Вот бы попробовать тебя на вкус

Впервые Хенджин задумался, что Чан вообще-то очень сексуальный, на съемках Red Lights. Его зацепил не прикид Чана с открытым животом, хотя тот был хорош. И не жар его кожи, когда они были связаны вместе спина к спине, хотя это было во всех смыслах горячо. И даже не широта этой самой спины — хотя, безусловно, Хенджин ей уже давно восхищался. Нет. Все это было ему знакомо, на все это он обращал внимание раньше — Чан красивый, и это даже не вызывало сомнений (ни у кого, впрочем, кроме самого Чана). Но что Хенджина действительно зацепило — а точнее, схватило за горло, обездвижило и прокатилось горячей волной по всему телу, сконцентрировавшись в паху, — так это его взгляд сверху вниз, когда Хенджин лежал на кровати, а Чан стоял над ним. Властный. Собственнический. Наглый. Самодовольный. Взгляд хищника, который загнал добычу в угол и теперь наслаждается видом. Это длилось всего несколько секунд, но Хенджину кажется, что на изнанке век эта картинка выжжена теперь навечно. Теперь он знал, каким Чан может быть. И это, черт возьми, засело в мозгу. Остаток съемки прошел странно. Хенджин пытался снова увидеть этот взгляд, но Чан был либо сосредоточен, либо серьезен, либо смущен — ничего из этого не было похоже на тот голодный взгляд человека, который, казалось, был готов наступить Хенджину на грудь, придавить к кровати, впиться зубами в шею — и Хенджину бы это понравилось. Эту свою страсть, тайный фетиш не то на унижение, не то на боль, Хенджин тоже заметил недавно. Когда Минхо засовывал ему в рот салфетки, держа за руки. Когда Чанбин, не рассчитав силу, больно шлепнул по бедру. И вот сейчас, когда Чан возвышался над ним и наслаждался тем, что Хенджин закован в цепи и лежит под ним, не в силах сбежать. Когда Хенджин ночью вспомнил об этом, у него перехватило дыхание, а рука непроизвольно потянулась к ширинке.

***

Хенджин очень талантливый. И красивый. Чан всегда это знал: с первого дня он видел, как Хенджин старался, какие крутые идеи и тексты песен приносил, как вкладывался во все, что делал, со стопроцентной отдачей. За это он его уважал и как лидер группы — любил. Красивыми он считал всех мемберов — он знал, как работает индустрия, и выбирал самых лучших — но не мог отрицать, что Хенджин их жемчужина. Правда, он был уверен, что будет воспринимать его как участника. Как вижуала. Как человека, выполняющего свою роль на отлично. А не как парня, к которому прикасаться хочется до жжения в кончиках пальцев. Сначала он это в себе не замечал. Потом отрицал. Потом решил, что ему просто хочется сблизиться, потому что Хенджин обнимался со всеми, кроме него, а его не то избегал, не то боялся (это позже Минхо рассказал, что младший поначалу действительно его побаивался и не решался докучать своим вниманием). Чем дальше, тем сильнее он вляпывался. Хотелось прикасаться, смотреть украдкой, смотреть при всех, прижать к себе, утащить куда-нибудь и никому не отдавать. Рычать на всех, кто приблизится, спрятать в башне, как принца, и никуда не выпускать. И вот это уже пугало. Поэтому Чан сдерживался — а что ему оставалось? Посадить Хенджина в воображаемый замок не представлялось ни возможным, ни сколько-нибудь адекватным, а потому он просто старался рассеять свое внимание на других. Приставал к Минхо (который смирился с его приставучестью), обнимал Сынмина (знал, что тот хочет его внимания, хоть и не показывал этого), дурачился с Ханом и Чанбином допоздна в студии и даже на время переключил свою одержимость с Хенджина на Феликса. Получилось — правда, Ликса он воспринимал как любимого брата, в какой-то мере как замену Лукасу, по которому он безумно скучал, потому замена вышла не равнозначная. Одержимость Хенджином от братских чувств была так же далека, как Корея от Австралии. Поэтому когда младший пришел с песней о красных огнях, Чан с удовольствием ее подхватил: сублимировать чувства в песню о сигнале «стоп» и двинутости на человеке казалось отличным вариантом избавиться от наваждения. Так бы и было, если бы не съемки клипа. Он вряд ли когда-нибудь теперь сотрет с сетчатки глаза то выражение лица Хенджина, от которого хочется выть и лезть на стенку от пронзающего возбуждения. Дерзкий зверек, попавший в сети. Самоуверенный взгляд жертвы, которая не хочет сдаваться. Блаженное, почти экстатическое выражение лица самого красивого на свете парня, лежащего в цепях в полной его, Бан Чана, власти. Пришлось не один раз дать себе пощечину в туалете, чтобы напомнить, что во власти режиссера. Не его. И не надо воображать, как он опускается на одно колено, все еще с расставленными по бокам от лежащего в цепях Хенджина ногами, тянет к себе за металлический ошейник и… Еще пощечина. Себе. Не ему. Следующее после съемок утро пережить сложнее всего. Они встречаются на кухне. Хенджин что-то ест и быстро опускает глаза в тарелку, завидев Чана, а тот сразу идет к холодильнику и сосредоточенно ищет в нем что угодно. — Как спалось, хен? Его голос с утра с хрипотцой, и Чан хочет еще раз дать себе пощечину, чтобы не наслаждаться этим. Он натягивает на лицо самую дружелюбную и невинную улыбку на свете. — Отлично. Тебе? — Тоже хорошо. Руки немного болят после веревок, правда… Чан ставит на стол бутылку протеинового шейка слишком резко. Хенджин едва заметно вздрагивает и смотрит на него из-под ресниц слегка испуганно, будто боится, что Чан так среагировал на него. Так и есть, но Чан не планировал его пугать — просто не смог справиться с прошившим тело возбуждением как-то иначе. Он снова натягивает улыбку. — Понимаю. Может, намазать пантенолом? — Не хочу, — вдруг усмехается Хенджин. — Пусть напоминают о съемках. Они смотрят друг другу в глаза, кажется, слишком долго, и оба поворачиваются на звук открывшейся двери спальни Джисона. Чан смотрит на него, потом возвращается взглядом к Хенджину и замечает, как тот медленно, со вкусом облизывает йогурт со своих пухлых губ. Чан мотает головой и уходит в душ, пока Джисон его не занял, а его член не стал топорщиться из-под штанов слишком очевидно.

***

Хенджин знает, что это не так, но ему очень хочется думать, что Чан ушел в душ дрочить на фантазии о нем, связанном и покорном, на коленях перед своим лидером, готовым принять любое наказание от него с честью и наслаждением.

***

Чан взрослый человек. Он умеет себя контролировать, сосредотачиваться на важном и не отвлекаться по пустякам. К сожалению, в его голове Хенджин слишком далек от понятия «пустяк», а потому мозг включает аварийную сирену каждый раз, когда младший оказывается слишком близко. Сирену погромче и попротивнее, больше похожую на сигнализацию, мозг включает, когда Хенджина касаются другие. Еще громче и уже почти до крови из ушей — когда Хенджин касается других сам. Чану приходится не один раз напомнить себе, что он взрослый, адекватный, серьезный, не ревнивый… ну хотя бы не кровожадный, черт бы побрал этого Чанбина с его шаловливыми руками, человек. Мы все друзья, напоминает себе Чан, когда Хенджин сидит задницей почти на члене Минхо. Мы просто изголодались по тактильности, напоминает он себе, когда Хенджин повисает на Чонине. Мы все устали и хотим поддержки, говорит он в своей голове, наблюдая, как Хенджин укладывает голову на колени Сынмина и смотрит на того влюбленным взглядом. — Эй, ты какой-то грустный, — улыбается тепло Феликс, кладя ладонь на его плечо и начиная аккуратно разминать. Боль от напряжения тут же пробегается по плечам, и Чан морщится и прикрывает глаза. — Устал… — Пиздишь, — со смешком обрывает его Ликс. Чан усмехается. — Fuck off, — беззлобно отвечает он и слышит лишь еще один смешок. Феликс спас его измотанную корейскими правилами и приличиями психику — если бы не он и их шутливые матерные перепалки на английском, Чан точно не дотянул бы до следующего контракта. — И все же, — продолжается Феликс, принимаясь за второе плечо. — Выглядишь не очень. Что случилось? Чан вздыхает. Он не уверен, что готов погружать в свои фетиши и сложные чувства даже лучшего друга, но и держать все в себе кажется уже невыносимым. — Кажется, я двинулся кое на ком.

***

Хенджин болтает с Сынмином, когда замечает, как к Чану подходит Феликс. Внимание тут же заостряется на том углу гримерки, где они ждут начала съемок, и он уже вполуха слушает диалог (больше похожий на пререкания) Сынмина с Чанбином. Он наблюдает, как Феликс почти ласково разминает Чану плечи. Как они о чем-то смеются. Как Феликс нежно спрашивает что-то у Чана, наклонившись к уху, а тот, вздохнув, отвечает и прикрывает глаза, подаваясь затылком на поглаживающие его тонкие пальцы. Хенджин отворачивается и смотрит перед собой, задумавшись. Чан с Феликсом всегда были близки, как никак «австралийские братья» — им есть что обсудить, они говорят на родном языке и всегда могут предаться приятным воспоминаниям об Австралии. Чан даже называл Феликса своим соулмейтом. Могут ли они быть парой?.. Хенджин снова бросает на них взгляд и видит, как Чан кладет руки Феликсу на бедра, смеется и умиленно смотрит снизу вверх. А потом они оба вдруг смотрят на Хенджина. Тот тут же отворачивается и, дабы подавить неловкость, начинает дурачиться с Сынмином. Сердце бешено стучит от внезапного волнения, и он сам удивляется этому. Через пару минут он снова косит глаза в ту сторону, но Чан и Феликс больше не смотрят на него и продолжают миловаться — теперь Феликс сидит на Чане, а тот крепко обнимает его обеими руками со спины и чему-то шутливо возмущается. Внутри неожиданно скребет, но Хенджин отмахивается от этого чувства и возвращает все свое внимание Сынмину.

***

— …В общем, этот парень такой красивый, что я слепну, и такой милый, что я съезжаю с катушек рядом с ним, но мне кажется, у меня нет никаких шансов, и вообще это… — Ты скажешь, кто это?! — обрывает его Феликс, не выдержав. Чан последние десять минут рассказывал ему о своей влюбленности и так ни разу и не назвал имя, и его разрывает от любопытства. Чан смотрит на него скептически. — Я не буду тебе говорить. — Почему? — Феликс дует губы и шутливо-обиженно скрещивает руки на груди. Чан умиленно усмехается, но не сдается и лишь качает головой. — Это создаст слишком много неловкости, не хочу этого. Я все равно не планирую… — Это я?! — восклицает Феликс, наигранно удивляясь, и не получив ответа, перестает дурачиться. — Стоп, это же… Чан, ты же не… Чан отмирает и тут же мотает головой. — Нет, нет, конечно! — успокаивает он его, хватая за бедра. — А че это «конечно», — тут же возвращает шутливо-ворчливый тон Феликс. Чан смеется. — А если серьезно, это что, кто-то из… Он оглядывает гримерку и задерживает взгляд на диванчике, где устроились Хенджин, Сынмин и Чанбин. Хенджин смотрит на них в упор, потом словно возвращается в реальность и резко отворачивается, а у Чана сердце пропускает пару ударов. — Кто-то из них? — тянет Феликс, прослеживая его взгляд. — Я не скажу, — снова мотает головой Чан и быстро отворачивается к своему ноутбуку. — Чанни-хееееен, — тянет Феликс и трясет его за плечи. — Fuck off, — хмыкает Чан. — Cunt, — шипит Феликс и нажимает на точку на плече, где всегда больно. Чан шипит от боли, хватает Феликса за бедра и усаживает на себя, обездвиживая. — Какая ж ты заноза в заднице, Феликс, — шепчет он, но уже не может сдерживать смех. На Феликса невозможно долго злиться. — Да, папочка, вот так, сжимай меня сильнее… — тихо стонет Феликс, издеваясь. Чан смеется, отталкивает Феликса с себя и непроизвольно снова бросает взгляд на Хенджина. Тот почесывает Сынмина за ухом, как кота — или щенка, если быть точнее, — и совершенно не обращает ни на кого внимания. Как и всегда, впрочем, когда он рядом с Сынмином. Феликс замечает его взгляд, и ему нужно несколько секунд, чтобы понять. Он распахивает глаза и рот, переводит взгляд с Хенджина на Чана и обратно и вдруг как-то тяжело и глубоко вздыхает. — Чан, — зовет его Феликс, когда старший слишком погружается в свои мысли и подвисает на Хенджине. Чан пару раз моргает, будто сбрасывая наваждение, переводит взгляд на Феликса, и у него внутри холодеет. Феликс все понял. Становится неловко, и он снова смотрит в ноутбук, делая вид, что работает над треком. Феликс молчит какое-то время, а потом Чан чувствует его ласковые руки на плечах. — Это тяжело, — тихо говорит он, разминая плечи. — Мне жаль… — Я… мы в одной группе, и я не хочу создавать неловкость… — бормочет Чан, хотя реакция Феликса кажется ему чересчур драматичной — во влюбленности в мембера нет ничего совсем уж печального. Руки Ликса замирают на его плечах, и Чан осмеливается посмотреть ему в глаза. — Причем тут это? Я о Сынмине, — говорит Феликс удивленно. Чан тоже удивляется. — А что Сынмин? Я же не в него в… — Хенджин по уши влюблен в Сынмина, это же все знают, — уже шепотом говорит Феликс, наклоняясь к нему. — Давно уже… Чуть ли не с самого дебюта. Ты разве не знал? Внутренности скручивает тугим узлом, и Чану тяжело дается вдох. Он заставляет себя сделать длинный выдох, проводит ладонью по волосам и, наконец, собирается с мыслями. — Не знал, — хрипло отвечает он и прокашливается. — Это все не имеет значения. Я все равно… — Он снова вздыхает, на этот раз легкие, кажется, едва раскрываются, чтобы вобрать кислорода. — …не планировал признаваться, так что это неважно, — договаривает он едва слышно. Ликс стоит еще какое-то время сзади, а потом обнимает его за шею и приникает лбом к щеке Чана. Тот кладет ладонь на его руки и чувствует, будто из него высосали всю энергию.

***

— Перестань себя мучить. Чан делает вид, что не слышал слова Феликса, и продолжает работать над треком, уткнувшись взглядом в ноутбук. Друг не успокаивается, встает вплотную, упирается губами в ухо и шепчет противным тоном еще раз: — Или получишь премию «Мазохист года». Чан закатывает глаза, поворачивается и клацает зубами возле носа Феликса, который тот успел спасти от атаки. Он продолжает молчать, игнорируя слова Ликса и смех Хенджина над шуткой Сынмина. Феликс рядом вздыхает. Потом проводит по плечу Чана, смотрит на Хенджина, садится рядом с лидером и рассматривает его лицо. — Не стоит так издеваться над собой, правда. Чан вздыхает. Феликс прав лишь наполовину, но этого хватает, чтобы чувствовать себя дерьмово. Полчаса назад Хенджин, скучая, подошел к Чану и спросил, что он делает. Тот включил трек, они обсудили вступление, Хенджин дал классную идею по аранжировке — и на этом, казалось бы, можно было закончить. Но Чан был влюблен. Он не мог просто отпустить Хенджина после такого диалога (идеи младшего в музыке восхищали его и заставляли влюбляться каждый раз еще чуть-чуть сильнее), поэтому он притянул Хенджина к себе, усадил на колени и затискал, дурачась и приговаривая что-то типа «Хенджини самый талантливый на свете». Это было обычным делом в группе — вот так схватить мембера и дурачиться, обниматься и прижимать вырывающегося младшего к себе, пока тот не начнет материться на хена. Но с Хенджином… с Хенджином все было иначе. Со стороны, наверно, этот процесс никак не выделялся на фоне остальных. Зато внутри Чана взрывались фейрверки и мир становился чуть ярче каждый раз, когда он вот так обнимал Хенджина и слышал его заливистый смех. Хенджин сдавался быстро — просто обмякал в его руках, откидывал голову ему на плечо и улыбался, прикрыв глаза. Чан хочет думать, что это что-то значит — например, что его объятия заставляют Хенджина таять — но он знает, что это просто особенность младшего, и его может обездвижить почти любой мембер, просто обняв со спины. Впрочем, Чан не жалуется и беззастенчиво пользуется этим, чтобы урвать хоть немного контакта. В этот раз Хенджин тоже быстро обмяк, заулыбался и уткнул лицо Чану в шею, смешно подергиваясь, когда старший его щекотал. У Чана внутри разливалось тепло, сердце выскакивало из груди, и он в конце концов и сам сдался ощущениям и просто стал обнимать его. Обхватил руками живот, прижал чуть крепче к себе, невесомо провел носом по макушке. Они сидели так несколько минут; грудь Хенджина вздымалась медленно и размеренно, дыхание успокоилось, а его лоб и изгиб носа удобно устроились под линией челюсти Чана. Последний очень надеялся, что Хенджин не чувствует, как сумасшедше стучит его сердце под его спиной, и пытался дышать ровно, хоть и получалось так себе. Чан боялся хоть слово сказать, чтобы не спугнуть эту идиллию. Он знал, что один неосторожный жест, и Хенджин упорхнет, как прекрасная бабочка; поэтому он молчал и только улыбался, надеясь, что этот момент продлится вечность и им никто не помешает. Стоило ему только об этом подумать, как входная дверь распахнулась, и в нее шумно ввалились Сынмин, Чанбин и Феликс, мгновенно разрушая идиллическую тишину и момент вместе с ней. Хенджин не вставал со своего места еще несколько долгих секунд; сначала Чану даже казалось, что он останется, и он на мгновение сжал пальцы на его боках чуть крепче. Но Хенджин вдруг вскочил с него и так же шумно, как эти трое вошли, поприветствовал их и тут же пошел обнимать Сынмина и забирать пакеты с едой из его рук, приговаривая «Надеюсь, ты купил мне те кислые мармеладки!». Чан успел увидеть обеспокоенное и даже слегка осуждающее, как ему показалось, лицо Феликса перед тем, как вернуться к работе над треком (и попытаться успокоить все еще стучащее в ушах сердце), а потом друг подошел к нему и сказал то, что сказал. Чан и сам знает, что не стоило обнимать Хенджина вот так. Что этими касаниями, объятиями, заигрываниями он делает себе хуже, дает ложную надежду, подпитывает бессмысленную иллюзию взаимности. Хенджин влюблен в Сынмина. У Чана нет никаких шансов. Но ему слишком сложно принять это и отпустить его. Он просто дает себе время. Разве это преступление?

***

Хенджин бродил по квартире без цели, не зная, куда себя приткнуть в их единственный выходной. Он не хотел рисовать, читать или смотреть дорамы. Сегодня все казалось скучным и неинтересным. Он попытался поиграть в телефон, ненадолго залип на тиктоки, но этого все равно было недостаточно. Наконец, устав бессмысленно слоняться по комнатам, он подошел к Чану. Тот работал над треком и, как всегда в такие моменты, выглядел преступно привлекательно. Серьезный, сосредоточенный, иногда он на что-то злился и поджимал губы, и Хенджину так хотелось подойти и провести по его плечам, помассировать, коснуться носом линии скул, чтобы расслабить и отвлечь… Он помотал головой, сбрасывая эти мысли, и склонился над столом. — Что делаешь? Чан тут же поднял на него взгляд. — Над треком работаю. Хочешь послушать? …В его глазах плескались искры, и Хенджин не знал, это свет из окна, творческий огонь или что-то еще. Ему просто хотелось наклониться и поцеловать его. Он сглотнул и кивнул, не найдя в себе слов. …А через минут двадцать он оказался у Чана на коленях, прижатый к лидеру спиной, уткнувшийся в его шею, которая пахла цитрусом и хвоей после душа, и Хенджин чувствовал, как рот наполняется слюной, а мысли превращаются в вату. Он не сдерживал улыбку и просто наслаждался прикосновением и жаром тела Чана, и от взрыва всех этих ощущений ему самому становилось жарко — он просто горел изнутри. И ему нравился этот огонь. Он бы с удовольствием сгорел дотла, если бы не мемберы, которые вернулись так невовремя, и не взгляд Феликса, который заменил ведро ледяной воды. Хенджин тут же почувствовал мурашки, вскочил с теплого насиженного места и как ни в чем не бывало пошел к ребятам, стараясь не сильно показывать свою неловкость перед Феликсом. Внутри же сердце бешено стучало от стыда. Как он мог так вести себя? Почему не встал сразу? Он не знает, что происходит между Чаном и Феликсом, но теперь, после этого взгляда, ему очевидно, что эти двое встречаются — иначе Ликс не смотрел бы так сурово и ревниво, будто хотел испепелить его взглядом. Хенджин ведь догадывался, но Чан постоянно так дурачится — не может же быть, что Феликс ревнует только к нему? Засовывая в рот уже третьего кислого червячка, от которого сводит челюсть — бодрящий эффект, который сейчас так нужен для возвращения в реальность — Хенджин решает, что нужно обязательно поговорить с Феликсом и все объяснить. И где-то глубоко в душе он надеется, что Феликс скажет ему «Ты с ума сошел? Мы с Чанни-хеном просто друзья!».

***

Хенджин вытирает лицо полотенцем, выдыхает — по какой-то неведомой ему причине он задерживает дыхание, когда умывается — и встречается со своим отражением в зеркале. Ему нравится его лицо. Было бы странно быть вижуалом группы и не любить свою внешность. Он не из тех, кто скромничает и отмахивается от комплиментов — Хенджин прекрасно знает, что он очень красивый, ему говорили это с детства, и это единственное, на чем держалась его самооценка до дебюта. Он так себе танцевал, еще хуже пел, а про рэп и вспоминать неловко. Он никому не признавался, но злые подколы Джисона в их «хейт эре» на самом деле сильно его задевали. Сейчас, когда вышло уже несколько крутых песен его авторства, когда он стал вторым главным танцором после Минхо, а его голос и рэп звучат увереннее, он уже не так сильно задумывается о внешности — ему достаточно опор для уверенности в себе. И все же сегодня он снова чувствует себя уязвимо. Хенджин приближает лицо к зеркалу и рассматривает щеки, невольно прокручивая слова Чана с последнего лайва про веснушки Феликса. Глаза лидера сияли, а ямочки на щеках углубились от широкой улыбки, когда он говорил о том, какие эти веснушки милые и красивые. Без макияжа они действительно более заметные и, наверно, милые. Хенджин никогда не понимал всеобщей любви к веснушкам. Ну точки и точки, что в них такого? Вот у него, например, есть родинка под глазом. Он ее не очень любит; может, потому что когда-то давно мама сказала ему, что родинки портят кожу. С тех пор Хенджин всячески пытался ее замазать, да и менеджменту все эти лишние элементы на лице никогда не нравились. Уже сильно позже Хенджин узнал, что такое отношение к родинкам у мамы было из-за какой-то статьи в журнале, в которой пугали, что все родинки рано или поздно могут превратиться в рак кожи, и она просто переживала за него, но некоторая неприязнь к этой точке осталась. И теперь он задумался. Нравятся ли Чану именно веснушки или родинки тоже? Или все же лидеру нравится сам Феликс и все, что с ним связано? Впрочем, отрицать реальную красоту Феликса тоже странно, да Хенджин и не пытается. Просто немного ревнует. Он мотает головой, берет в руки крем и наносит на кожу. Может, нарисовать веснушки на лице и проверить реакцию Чана? Он снова мотает головой. Хенджин не хочет уводить Чана у Феликса, ему просто обидно, что лидер в очередной раз выбрал не его. Его внимание достается всем, кроме Хенджина: Минхо получает его по умолчанию как второй старший, на которого можно положиться; Чонин — как макнэ, о котором надо заботиться; Чанбин и Хан не вылезают с ним из студии; Сынмин по какой-то причине стал его мишкой-обнимашкой (нет, Хенджин прекрасно понимает, почему: Сынмини очень милый и его действительно хочется тискать, и все же), а Феликс… Феликс получил сразу все. Не то потому что австралиец, не то из-за своих веснушек, а может, уникального голоса, или пластичного тела… Хенджин вздыхает. Чем больше он об этом всем думает, тем легче найти ответ на вопрос «почему именно Ликс». Потому что он лучше во всем. Хенджину с ним сложно тягаться, да и зачем, если выбор уже сделан? Сколько бы песен он ни написал, как бы круто ни научился танцевать, сколько бы английских слов ни выучил, Феликс всегда будет на шаг впереди. Он выходит из комнаты и тут же натыкается на объятия Чана, который, видимо, шел в ванную и не ожидал, что у него перед носом откроется дверь. — Оу, Хенджини! Доброе утро, — смеется он, хлопая его по спине и отпуская. Хенджин шутливо-обиженно дует губы и плетется на кухню, чувствуя, как быстро бьется сердце. Ну и что, что на часах уже два, просто он рисовал до пяти утра, а сегодня у них почти выходной, только вечером небольшая съемка анонса тура. Пока он готовит завтрак, Чан заканчивает принимать душ и выходит из ванной, запуская в гостиную запах геля для душа и пены для бритья. Запах, естественно, самый мужской, какой только можно найти на полках косметического магазина. Не в пример ванной Хенджина и Хана, откуда пахнет цветами и медом. Ну кто же виноват, что Хенджин на дух не переносит все эти ментолы и мускусы на своей коже? На коже Чана они раскрываются совсем иначе, и рот непроизвольно наполняется слюной, когда Чан подходит ближе. В конце концов, хотеть немного внимания от лидера группы — это не преступление. Хенджин разворачивается к нему и замирает, не донеся кимчи до рта. Чан в одних шортах и абсолютно голый и прекрасный выше пояса: широченная спина, крепкие мышцы рук, влажные волосы на затылке, с которых пара капелек воды медленно стекает по шее, и белая гладкая кожа, по которой так сильно хочется провести языком и почувствовать ее на вкус, что во рту зудит. — Слушай, а хочешь к нам присоединиться? Ликс не будет против. …Оказывается, Чан все это время что-то говорил. Хенджин сглатывает слюну, чтоб ей не подавиться, и устремляет взгляд в тарелку, ковыряясь в ней палочками. — Эм, извини, я задумался о своем, — «точнее, о не своем». — Что ты предлагал? Чан молчит, и Хенджин бросает на него быстрый взгляд исподлобья. Лидер умиленно улыбается, и щеки горят под его взглядом. — Такой ты милый, что даже злиться не буду, что ты меня не слушаешь, — шутливо журит его Чан, берет зелень и нож и начинает нарезать. — Мы идем в бильярд и потом в ресторан после съемок, ты вроде хотел поиграть? Чан достает что-то из шкафа прямо за Хенджином, и у того практически темнеет в глазах от того, как все внутри полыхает от возбуждения. — Нет, я… — он снова сглатывает и чуть отодвигается, — я пообещал Чанбину поиграть с ним и Сынмином в новый шутер, так что… Ничего он никому не обещал, он даже названий этих дурацких игр не знает, но не идти же третьим лишним на свидание Чана с Феликсом? Это будет совсем уж глупо. Взгляд Чана вдруг меняется. Хенджин не знает, что именно в нем появилось, но от этого бегут мурашки. Приятные. — Ну ладно, — хмыкает Чан и отворачивается к плите, чтобы пожарить омлет. Это было недовольство? Ревность? Этот взгляд… Слегка оценивающий, не одобряющий. Хенджин на мгновение прикрывает глаза, чувствует, как подрагивают руки, ставит тарелку на стол и быстро уходит к себе. Он закрывает дверь и опирается на нее спиной, шумно выдыхая сквозь чуть приоткрытые губы; перед закрытыми глазами снова этот взгляд, и возбужденный мозг дорисовывает картинки сам. Как Чан прижимает Хенджина к этой двери; как смыкаются пальцы на шее младшего; как горячие губы шепчут на ухо «Ты только мой, ты еще это не уяснил?», и Хенджин сдерживает прорывающийся стон и сжимает вставший член сквозь штаны. Через секунду рука уже в белье, он быстро водит, размазывая смазку, сжимает пальцами другой свою шею, чуть впиваясь ногтями, и его глаза непроизвольно закатываются. — Крис… Крис… — едва слышно, на краю выдоха шепчет он, еще быстрее водя по члену рукой, вспоминает, как Чан на съемках дернул его за цепи к себе, шумно вдыхает, уверенный, что еще чувствует запах кожи старшего, сжимает пальцы на шее чуть сильнее, и мощный оргазм прошивает его насквозь, выгибая тело вперед и выжимая до последней капли. Хенджин жмурится, проводя еще несколько раз рукой внизу, его ноги подкашиваются, и он оседает на пол. Пиздец.