамента и несколькими новыми перьями, словно дом заранее догадался, что его гостю может понадобиться записывать свои мысли.       Возле окна стояло глубокое кресло с мягкой темно-зеленой обивкой, а рядом с ним высокий книжный шкаф. Я хорошо знала его содержимое. Мама всегда оставляла здесь романы, сборники сказок и книги по истории магии, считая, что гостям не стоит сразу попадаться на глаза труды по хронологии временных аномалий, которыми была заполнена половина библиотеки.       Но больше всего мне нравился потолок. Он был расписан так, что напоминал осеннее ночное небо. Днем рисунок почти не выделялся, зато вечером маленькие серебряные звезды начинали едва заметно мерцать.       Оминис осторожно сделал несколько шагов внутрь.        — Здесь... спокойно, — тихо сказал он после долгого молчания.       Я посмотрела на него и вдруг подумала, что он впервые за все время с момента своего появления перестал выглядеть человеком, который каждую минуту ждет новой беды.       — Комната Ровены напротив, — неожиданно заметила мама, обращаясь к Оминису. — Думаю, вам обоим будет удобно, если понадобится что-нибудь обсудить до обеда.       Я почувствовала, как щеки начинают предательски гореть.       — Мама...       — Что? — совершенно невинно спросила она. — Вы же приехали заниматься исследованиями.       Отец тихо кашлянул, удивительно успешно скрывая улыбку.       — Именно исследованиями, Элеонора.       Я бросила на них обоих самый выразительный взгляд, на который была способна, и поспешно открыла дверь напротив.       Моя спальня совсем не походила на гостевую. Она была слишком... моей.       Светлые стены почти полностью скрывались за книжными полками. На широком подоконнике лежала стопка недочитанных романов и несколько выпусков старых газет, которые я зачем-то хранила с первого курса. У стены стоял письменный стол, заваленный конспектами, черновиками статей, раскрытыми атласами и пергаментами с пометками к ЖАБА. Над ним висела большая карта магической Британии, испещренная цветными отметками и маленькими приколотыми записками.       Кровать с резным деревянным балдахином была застелена темно-зеленым покрывалом, а рядом на старом кресле лежал забытый шарф Слизерина. Возле окна стояла клетка, где когда-то жил мой филин, пока окончательно не решил, что свободная жизнь в совятне Хогвартса нравится ему гораздо больше.       Через приоткрытое окно доносился запах мокрой листвы и яблоневого сада. Ветер тихонько перебирал тонкие занавески, и они колыхались так легко, будто по комнате бесшумно проходил невидимка.       Я вдруг поймала себя на мысли, что впервые смотрю на эту комнату глазами другого человека. И мне стало ужасно любопытно, какой она покажется Оминису. Он стоял в дверях своей спальни, не заходя внутрь. Нас разделял только узкий коридор, несколько шагов и полоска старого ковра между двумя дверями.       — Значит, напротив? — тихо спросил он.       — Да, — улыбнулась я.       Мама мягко коснулась моего плеча.       — Разбирайте вещи, — сказала она уже совсем другим, домашним голосом. — После дороги вам нужно немного отдохнуть. Обед будет через час.       Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась и посмотрела сначала на меня, потом на Оминиса.       — И пожалуйста, — добавила она с едва заметной улыбкой, — постарайтесь до обеда не искать приключений. Мы с Теодором очень хотели бы провести этот день спокойно.       Я тихо рассмеялась.       — Обещаю, мам.       Отец бросил на нас обоих долгий внимательный взгляд. После этого они с мамой ушли вниз по лестнице. Их шаги постепенно стихли где-то на первом этаже, смешавшись с тихим потрескиванием камина и едва слышным шелестом старого дома.       Я занесла сумку в комнату, но не спешила закрывать дверь.       Напротив, в полутени своей спальни, стоял Оминис. Он тоже не уходил. И в этот странный миг мне вдруг показалось, что весь огромный старый особняк — со всеми его башнями, бесконечными книгами, забытыми семейными тайнами и портретами давно умерших предков — затаил дыхание и молча наблюдает за двумя дверями, оставшимися открытыми друг напротив друга.       Я занесла сумку в комнату, но не спешила закрывать дверь.       Несколько секунд мы просто молчали.       — О чем ты задумалась? — тихо спросил Оминис.       Я улыбнулась.       — Пытаюсь представить, каким тебе кажется это место.       Он слегка повернул голову, словно прислушиваясь не только ко мне, но и ко всему дому вокруг.       — Оно... совсем не похоже на то, что я ожидал.       — Это плохо?       — Нет, — почти сразу ответил он. — Просто раньше я думал, что все старые чистокровные поместья одинаковые. Темные коридоры, тяжелые портреты, книги, к которым запрещено прикасаться, и люди, которые боятся сказать лишнее слово.       Он ненадолго замолчал, а потом очень тихо добавил:       — А у вас здесь пахнет яблоками, свежим хлебом и чернилами. И никто не боится смеяться.       Я почувствовала, как внутри стало удивительно тепло.       Наверное, именно поэтому я так любила возвращаться домой. Здесь никогда не приходилось притворяться кем-то другим.       Я прислонилась плечом к дверному косяку и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь еще шире.       — Знаешь, — сказала я, — в детстве я была уверена, что этот дом живой.       — Почему?       — Потому что он всегда скрипел по-разному. Если я возвращалась из школы грустной, где-нибудь обязательно открывалось окно, и мама находила меня в саду. Если я не могла уснуть, ветер начинал шуметь в яблонях прямо под моим окном. А когда папа работал ночами в библиотеке, часы на лестнице всегда вдруг начинали идти тише, чтобы ему не мешать.       Я ожидала, что он рассмеется. Но Оминис остался совершенно серьезным.       — Возможно, ты была права.       — Ты действительно думаешь, что дома могут быть живыми?       Он едва заметно улыбнулся.       — После того как меня перенесло в будущее на сто тридцать три года древним артефактом, я стараюсь не спорить с необычными вещами.       Я тихо рассмеялась.       — Это очень разумная позиция.       — Благодарю.       Снова повисло молчание. Оно было таким спокойным, что мне вдруг совершенно расхотелось уходить к себе. Я смотрела на Оминиса через узкий коридор, освещенный мягким осенним светом, и неожиданно подумала, что еще неделю назад даже не подозревала о существовании этого человека. А теперь мысль о том, что он может оказаться далеко, казалась почти невыносимой.       Наверное, я слишком долго молчала, потому что Оминис вдруг негромко произнес:       — Спасибо.       — За что?       Он не сразу ответил.       — За то, что привела меня сюда.       Я хотела сказать, что это было случайностью, что всему виной странный артефакт, древнее пророчество и невероятное стечение обстоятельств. Но не смогла.       Где-то глубоко внутри я уже переставала верить в случайности.       — Это мой дом, — тихо сказала я. — Значит... теперь здесь рады и тебе.       На его лице появилось такое удивленное и одновременно мягкое выражение, что у меня вдруг сбилось дыхание. Он ничего не ответил, только едва заметно коснулся кончиками пальцев дверного косяка, словно пытаясь убедиться, что все происходящее ему не снится. И именно в этот момент где-то внизу громко хлопнула дверь кухни, а вслед за ней раздался голос мамы:       — Ровена! Если вы с мистером Мраксом уже закончили стоять в коридоре и изучать архитектуру, то можете хотя бы разобрать вещи!       Я невольно рассмеялась и прикрыла лицо ладонью.       — Кажется, мама решила, что мы слишком увлеклись исследованиями.       Оминис тихо усмехнулся. Его улыбка была совсем легкой, но я уже знала: именно такой она становится тогда, когда он забывает о своих страхах.       — Тогда, наверное, не стоит заставлять миссис Нотт ждать.       Я кивнула и наконец шагнула в свою комнату. Но прежде чем закрыть дверь, не удержалась и обернулась.       Оминис все еще стоял напротив.       И мысль о том, что этой ночью между нами будет всего несколько шагов старого коридора и две незапертые двери, показалась мне удивительно правильной.       Он слегка повернул голову в мою сторону.       — Ты улыбаешься, — тихо сказал он.       Я невольно коснулась пальцами губ.       — Разве?       — Да.       Мне захотелось спросить, откуда он знает. Потом я вспомнила, что за последние дни успела убедиться: отсутствие зрения не мешает ему замечать вещи, которые остальные обычно упускают.       — Просто… — я замялась, — просто мне странно видеть тебя здесь.       — В твоем доме?       — В моей жизни, — честно призналась я раньше, чем успела подумать.       Повисла короткая тишина. Где-то внизу хлопнула дверь, тихо звякнула посуда, и из первого этажа донесся знакомый аромат корицы и свежей выпечки. Обычные домашние звуки, сопровождавшие меня всю жизнь, сейчас казались почти нереальными.       Оминис ничего не ответил, только его лицо стало удивительно серьезным.       — Мне тоже, — наконец произнес он едва слышно. — Иногда мне кажется, что я все еще сплю. Что сейчас проснусь в слизеринской спальне и пойму, что никакого будущего не существует. Ни этого дома, ни твоей семьи… ни тебя.       У меня вдруг защемило сердце от того, с какой тихой обреченностью он это сказал.       — Тогда хорошо, что это не сон, — попыталась улыбнуться я. — Потому что иначе тебе никогда не удалось бы попробовать мамин пирог.       На этот раз он тихо рассмеялся, и напряжение, незаметно сковавшее нас обоих, немного отступило.       — Через час? — спросил он.       — Через час, — кивнула я. — И если ты захочешь что-нибудь спросить… или просто не захочешь сидеть один…       Я не договорила, потому что внезапно поняла, как именно звучит мое предложение.       Но Оминис, кажется, понял его совсем иначе. Или сделал вид, что понял иначе.       — Тогда я просто постучу в дверь напротив.       Я улыбнулась.       — А я открою.       Только после этого мы наконец разошлись по своим комнатам.

***

      Час пролетел незаметно.       Я успела разобрать вещи, переодеться в домашнее темно-зеленое платье и даже безуспешно попытаться привести в порядок письменный стол, который после нескольких минут уборки выглядел еще более хаотично, чем раньше. Устав, я подошла к окну. Старые яблони тихо качались под ветром, а за ними темнел лес, где, как рассказывала мама, когда-то проходила одна из древних дорог друидов.       Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть.       — Ровена? — послышался голос отца. — Мы ждем вас к обеду.       Я быстро вышла в коридор и почти одновременно с этим открылась дверь напротив. Оминис тоже успел переодеться. Его дорожная мантия исчезла, уступив место простой темной одежде, и сейчас он выглядел гораздо моложе и спокойнее, чем утром. Он слегка повернул голову, словно почувствовав мое появление.       — Кажется, нас приглашают на очень важное исследование, — тихо сказала я.       — Судя по запаху, исследование будет связано с кулинарией.       Я не удержалась от смеха.       — Поверь, это одна из самых серьезных наук в нашем доме.       Мы вместе спустились по лестнице. Старые ступени негромко поскрипывали под ногами, а золотистый свет ламп ложился на деревянные панели стен мягкими пятнами. Дом постепенно оживал к вечеру. На портретах переговаривались предки, где-то далеко лениво мяукнул кот мамы — огромный серый Мерлин, а из приоткрытой двери библиотеки доносился запах старой бумаги и сухих трав, которые отец зачем-то хранил между страницами особенно древних рукописей.       Столовая находилась в западном крыле дома. Это была одна из самых красивых комнат особняка. Высокие окна почти до самого пола выходили в сад, где уже сгущались сумерки, а вдоль стен тянулись темные дубовые панели, украшенные тонкой резьбой в виде ветвей омелы и дубовых листьев. Под потолком висела старая бронзовая люстра, в которой вместо свечей мерцали маленькие магические огоньки, похожие на пойманных светлячков.       Посреди комнаты стоял длинный овальный стол, накрытый белой льняной скатертью. Мама никогда не любила показную роскошь, поэтому вместо тяжелого серебра и фамильных сервизов, которыми так гордились многие чистокровные семьи, на столе стояла простая светлая посуда с тонким зеленым орнаментом.       От одного взгляда на обед у меня сразу потеплело на душе.       В центре стола стояло большое блюдо с запеченной уткой, окруженной маленьким картофелем и веточками розмарина. Рядом исходил ароматным паром густой тыквенный суп со сливками, который мама, вместе с нашим домовым эльфом Поппи, готовила каждую осень, когда в саду созревали последние тыквы. На деревянных досках лежал еще теплый хлеб с хрустящей корочкой, стояли миски с тушеными овощами, сыром и зеленью, а в небольшом глиняном кувшине поблескивал домашний яблочный сидр без капли алкоголя — любимый напиток отца.       И конечно же, на подоконнике уже остывал большой яблочный пирог, посыпанный корицей.       Я краем глаза посмотрела на Оминиса. Он едва заметно улыбнулся.       — Теперь я понимаю, почему ты не позволила мне заранее впасть в отчаяние.       — Я же говорила, — с самым серьезным видом ответила я. — У нас были важные причины сохранять оптимизм.       Мама тихо рассмеялась и жестом пригласила нас к столу.       Отец занял свое привычное место во главе стола, мама села рядом с ним. Мы с Оминисом оказались напротив друг друга. Я вдруг подумала, что все происходящее кажется удивительно правильным. Будто именно так все и должно было быть.       Несколько минут разговор шел о самых обычных вещах. Мама расспрашивала меня о занятиях, жаловалась, что в этом году яблони поздно начали плодоносить, а отец внимательно слушал, время от времени задавая короткие вопросы о Хогвартсе и профессорах, но я слишком хорошо знала папу. Он никогда не начинал серьезные разговоры сразу. Это случилось только тогда, когда тарелки почти опустели, а дом окончательно погрузился в уютную тишину.       Отец аккуратно отложил столовые приборы и посмотрел сначала на меня, потом на Оминиса.       — Думаю, пришло время рассказать вам, почему профессор Макгонагалл упомянула Отдел тайн.       Я невольно выпрямилась.       — Папа…       Он едва заметно улыбнулся.       — Большую часть своей жизни я занимался не пророчествами и даже не древними артефактами, как тебе всегда казалось. Моя основная работа связана с исследованиями времени.       Оминис замер.       — Маховиков времени? — очень тихо уточнил он.       Отец кивнул.       — В том числе. После войны Министерство решило, что подобные артефакты слишком опасны, чтобы их просто уничтожить или забыть. Большинство известных маховиков были утрачены, но их устройство продолжали изучать. Не для того, чтобы вновь использовать, а чтобы понять саму природу временной магии.       Он замолчал, словно подбирая слова.       — Долгое время считалось, что маховик способен вернуть человека лишь на несколько часов назад. Позже появились теории о более дальних переходах, но все они упирались в одну и ту же проблему. Время… не любит, когда его тревожат. Чем дальше путешественник пытается уйти от собственной эпохи, тем сильнее сама магия стремится вернуть все на свои места.       Я внимательно смотрела на отца. Он редко рассказывал о своей работе, и сейчас в его голосе звучало то особенное спокойствие, которое появлялось у него только во время лекций или сложных исследований.       — За последние двадцать лет, — продолжил он, — мы пришли к выводу, что маховик не столько переносит человека, сколько прокладывает очень хрупкий мост между двумя точками времени. И этот мост почти невозможно удерживать долго. Именно поэтому классические маховики позволяют путешествовать лишь на короткие промежутки.       — Но Оминис оказался здесь, — тихо сказала я.       Отец медленно перевел взгляд на него.       — Именно это меня и беспокоит.       В комнате стало очень тихо. Даже поленья в камине словно перестали потрескивать.       — Если верить всему, что вы мне рассказали, — негромко произнес папа, — то артефакт Корвина Мракса работает совсем не так, как любой известный нам маховик времени. Он не просто переместил человека на сто тридцать три года вперед. Он сделал это без разрушения временной линии, без очевидных парадоксов и… что самое странное… словно заранее знал точку назначения.       Он ненадолго замолчал и провел пальцами по краю бокала.       — Несколько лет назад мне попался один очень древний манускрипт. Он был гораздо старше первых известных маховиков и описывал теоретическую возможность создания так называемого «якоря времени». Артефакта, который привязывается не к месту и не к дате, а к конкретному человеку.       Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Отец заметил мое замешательство.       — Тогда я решил, что это всего лишь красивая легенда. Но теперь… — он перевел взгляд на Оминиса, — теперь я уже не уверен.       Оминис сидел неподвижно, слегка опустив голову. Его пальцы крепко сжимали вилку, но голос, когда он заговорил, оставался удивительно спокойным.       — Вы думаете, что мой предок действительно мог создать такой артефакт?       Отец ответил не сразу. В стеклах отражались огоньки люстры, и казалось, будто за ними больше нет ни сада, ни старого леса — только бесконечная темнота.       — Я думаю, мистер Мракс, — тихо произнес он, — что ваш предок понимал о природе времени гораздо больше, чем современные исследователи. И если это действительно так… значит, он создавал не средство путешествия.       Он сделал короткую паузу.       — Он создавал способ однажды привести вас туда, где вы будете в безопасности.       Я машинально перевела взгляд на Оминиса. Он словно почувствовал это и тоже чуть повернул голову в мою сторону. И в этот миг мне вдруг показалось, что слова древнего пророчества, разговоры о судьбе, артефактах и столетиях ожидания исчезли, растворились где-то за стенами старого дома. Осталось только странное, почти невозможное чувство, что среди всех бесконечных дорог времени одна все-таки привела нас именно сюда — за этот стол, в этот тихий осенний вечер, где между двумя местами напротив лежала всего лишь узкая полоска белой скатерти, которую хотелось преодолеть одним движением руки.       В камине негромко потрескивали дрова, а где-то за высокими окнами старого дома ветер качал ветви яблонь, заставляя их тихо скрестись о стекла, будто сам осенний сад хотел подслушать разговор, который не должен был состояться еще очень долго.       Я опустила взгляд на свою тарелку, хотя аппетит исчез окончательно. Слова отца никак не выходили у меня из головы.       Он создавал способ однажды привести вас туда, где вы будете в безопасности.       Я слишком хорошо знала папу, чтобы принять это за красивую метафору. Он никогда не любил громких фраз и не строил догадок, пока не был уверен хотя бы в половине своих выводов. Если он сказал такое, значит, действительно видел в этой истории нечто, чего пока не замечали мы.       — Но ведь это невозможно, — тихо сказала я, нарушая затянувшееся молчание. — Даже если представить, что Корвин Мракс сумел создать нечто подобное... как можно привязать магию времени к человеку, которого еще не существует?       Отец слегка переплел пальцы и задумчиво посмотрел на огонь.       — В Отделе тайн существует одна старая теория, — медленно произнес он. — Ее почти никто не воспринимает всерьез, потому что доказать ее невозможно. Согласно ей, время не является прямой линией. Оно скорее напоминает огромное переплетение нитей, где прошлое, настоящее и будущее постоянно соприкасаются друг с другом. Некоторые события настолько важны, что становятся своеобразными узлами, вокруг которых выстраиваются остальные.       — И ты думаешь, что мы… такой узел? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Я думаю, — отец внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Оминиса, — что с того момента, как мистер Мракс оказался в нашем времени, отрицать такую возможность было бы слишком самонадеянно.       Мама, до этого молча слушавшая разговор, тихонько поставила чашку на блюдце.       — Теодор, — мягко сказала она, — мне кажется, ты забываешь, что перед тобой сейчас не коллеги из Отдела тайн, а двое детей, которые и без того пережили слишком многое за последнюю неделю.       Отец слегка улыбнулся.       — Ты права, дорогая.       Он посмотрел на Оминиса уже совсем иначе — не как исследователь на необычный феномен, а как человек, который вдруг увидел перед собой очень уставшего мальчишку.       — Простите меня. Профессиональная привычка. Когда всю жизнь пытаешься понять природу времени, трудно удержаться от соблазна начать рассуждать вслух.       — Нет, — неожиданно тихо ответил Оминис. — Не извиняйтесь.       Он говорил спокойно, но я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали край салфетки.       — Всю последнюю неделю мне казалось, что только мы с Ровеной пытаемся разобраться в том, что произошло. В моем времени никто не смог бы даже представить подобное. Если честно… — он запнулся, словно ему было трудно произнести следующие слова, — мне легче от того, что кто-то еще считает это возможным.       В глазах мамы мелькнула едва заметная грусть.       — Ты очень долго был один, да, милый?       Оминис ответил не сразу.       — Наверное… да.       Этого короткого слова оказалось достаточно. В нем было столько усталости, что у меня вдруг болезненно сжалось сердце. Я вспомнила его рассказы о доме Мраксов, о бесконечных темных коридорах, о взрослых, которые учили детей бояться будущего, о семейных тайнах, которые были важнее обычной человеческой привязанности.       И вдруг поняла, что сейчас он сидит за столом в чужом доме, среди чужой семьи, в мире, которого для него вообще не должно было существовать. И все равно выглядит спокойнее, чем тогда, в Хогвартсе.       Наверное, именно поэтому я осторожно потянулась через стол и коснулась кончиками пальцев его руки. Наши ладони соприкоснулись и мне показалось, что это прикосновение оказалось громче любого сказанного слова. Оминис мягко переплел свои пальцы с моими.       Мама сделала вид, что очень заинтересовалась чайником. Отец задумчиво посмотрел в окно. Я была почти уверена, что они оба все заметили, но ни один из них не сказал ни слова.       Оминис слегка повернул голову в мою сторону.       — Спасибо, — очень тихо произнес он.       Я быстро убрала руку, чувствуя, как щеки снова начинают гореть.       — Это… это ничего.       — Нет, — так же тихо ответил он. — Для меня это очень много значит.       Я поспешно потянулась к чашке с чаем, надеясь, что полумрак столовой надежно скроет мое смущение. К счастью, отец решил вернуть разговор в более безопасное русло.       — Есть еще одна причина, по которой я хотел, чтобы вы приехали именно сейчас, — сказал он. — После обеда я покажу вам библиотеку. Там хранится часть моего рабочего архива и несколько копий документов, которые никогда не покидали Отдел тайн.       Я удивленно подняла голову.       — Ты принес домой министерские документы?       — Не оригиналы, — невозмутимо поправил отец. — Лишь разрешенные копии и мои собственные заметки. Кроме того… — он на мгновение замолчал, — среди бумаг есть кое-что, найденное около десяти лет назад при разборе архива одной старой чистокровной семьи.       — Какой? — одновременно спросили мы с Оминисом.       Отец внимательно посмотрел на него.       — Мраксов.       Оминис побледнел.       — Что именно нашли?       — Несколько писем, не представляющих особой исторической ценности, пару записей по алхимии… и один очень странный лист пергамента без подписи. Его текст сохранился лишь частично. Большая часть была повреждена временем или каким-то старым заклинанием. Но одна фраза уцелела полностью.       В обеденной снова стало тихо. Даже мама перестала убирать посуду и внимательно посмотрела на мужа.       Отец медленно произнес:       — Когда юный наследник отвернется от традиций своего рода, Мраксы потеряют власть над тем, что им принадлежало веками.       Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Оминис сидел совершенно неподвижно.       — Вы уверены? — почти шепотом спросил он.       — Абсолютно.       Он посмотрел сначала на меня, потом на Оминиса, и в его спокойных голубых глазах впервые за весь вечер мелькнула настоящая тревога.       — Теперь мне начинает казаться, что кто-то несколько столетий назад очень тщательно подготовил цепочку событий, конец которой мы сейчас наблюдаем. И, боюсь, библиотека даст нам куда больше вопросов, чем ответов.       Мама поднялась из-за стола и с привычной мягкостью продолжила собирать посуду. Домовой эльф Поппи осторожно принимала ее. Я дружелюбно подмигнула, и Поппи хихикнула.       — Тогда вопросы подождут еще хотя бы полчаса, — решительно сказала мама. — Никто не отправляется искать древние семейные тайны без десерта.       Она поставила перед нами большой яблочный пирог, и по комнате сразу разлился теплый запах корицы, ванили и печеных яблок.       Я невольно улыбнулась.       — Я же говорила, что ради него стоит бороться с судьбой.       Оминис тихо рассмеялся.       — Похоже, ты была права.       Мама ловко разрезала пирог и положила каждому по большому куску. Когда тарелка оказалась перед Оминисом, он на мгновение замер, словно не веря, что все это происходит на самом деле.       Потом осторожно попробовал первый кусочек. Я внимательно следила за выражением его лица.       Он прожевал, немного помолчал, а потом с совершенно серьезным видом сказал:       — Кажется, теперь я окончательно понял, почему артефакт выбрал именно тебя.       Я удивленно моргнула.       — Потому что согласно пророчеству, я должна была защитить тебя?       Он едва заметно улыбнулся.       — Нет. Потому что ни одна магия не смогла бы пройти мимо дома, где пекут такой пирог.       Я тихо рассмеялась, а мама победно посмотрела на отца.       — Вот видишь, Теодор. Я всегда говорила, что хорошая выпечка способна изменить ход истории.       Отец покачал головой, скрывая улыбку.       — В таком случае, дорогая, мне придется пересмотреть все свои научные труды. Возможно, главный секрет путешествий во времени все эти годы находился вовсе не в Отделе тайн, а в твоих руках.       Впервые с того момента, как Оминис появился в моей жизни, мне вдруг захотелось остановить время. Хотя бы на один такой вечер. Ведь где-то глубоко внутри я уже начинала понимать одну очень простую и очень опасную вещь.       Если однажды ему действительно придется вернуться в свое столетие, этот старый дом опустеет совсем не потому, что в нем станет на одного гостя меньше. Просто вместе с ним исчезнет ощущение, что судьба — какой бы странной и древней она ни была — хотя бы ненадолго позволила мне заглянуть в собственное будущее. И в этом будущем рядом с собой я все чаще видела именно его.

***

      После обеда библиотека встретила нас той особенной тишиной, которая бывает только в домах, где книги жили дольше нескольких поколений хозяев. Она занимала почти все восточное крыло первого этажа и когда-то, по словам папы, была тремя отдельными комнатами. Но один из моих предков решил, что стены лишь мешают хорошей библиотеке, и однажды ночью попросту убрал их при помощи магии. С тех пор под высоким сводчатым потолком тянулись бесконечные ряды дубовых стеллажей, соединенных узкими галереями и лестницами на подвижных рельсах.       В камине уже горел огонь. Его теплый свет отражался в стеклянных дверцах старых шкафов, скользил по золотым корешкам фолиантов и выхватывал из полумрака десятки странных предметов: астролябии, древние компасы, серебряные сферы с выгравированными рунами и несколько закрытых шкатулок, на которых отец всегда ставил защитные чары.       Здесь пахло старой бумагой, древесной смолой и сухими травами. Между страницами особенно древних книг мама действительно раскладывала лаванду и полынь, чтобы отпугивать книжных вредителей. В детстве я была уверена, что именно так и пахнет настоящая магия.       Оминис остановился у самого входа и глубоко вдохнул.       — Чернила, кожа… и немного мяты, — тихо сказал он. — Никогда бы не подумал, что библиотека может пахнуть так.       — Это потому что папа хранит гербарии вместе с рукописями, — с улыбкой ответила я. — Мама уже много лет пытается убедить его, что это варварство.       — Это не варварство, — совершенно серьезно возразил отец, подходя к одному из дальних шкафов. — Это оптимизация пространства.       Я тихо фыркнула.       — Вот именно так он объясняет вообще все свои решения.       Папа только невозмутимо пожал плечами и коснулся палочкой резного замка на старом секретере. Послышался тихий щелчок. Несколько защитных рун на поверхности дерева вспыхнули бледно-голубым светом и медленно погасли.       — Большинство интересных документов я предпочитаю держать отдельно, — пояснил он. — Некоторые бумаги обладают неприятной привычкой исчезать именно тогда, когда становятся особенно важными.       Он извлек из ящика плоскую деревянную коробку, аккуратно поставил ее на большой круглый стол в центре библиотеки и жестом пригласил нас подойти.       Мы с Оминисом почти одновременно сделали шаг вперед.       Внутри лежало несколько старых пергаментов, аккуратно перевязанных выцветшей темно-зеленой лентой. Бумага потемнела от времени, края кое-где были опалены, словно их коснулось старое заклинание.       Отец осторожно снял ленту и достал самый маленький лист.       — Вот он.       Он положил пергамент на стол.       Даже мне было видно, что большая часть текста безвозвратно утрачена. Чернила расплылись, некоторые строки словно были стерты намеренно, а в правом углу темнело круглое пятно, похожее на след от пролитого зелья. Лишь одна фраза, расположенная почти в центре листа, сохранилась удивительно хорошо.       «Когда юный наследник отвернется от традиций своего рода, Мраксы потеряют власть над тем, что им принадлежало веками».       Несколько секунд никто не произносил ни слова. Оминис медленно провел кончиками пальцев над пергаментом, не касаясь его.       — Здесь… очень старая магия, — негромко сказал он. — Я чувствую остаточный след. Такие чары использовали в нашем доме для семейных документов.       Я удивленно посмотрела на него.       — Ты можешь это определить?       Он слегка кивнул.       — Некоторые заклинания ощущаются почти так же отчетливо, как запахи или звуки. Эта магия мне знакома.       Отец внимательно наблюдал за ним.       — Когда этот лист попал в Министерство, специалисты решили, что перед ними фрагмент пророчества. Но официального подтверждения не нашли. В архиве Отдела тайн нет записей о прорицателе с подобными словами.       Я снова перечитала строчку.       — «Отвернется от традиций своего рода…» Это ведь может означать что угодно.       — Может, — согласился отец. — Если бы не одно обстоятельство.       Он вытащил из коробки еще один документ — тонкий лист с аккуратным почерком.       — Это описание находки, составленное сотрудником архива. Пергамент обнаружили в кабинете главы семьи Мраксов, в потайном отделении письменного стола. И лежал он не один.       — А с чем? — спросила я.       Теодор поднял взгляд на Оминиса.       — С личными записями вашего отца.       Я увидела, как Оминис вздрогнул.       — Моего… отца?       — Да. Большинство бумаг не сохранилось. Но исследователи отметили: почерк коротких пометок на обороте этого листа полностью совпадал с почерком владельца кабинета.       Оминис медленно опустил голову.       — Значит… это не древнее пророчество, которое передавалось в семье веками.       Отец отрицательно покачал головой.       — Думаю, нет.       — Тогда что это? Отец ненадолго задумался.       — Мне кажется, однажды ваш отец услышал предсказание. Возможно, от настоящего прорицателя. Возможно… при других обстоятельствах. И записал его для себя.       Я перевела взгляд на пергамент.       — Но зачем прятать такую запись? — И вдруг сама же ответила раньше остальных. — Потому что он ей поверил.       Отец молча кивнул. Оминис стоял неподвижно. Я знала его уже достаточно хорошо, чтобы заметить, как сильно он напряжен. Его правая рука чуть сжалась в кулак, а лицо стало непривычно бледным.       — Думаю, я понимаю, о каких именно традициях здесь говорится— очень тихо произнес он. — В нашем доме очень любили непростительные заклятия. И часто применяли их против беззащитных и тех, кто не мог дать отпор. Я был против этого. И за это меня презирали. Я отказывался от традиций своей семьи.       Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что Оминис только что сказал. Тяжело сглотнув, я сказала:       — Возможно, именно поэтому он никому и не показал эту запись. Если он не хотел, чтобы остальные узнали…       Оминис медленно покачал головой.       — Нет. Ты не понимаешь. Если бы он действительно услышал такое предсказание… он бы испугался.       Я удивленно посмотрела на него.       — Испугался?       Он горько усмехнулся.       — Ты не знала моего отца. Для него традиции рода были важнее всего. Он был уверен, что сила семьи держится на том, что каждое поколение повторяет путь предыдущего. Если бы кто-то сказал ему, что однажды наследник отвернется от этих традиций… он воспринял бы это как угрозу всему, во что верил.       Я снова взглянула на пергамент.       — «Мраксы потеряют власть над тем, что им принадлежало веками…»       Слова вдруг обрели совсем другой смысл.       — Он думал не о деньгах или поместье, — тихо сказала я. — Он думал об артефакте.       Отец резко поднял голову.       — Продолжай.       — Если этот артефакт… действительно был главным секретом семьи, то для них он и был тем, что принадлежало им веками. Их наследием и властью.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — А «юный наследник», который отвернется от традиций… это…       — Я, — закончил за меня Оминис.       Он произнес это спокойно.       — Я отказался использовать темную магию, — Он замолчал, а потом едва слышно добавил — Если отец действительно знал о предсказании… значит, он мог понимать, что этот наследник я.       Никто не ответил. Пламя в камине тихо качнулось, будто от невидимого сквозняка. Отец осторожно взял пергамент в руки и перевернул его.       — Есть еще кое-что.       Там почти ничего не осталось. Только несколько выцветших слов, написанных быстрым, неровным почерком. Время стерло большую часть фразы, но последние две строки еще можно было различить.       «…если это правда…».       «…он должен умереть».       Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Отец долго смотрел на надпись, потом очень медленно положил лист обратно на стол.       — Это точно не текст пророчества, — тихо сказал он. — Это чья-то личная пометка.       Я перевела взгляд на Оминиса.       Он стоял, слегка опустив голову, и молчал. Мне вдруг стало страшно от одной мысли, что сейчас творится у него внутри. Всю жизнь он был уверен, что отец видел в нем наследника рода, обязанного подчиняться семейным правилам. А теперь выходило, что где-то в глубине души этот холодный, страшный и жесткий человек, возможно, однажды услышал предсказание о собственном сыне… и написал слова: «он должен умереть».       Не задумываясь, я осторожно коснулась пальцами рукава Оминиса. Он едва заметно вздрогнул, но узнавая меня по одному этому прикосновению, накрыл мою ладонь своей.       — Я не знаю, что все это значит, — прошептала я.       — Я тоже, — так же тихо ответил он.       Отец, кажется, заметил этот короткий жест, но сделал вид, что полностью поглощен изучением остальных бумаг. Он задумчиво провел рукой по подбородку и негромко произнес:       — Есть одна деталь, которая не дает мне покоя. В предсказании сказано: «Мраксы потеряют власть над тем, что им принадлежало веками». Не «лишатся». Именно потеряют власть.       — Ты думаешь, артефакт все еще существует? — спросила я.       Теодор медленно кивнул.       — Более того… мне кажется, он сделал именно то, для чего был создан.       Я посмотрела на него с недоумением.       — И что же?       Отец перевел взгляд на Оминиса.       — Он вывел юного наследника из-под власти собственного рода.       В библиотеке снова стало тихо.       За окном шумел осенний ветер. Где-то далеко в глубине дома негромко пробили старые часы.       А я вдруг подумала, что, возможно, самое важное наследие семьи Мраксов никогда не было связано с древней магией, тайными знаниями или загадочным артефактом.       Возможно, Корвин Мракс много лет назад просто захотел, чтобы однажды его потомок смог вырваться из темного дома, где его никогда не любили, и оказался там, где его будут ждать.       И, почувствовав, как пальцы Оминиса чуть крепче сжали мою ладонь, я поймала себя на мысли, что, может быть, древнее предсказание говорило не только о конце старой истории.       Может быть, оно было началом новой.       Я невольно вспомнила другое пророчество. То самое, которое сегодня утром упомянул Оминис.       — Но ведь есть еще одно пророчество, — тихо произнесла я, переводя взгляд с Оминиса на отца. — То, которое семья Мраксов хранила гораздо дольше. «Когда кровь змеи обратится против себя самой, наследник будет обречен. И не спасут его ни стены дома, ни имя предков. Лишь рука той, что еще не рождена, сохранит его жизнь».       Отец медленно поднял голову.       — Да… — задумчиво сказал он. — Если это действительно старое семейное пророчество, которое передавалось из поколения в поколение, то оно могло существовать отдельно от той записи, что мы сейчас держим в руках.       Я почувствовала, как внутри нарастает странное, тревожное понимание.       — А что, если твой отец никогда не связывал их между собой? — тихо спросила я, глядя на Оминиса. — Что, если он услышал новое предсказание о том, что наследник отвернется от традиций рода, и решил, что речь идет о гибели всего наследия Мраксов? Что именно этот наследник однажды лишит семью силы и власти?       Оминис не ответил. Он стоял неподвижно, и только его пальцы чуть сильнее сжали край стола.       Отец медленно кивнул, словно мысль, которая только что прозвучала вслух, уже приходила ему в голову.       — Тогда он мог увидеть в этих словах не предупреждение, а угрозу, — негромко произнес Теодор. — Такие вещи, к сожалению, случались и раньше. История знает немало людей, которые, пытаясь избежать предсказанного будущего, собственными руками приближали его.       Оминис вдруг горько усмехнулся.       — Хотите сказать, что он пытался спасти наследие семьи… убив собственного сына?       Мы с папой переглянулись.       Возможно, отец Оминиса действительно не понял, что оба пророчества говорят об одном и том же человеке. Не понял, что отвернувшийся от традиций наследник и обреченный наследник — это один и тот же человек. Его сын.       Он мог решить, что уничтожает угрозу для рода, не подозревая, что собственными руками исполняет древнее пророчество. Что именно его ненависть и страх заставят кровь Мраксов обратиться против самой себя. Что ни стены старого поместья, ни древнее имя предков действительно не смогут защитить наследника.       Я почувствовала, как пальцы Оминиса едва заметно дрогнули в моей ладони.       Если это было правдой, то последняя строка древнего пророчества уже не звучала как красивая легенда.       «Лишь рука той, что еще не рождена, сохранит его жизнь».       Я медленно опустила взгляд на наши переплетенные руки.