Кодекс Выживальщика в Нью-Йорке

Мейсон пощелкал мышкой, методично закрывая вкладки браузера – сначала ютуб с недосмотренным роликом про гитарные риффы, потом форум игроков, затем домашнее задание по математике. Курсор завис над последним окном – стримом DanTDM, – и мальчик, поколебавшись секунду, тоже его прикрыл. Монитор опустел, показав только аккуратно расставленные по папкам ярлыки на фоне обоев с абстрактными синими разводами. Он перевел взгляд на часы в углу экрана. До созвона с Эммой оставалось три минуты. Мейсон откинулся в игровом кресле, и медленно покрутился вокруг своей оси. Комната поплыла мимо: полка с учебниками и комиксами, выстроенными по цветам; кровать с заправленным армейской складкой покрывалом; гитара, прислоненная к стене; окно, за которым простирался их пригород с зелеными лужайками и домами-близнецами. Он заметил, что перед каждым звонком делает одно и то же. Сначала наводит порядок, хотя в комнате и без того чисто – мама приучила. Складывает тетради в стопку, поправляет корешки книг, разглаживает покрывало. Потом задергивает штору – плотную, темно-синюю, чтобы солнечный свет не давал бликов на экран. Хотя на самом деле солнце сейчас светило с другой стороны дома, и никаких бликов бы не было. Просто ему хотелось, чтобы Эмма не видела вид из окна. Мейсон сам не мог толком объяснить почему. Вроде бы ничего такого – обычная улица, обычные дома. Но каждый раз, когда он случайно оставлял штору открытой, и в кадр попадал кусочек этой безмятежности – идеально постриженный газон, блестящий джип соседа на подъездной дорожке, баскетбольное кольцо у Миллеров, – что-то внутри него сжималось. Будто он выставлял напоказ то, о чем лучше молчать. Эмма никогда ничего не говорила, но Мейсон видел, как на долю секунды ее взгляд становился каким-то отстраненным, когда за его спиной мелькало окно. Сама Эмма никогда не заморачивалась с фоном и звонила откуда угодно: из крошечной кухни с холодильником, обклеенным детскими рисунками и списками типа «проверить фильтры воды»; из спальни, где на заднем плане виднелись две узкие кровати и слегка облезлые обои с выцветшими цветочками; из гардеробной, где она любила устраиваться на полу, на мягком лохматом коврике, окруженная коробками и полками с обувью. С некоторых пор Мейсон знал эту квартиру лучше, чем дома некоторых своих одноклассников, хотя ни разу не был в Нью-Йорке. Он изучил каждый угол: трещину на потолке над кухонным столом; мятую коробку хлопьев, которая стояла на холодильнике уже месяца два; плюшевого единорога, постоянно валяющегося то на полу, то на подоконнике. Однажды в кадр попал большой рюкзак – армейского вида, с лямками и карабинами, набитый так, что молния едва застегивалась. Эмма тогда назвала его «тревожным чемоданчиком», как будто это была самая обычная вещь на свете. У Мейсона такого не было. Иногда во время звонков в кадр попадали окна квартиры Эммы – и тогда миссис Элеонор, ее мама, быстро появлялась и задергивала шторы на магнитных липучках. Или придвигала к окну что-нибудь массивное: стопку коробок, лист фанеры. Один раз Мейсон не выдержал и спросил – зачем. Миссис Элеонор помялась, потом пожала плечами и сказала, что «вид из окна не очень». Мейсон не сразу, но догадался, что на самом деле она прятала решетки на окнах – причем не те, которые спасали от воров. Часы показали одну минуту до созвона. Мейсон провел ладонями по бедрам, вытирая вспотевшие руки о джинсы. В животе заворочалось знакомое, противное чувство – не то волнение, не то предвкушение, не то стыд. Он всегда ждал этих разговоров, считал дни. Иногда даже часы. Эмма была для него окном в другой мир, настоящий, важный, где люди выживали, а не страдали всякой чепухой типа уроков на гитаре и жалоб на мозоли. Мейсон сжал подлокотники кресла. Он знал, что завидовать в целом – неправильно. Еще более неправильно было завидовать тому, что у Эммы жизнь насыщенная и опасная, а у него – вылизанная и пустая, как их дурацкий газон. Он понимал это головой, но где-то глубоко в подсознании жила эта мысль: он бы хотел, чтобы хоть что-то в его жизни имело такую же значимость. И от этого становилось еще стыднее. Даже когда отчим перестал напоминать ему о созвонах с Эммой, махнув рукой на идею «подружить» свои две семьи, Мейсон сам начал писать и звонить сестре. Он не знал, догадывалась ли миссис Элеонор, что это уже не обязанность, а его личная инициатива, но все равно каждый раз чувствовал себя немного… обманщиком. Раздался мелодичный сигнал входящего вызова – Эмма всегда была слишком пунктуальной для восьмилетки, – и Мейсон мигом выпрямился и ткнул в кнопку ответа. Экран вспыхнул, и в окне развернулось улыбающееся пиксельное лицо сестры. – Эй! Мейс, привет! – она радостно помахала рукой, из-за чего изображение затряслось. Как всегда, она звонила с маминого телефона. – Приветик, Эмми! – Мейсон расплылся в улыбке и неприятное чувство в желудке растворилось, будто его и не было. – Как дела? Где ты сейчас? – В гардеробной! – Эмма откинулась назад, отодвигая телефон подальше, и в кадр вползла знакомая картинка: мохнатый ковер, полка с туфлями миссис Элеонор на каблуках и на танкетке, пластиковый ящик с наклейкой «GO-BAG» крупными черными буквами. – Мама сказала, что у меня есть двадцать минут, а потом у нас тренировка. – Тренировка? – переспросил Мейсон, стараясь, чтобы в голосе не проскочило разочарование. Двадцать минут. Это меньше, чем в прошлый раз. – Какая? – Эвакуация на лестничную клетку, – бодро сообщила Эмма, усаживаясь и по-турецки складывая ноги. – Засекают, насколько быстро соберемся. Но это по плану, мистер Кирк всех предупредил, так что не волнуйся. Все нормально! Мейсон кивнул, хотя что-то внутри снова дернулось. Вот оно. Это и был тот момент, когда два их мира сталкивались лоб в лоб, и он с болезненной ясностью видел пропасть между ними. Эмма говорила о пугающих вещах с невозмутимостью, совсем не подходящей для восьмилетней девочки. В его мире «эвакуация» означала пожарную тревогу в школе максимум раз в год, когда все спокойно, даже неторопливо, выходили на улицу и мерзли, делая вид, что им очень страшно. Кто-то успевал снять тикток, кто-то мог даже подраться, пока завуч пересчитывал всех по головам. Это была скучная формальность. А для Эммы это тренировка, которая однажды реально может спасти ей жизнь. – Ну… тогда круто, что это по плану, а не по-настоящему, да? – осторожно сказал он, подбирая слова. – Значит, времени хватит. Хотя... двадцать минут это мало, я хотел поговорить подольше. – Я тоже, – Эмма чуть виновато сморщила нос, а потом вытащила откуда-то из-за спины розовую туфлю, и начала ее вертеть в руках. – Но ничего, в следующий раз наверстаем. Ну, что у тебя нового? – Да так… мелочи. На прошлой неделе ты жаловалась на Мэдисон... она все еще тебя достает? Эмма скривилась, и туфля исчезла обратно за спину. – Теперь она дружит с Хлоей, и обе делают вид, что меня не замечают. Но, думаю, так даже лучше, – по-взрослому заключила она. – Зато я подружилась с Лиамом, он сидит со мной на математике. Он смешной и умный, и ему всегда скучно на уроках, потому что он всё решает быстрее всех и потом рисует на полях разных монстров. А еще он живет в нашем районе, и мы теперь ходим из школы вместе. – Это... здорово, – неуверенно сказал Мейсон, и сам поморщился, услышав, как это прозвучало. Слишком вяло… и вежливо. – Мама говорит, так безопаснее, – добавила Эмма, и Мейсон снова кивнул. Конечно. Безопаснее. Он торопливо сменил тему: – У нас вот позавчера контрольная по французскому была, но это легкая тема, так что я быстро ее решил… А еще нам рассказывали про черные дыры. И показывали документалку, там такие спецэффекты… жесть просто. – Про черные дыры? – Эмма заинтересовано наклонилась ближе к камере, и ее лицо на секунду стало огромным и размытым. – А правда, что там время по-другому идёт? – Ну, типа того. Короче, там что-то связано с гравитацией… – Мейсон почесал затылок, пытаясь вспомнить детали. Ему становилось легче, когда Эмма так живо интересовалась его жизнью, потому что частенько он чувствовал, будто его новости выглядели слишком незначительными на фоне происходящего в Нью-Йорке. – В общем, если ты окажешься рядом с чёрной дырой, для тебя пройдёт, ну, может, час, а для всех остальных – много лет. Или наоборот… я точно не помню. – Прикольно! – Эмма явно впечатлилась и задумчиво прикусила губу. – Я бы хотела так путешествовать во времени. Можно было бы прочитать все книги на свете, а для всех прошло бы пять минут. – Эмми, ты и так читаешь быстрее всех, кого я знаю, – Мейсон рассмеялся. – Тебе не нужна чёрная дыра. Эмма закатила глаза, но ее улыбка превратилась в гордую ухмылку. – Как твоя гитара? – спросила она, и Мейсон проследил за ее взглядом. Черт. Он забыл убрать инструмент с кровати, когда наводил порядок. – Нормально. Учу новую песню, но там сложный переход… пальцы путаются, – Мейсон смущенно пожал плечами. – Учитель говорит, надо больше практиковаться, но мне уже надоело. – Это круто! – Эмма вдруг выпрямилась, и глаза у нее загорелись. – А я сегодня лучше всех в классе наложила жгут! Мистер Кирк сказал, что у меня «золотые руки» для первой помощи! Хочешь покажу? Не дожидаясь ответа, она скрылась из кадра, оставив Мейсона в растерянности уставиться на пустой коврик, полку с обувью и угол пластикового ящика. Через пару секунд Эмма вернулась, размахивая каким-то ремешком с пластиковой палочкой-зажимом и... кажется, подушкой? Следующие две минуты Мейсон смотрел, как его восьмилетняя сводная сестра быстро, почти автоматически, обматывает ремень вокруг «раненой» подушки, затягивает, вставляет палочку и проворачивает ее, фиксируя жгут. – Ну как? – запыхавшаяся, Эмма повернулась к камере, держа перевязанную подушку, как трофей. – Ты просто профи, – выдохнул Мейсон и показал большой палец вверх. Голос прозвучал чуть хрипло, и он прокашлялся. – Серьезно. Я такое только в кино видел. У нас есть «Здоровье и Безопасность жизни» в школе… но мы там просто учебник читаем. – Эх, вам везет. И я совсем не профи, – Эмма отмахнулась и отложила подушку куда-то в сторону. – Это ты мистера Кирка не видел… И нашего учителя. Вот он так все быстро делает, раз-раз – и готово! У нас после прошлого Инцидента в школе ввели новый предмет, типа, основы медицины и всё такое... Она произнесла слово «Инцидент» с какой-то особой интонацией, и Мейсон невольно поежился. Он никак не мог привыкнуть к тому, что скрывалось за этим безличным термином. – Что за предмет? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Ну, как определять опасную зону, как идти, если основные выходы завалены, что делать, если нет связи... — Эмма нахмурилась, вспоминая, и Мейсон невольно покачал головой. – А еще мистер Кирк учит меня различать вертолеты по звуку! Полицейские и Щ.И.Т.а. Вот! И я теперь знаю, что у полиции громче и ниже, потому что у них другие двигатели. – И ты теперь прям можешь отличить?.. – Мейсон почувствовал, что по его рукам побежали мурашки. Такие способности были у шпионов из фильмов и у солдат. Он никогда бы не подумал, что маленькая девочка, да еще и его сестра, будет хоть каплю похожа на Тома Круза из «Миссия Невыполнима». – Ну, – Эмма смущенно потерла нос, ­– не всегда. Вчера ночью пролетали два… Мама сказала, первый был полицейский, а второй – Щ.И.Т.а. Я угадала только первый. Надо еще потренироваться! Вот как тебе с гитарой, так и мне со звуками! Мейсон попытался усмехнуться, но получилось кисло. Он не мог – даже мысленно – сравнить свою «проблему» с разучиванием аккордов и ее «тренировки» по распознаванию военной техники в ночном небе. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то ободряющее, но вместо этого вырвалось другое: – Эмми... тебе не страшно? Он помялся и уточнил: – Ну, когда такие тренировки… или когда эти Инциденты случаются? Эмма задумалась. Ее лицо стало серьезным, и в этот момент она показалась Мейсону старше своих восьми лет. – Страшно, когда я думаю об этом просто так, – честно сказала она наконец. – Но, мне кажется, всем страшно. И маме, и мистеру Кирку, и миссис Голдберг с третьего этажа, и Лео с пятого… Просто… когда всё начинается, ты не думаешь об этом. Ты просто делаешь то, чему научился. Знаешь, как... – она поискала сравнение, – ...как чистишь зубы утром. Не думаешь же ты каждый раз, как это делать, правда? Просто делаешь. Это такое же правило. Просто... другое. – Эмма! – из глубины квартиры донесся приглушенный голос миссис Элеонор, настойчивый и усталый одновременно. – Эмма, пора! Дверь гардеробной распахнулась, и в кадр на секунду попала фигура женщины – снизу вверх, потому что телефон лежал у Эммы на коленях. Мейсон торопливо помахал рукой. – Привет, Мейсон, – миссис Элеонор устало улыбнулась в камеру. – Извини, дорогой, но у нас тут... – Да, я знаю, эвакуация, – закивал Мейсон. – Все понял. Эмма повернула камеру обратно на себя, но все еще косилась на мать. – Мне правда пора, – виноватым тоном сказала она Мейсону. – Но я напишу тебе вечером, ладно? И в следующий раз, когда созвонимся, ты сыграешь мне на гитаре! Договорились? – Ладно, – Мейсон сглотнул. – Только... будь осторожна, пожалуйста. Эмма театрально закатила глаза, но ее улыбка стала чуть шире. – Я самый осторожный человек на Земле, не переживай! – она хихикнула, потом смутилась и отвела взгляд. – И, Мейс... спасибо, что позвонил. Ты... ты самый нормальный человек, с которым можно поговорить, знаешь? Я рада, что ты мой брат. Что-то теплое разлилось в груди Мейсона, перекрывая привычный стыд. – А я рад, что ты моя сестра, – честно сказал он и, помедлив, добавил: – Самая крутая сестра на свете. Экран мигнул и схлопнулся, оставив Мейсона в тишине, от которой вдруг зазвенело в ушах. Где-то внизу, на первом этаже, мама что-то напевала – наверное, готовила ужин. За окном проехала машина, шурша шинами по идеально чистому асфальту. Все было как всегда. Тихо и безопасно. Компьютер ушел в спящий режим, и экран погас совсем. Медленно, почти на автомате, Мейсон потянулся к нижнему ящику своего стола, забитому старыми тетрадями и канцелярией. В голову настойчиво лезли слова Эммы типа «тревожный чемоданчик», «эвакуация», «просто другие правила». Он вдруг решительно выгреб все, что находилось в ящике, на пол, встал, прошел в ванную, открыл шкафчик под раковиной. Нашел ручной фонарик – тот, которым светил прошлой осенью на Хэллоуин, изображая из себя призрака. Потом спустился на кухню. – Мейс? – удивленно обернулась мама от плиты. – Ты рано. Ужин будет только через полчаса. – Я это… Щас, – буркнул он и полез в буфет. Схватил несколько энергетических батончиков из маминого «диетического тайника», упаковку влажных салфеток, пачку батареек из ящика со всякой мелочью. Мама проводила его озадаченным взглядом, но ничего не сказала. Мейсон вернулся в комнату и методично уложил все в ящик стола. Фонарик. Батарейки. Четыре батончика. Салфетки. Он посмотрел на жалкую кучку, усмехнулся и сел обратно в кресло, ногой закрыв шкафчик. Это было смешно и глупо – ему не нужен был никакой «тревожный набор», потому что их пригороде никогда ничего не случалось опаснее врезавшегося в почтовый ящик велосипедиста. Здесь, в отличие от Нью-Йорка, все было по-другому. Но Мейсон все равно достал телефон, открыл заметки и написал: «Спросить у Эммы – что еще положить в набор». Он посмотрел на эту строчку и в первый раз за долгое время почувствовал, что сделал что-то важное, пусть, может, и бессмысленное. Зато свое.