Кодекс Выживальщика в Нью-Йорке

«Подземные школы – плюсы и минусы. Интервью с мамой-блогером из Бруклина, Лиз Шилдс»

- TED Talk, анонс статьи

21 марта 20ХХ года [Запись начинается с шуршания. Камера дергается: видны край стола, размытое пятно света, чья-то рука. Потом картинка стабилизируется. В кадре сначала только спина женщины, которая возится с чем-то на столе, поправляет телефон, установленный на подставке из книг] [Женщина отступает назад и садится на стул, который протяжно скрипит под ее весом. Теперь видно ее лицо. Это Элеонор Чендлер. Тридцать шесть лет, но выглядит старше. Темные круги под глазами, впалые щеки, волосы стянуты в небрежный хвост, из которого выбились пряди, на шее – красное пятно, то ли аллергия, то ли от нервов. Руки лежат на столе, пальцы сцеплены, костяшки белые от напряжения] [За ее спиной – маленькая кухня. Старый холодильник, весь облепленный детскими рисунками, магнитиками с цифрами экстренных служб, стикерами с напоминаниями («проверить фильтры воды!», «батарейки!!!», «мистер Кирк – лекарство среда»). Сбоку виден край раковины с немытой посудой, выступающей выше ее бортиков. Над головой Элеонор – лампочка, качающаяся на проводе и бросающая неровные тени] [Где-то далеко слышен низкочастотный гул, заставляющий камеру трястись. Элеонор вздрагивает, поднимает голову, прислушивается и несколько секунд сидит неподвижно. Потом выдыхает и опускает плечи. Пытается улыбнуться, но улыбка получается кривой и откровенно вымученной] – Моя дорогая Эмма... [Голос тихий и хриплый, будто она долго не говорила вслух или долго плакала. Элеонор прочищает горло] – Сегодня... сегодня 21 марта. Тебе исполнилось семь лет. [Пауза. Она смотрит куда-то в сторону, за камеру, и на лице промелькивает что-то мягкое, почти счастливое] – Ты только что задула свечи на торте. Загадала желание... Я видела, как ты зажмурилась, вот так... [Элеонор зажмуривается, показывая, и снова пытается улыбнуться] – ...и дунула изо всех сил. Все семь свечек погасли сразу. Надеюсь, ты загадала тот розовый плеер, о котором твердила последние две недели. Или... или что-то еще. Что-то хорошее. Что-то... нормальное. [Она замолкает. Пальцы расцепляются, начинают нервно теребить край рукава. Ноготь на указательном пальце обгрызен до мяса] – А потом... потом ты схватила ту новую куклу-фею, помнишь, такую, с розовыми крылышками? И объявила: «Тревога! Срочно в укрытие!». [Голос дрожит. Элеонор делает глубокий вдох, задерживает дыхание, выдыхает через рот – явно какая-то техника успокоения, которая не очень помогает] – И все твои игрушки... единорог, фея, плюшевый динозавр... все они пошли с тобой в гардеробную. Строем. Ровным строем, как солдаты на учениях. [Нервный смех – короткий, похожий на всхлип. Элеонор отводит взгляд] – И я… я просто стояла на пороге и смотрела, и во мне что-то... щелкнуло. Я поняла, что должна записать это. Должна... зафиксировать. Для тебя. На будущее. [Пауза] – Буду записывать по частям. Когда смогу. И отдам тебе, когда вырастешь. Может, в восемнадцать, может, раньше. Или... или когда ты сама начнешь спрашивать, почему в твоей голове вместо детских песенок – маршруты до бомбоубежищ. [Длинная пауза. Элеонор смотрит в камеру, и ее глаза блестят, но она не плачет, а просто смотрит. Потом моргает, и слезы скатываются по щекам. Она их не вытирает] – Солнышко мое... Эмма. Прости меня. [Голос ломается. Она зажимает рот ладонью, давится воздухом, ее плечи начинают судорожно трястись. Несколько секунд она сидит так, согнувшись, спрятав лицо в руках. Потом медленно выпрямляется. Вытирает щеки тыльной стороной ладони. Смотрит в камеру – красные глаза, мокрое лицо] – Прости, что мы все еще здесь. В этом... в этом гребаном городе. Сегодня… Твой отец звонил сегодня. Из Цюриха. [Лицо каменеет. Губы сжимаются в тонкую линию] – Спрашивал, какой подарок тебе прислать. Как будто... как будто не может сам додуматься! Что, он разве не твой отец? Почему?.. Неважно. [Она машет рукой – резко, раздраженно. Цокает языком] – Неважно. Он говорит, что у них там тихо. В Швейцарии. Безопасно, школа рядом с домом и есть бассейн. Библиотека. Парк. Все как в кино про идеальную жизнь. [Смех клокочет в ее горле] – А я сидела и думала: «А у нас сегодня свет не отключали! И генератор купили новый в подвал на прошлой неделе!». Вот такие у нас, блядь, достижения. [Элеонор трет лицо ладонями – долго, жестко, будто хочет стереть усталость, а когда убирает руки, на щеках остаются красные следы] – Я не смогла уехать с ним, ну, когда он предложил. Два года назад. Помнишь? [Она смотрит куда-то мимо камеры, в прошлое] – У нас же апартаменты в Бруклине. С видом на парк. Большие окна, высокие потолки. Я так гордилась этой квартирой... Мы с твоим отцом откладывали на первый взнос четыре года. А потом... [Пауза. В глазах – пустота] – Парк разбомбили. Дважды восстанавливали, но… после третьего раза просто бросили. Теперь там воронка и груда камней. А окна... окна я заколотила фанерой, потому что стекла превращались в осколки при каждом взрыве, и… однажды ты порезала ногу. Помнишь? Нет, конечно, не помнишь. Тебе было... слишком мало, чтобы запомнить такое. И слава богу. [Она снова тянется за стаканом, почти выпадая из кадра. Пьет] – Я цеплялась за работу. За квартиру. За иллюзию, что все вернется к нормальному, что это временно. Что супергерои... они успокоятся, что правительство что-то придумает, что... [Останавливается. Горько улыбается, качает головой] – Я была дурой. Я и сейчас не знаю, почему осталась. Упрямство? Гордость? Страх признать, что твой отец был прав? [Голос срывается в шепот] – Или просто... просто я не могла поверить, что мой город, мой родной Нью-Йорк, стал... вот этим. [Где-то далеко раздается гул. Элеонор замирает, вздрагивает всем телом. Голова дергается в сторону звука, а руки сжимаются в кулаки. Она сидит так несколько секунд – напряженная, готовая бежать. Гул, похожий на вертолетный, отдаляется, и Элеонор медленно расслабляется и выдыхает] – Прости. Я… я все еще вздрагиваю от каждого громкого звука. [Нервный смех] – Терапевт говорит, это ПТСР… Посттравматическое стрессовое расстройство. Модный диагноз. У половины города теперь такой. [Она снова смотрит в камеру, прямо и жестко] – Каждое утро, солнышко, собирая тебя в школу, я кладу в твой карман не только платочек, но и свисток, и батончик, и маленькую бутылку воды. И ты… ты уже даже не спрашиваешь зачем! Для тебя это так же естественно, как почистить зубы. Застелить постель. Убрать за собой тарелку в раковину. [Голос становится тише, более напряженным] – Восемь лет, Эмма. Тебе всего восемь лет! А ты уже знаешь, где ближайшее убежище, какие три запасных маршрута из школы и как отличить вертолет полиции от Щ.И.Т.а по звуку. [Пауза. Элеонор кусает губу] – Помнишь, как раньше... Нет, конечно, ты не помнишь, ты была слишком маленькой. Но раньше, когда ты слышала грохот, ты спрашивала: «Мама, это гроза?». И я говорила: «Да, солнышко, гроза», и мы шли смотреть в окно на дождь, и соревновались, чья капля обгонит быстрее вторую. [Слезы снова текут по щекам. Голос дрожит] – А вчера я уронила кастрюлю. Просто уронила, руки дрожали, я не удержала. И ты... ты даже не вскрикнула, просто присела и спряталась под стол. Автоматически! Как мы тебя учили. [Элеонор закрывает лицо руками] – И только потом ты посмотрела на меня. И знаешь… в твоих глазах не было вопроса, солнышко… Вот что самое ужасное. У тебя в глазах был страх. И у меня просто руки опустились... [Она опускает руки. Лицо мокрое, искаженное. Она потерянно смотрит в камеру] – Ты не помнишь, каково это – жить, не всматриваясь в небо. Для тебя вой сирены... это такой же привычный звук, как для меня в детстве была песенка продавца мороженого. [Она качает головой медленно, как в трансе] – А я помню. Я помню, как самым страшным утренним кошмаром был звонок будильника, как я боялась, что ты опоздаешь на автобус в садик. Как мы ходили в парк кормить уточек. Как... [Элеонор хватает ртом воздух, но продолжает говорить. Ее голос, сначала тихий, монотонный, набирает силу, и в конце она уже кричит] – Как я боялась, что ты простудишься, а не что на тебя упадет чертово здание!.. [Долгая пауза. Она сидит неподвижно, глядя в пустоту, потом моргает, возвращается] – Но я... мы... мы научились жить по-новому. По новым правилам. Каждое воскресенье вечером, после того как мы испечем печенье... наше шоколадное печенье, помнишь?.. Точнее, после того как я устану запрещать тебе есть сырое тесто и подъедать шоколад, пока я не вижу... [Слабая улыбка – первая настоящая за все видео. Спустя пару секунд ее голос становится более механическим] – ...мы проверяем твой рюкзак, тот, что с единорогом. Три бутылки воды. Батончики. Аптечка. Твои ингаляторы. Запасные батарейки для слухового аппарата мистера Кирка. Фонарик. Свисток. Перчатки. [Она загибает пальцы, перечисляя] – Ты раскладываешь все сама. По кармашкам, аккуратно, как я тебя научила. Помнишь, когда хеликариер Щ.И.Т.а упал?.. Это было... два года назад? Света не было больше двадцати часов, а мой рюкзак оказался в офисе, недоступный. А твой... [Гордая улыбка] – Твой спас нас, потому что ты все сделала правильно. Моя умница. [Улыбка гаснет] – Но это... это неправильно. Восьмилетний ребенок не должен уметь собирать тревожный рюкзак. Не должен. [Элеонор снова трет лицо. Когда говорит дальше, ее голос смягчается] – Мистер Кирк... Наш сосед. Ты называешь его «приемным дедушкой». Он... он хороший человек. Старый, ворчливый, но добрый. Он бывший военный. Или разведчик. Он никогда не говорит точно. Но он знает... знает, как выживать. [Пауза] – Когда я слышу вертолеты, и мое сердце проваливается в пятки, и я не могу дышать... он берет тебя за руку и говорит своим басом: «Маленькая леди Эм, настало время для урока шахмат. Сегодня изучим защиту Каро-Канн». [Элеонор, покачивая головой, имитирует его голос – низкий, строгий – и по-девчоночьи хихикает в ладонь] – И ты так серьезно хмуришься, идешь за доской, пока я стою на кухне, прижавшись лбом к холодильнику, и дышу. Просто дышу. И слышу, как он объясняет тебе ходы. И голос у него спокойный, уверенный... Мне легчает. [Она смотрит куда-то в сторону] – Он… он дает тебе кусочки нормального детства. То, что я не всегда могу дать. Шахматы, истории, кроссворды, наше печенье… Молюсь, чтобы ты запомнила вот эти моменты, а не только… не только схемы эвакуации. [Лицо снова искажается. Губы дрожат] – Но мне... мне так больно, Эмма. Так чертовски больно. [Она шмыгает и неловко вытирает нос плечом. Голос глухой, приглушенный] – Когда ты на детской площадке не бежишь к качелям, а останавливаешься, поднимаешь палец к губам. И шепчешь: «Тихо, мама. Я слушаю. Определяю тип двигателя». И ты правильно определяешь. И это... это страшнее всего. [Долгая пауза, пока Элеонор пытается ровно дышать] – Или, когда твоим рисунком на уроке в школе становится не семья, солнышко и домик, как должно быть … ну, как у всех нормальных детей, живущих в нормальных условиях… а чертеж нашего подвала. [Она тянется за кадр, достает лист бумаги, разворачивает к камере. Детский рисунок, слегка запачканный в углу. План помещения. Подписи: «Аптечка», «Вода», «Выход». Она долго на него смотрит, а после медленно опускает на стол] – На прошлой неделе… ты разлила сок на свой рисунок. На эту дурацкую схему подвала. И я… я на тебя накричала. Орала про неряшливость, про то, что нужно быть аккуратнее. А на самом деле… [Шепот] – Я просто не выдержала. Не вытерпела осознания того факта, что когда… когда тебе задали что-то нарисовать на свободную тему в школе, первой мыслью у тебя была чертова схема!.. Что это для тебя норма! Это – вот это – твой мир! [Она трясет рисунком у себя перед лицом и в сердцах его отбрасывает] – А потом мы с тобой лежали на полу в обнимку и ревели. А я вытирала наши слёзы тем самым платком, что утром тебе положила в карман. [Долга пауза, Элеонор делает вдох, выдох и так несколько раз. Пальцы ее правой руки методично отрывают от большого пальца левой заусеницу, но она не замечает] – В подвале мистера Чена... в его магазине... там общее убежище для нашего дома. Пахнет пылью, сыростью и ладаном. Мистер Чен всегда зажигает ладан, говорит, это отгоняет злых духов. [Слабая улыбка] – Пол холодный, даже через старые матрасы, которые мы принесли. Но знаешь что?.. Удивительно, но там ты засыпаешь под гул генератора лучше, чем дома, в своей кроватке. А я лежу рядом… и слушаю, как ты дышишь. [Элеонор долго смотрит в камеру, открывая и закрывая рот, пытаясь подобрать слова] – Мне так жаль, солнышко. Так бесконечно жаль, что твой мир такой. Но я... я так чертовски горжусь тобой. Твоей силой. Твоей добротой. Твоей... [Голос ломается] – Твоей способностью оставаться ребенком, несмотря ни на что. Несмотря на то, какая ты у меня умная и осознанная. [Пауза. Она пытается улыбнуться] – Я делаю все, что могу, все, что в моих силах! Чтобы ты чувствовала себя любимой. Защищенной. Чтобы знала: даже в аду есть свет и есть люди, которые держатся вместе. Как мистер Кирк, как наши соседи. Как мы с тобой. [Шепот] – Я так люблю тебя, Эмма! Сильнее всего на свете! Больше жизни. [Слезы снова текут. Она снова стирает их затянутым в ткань футболки плечом, на которой уже проступили темные пятна] – И я верю... я хочу верить... что твое поколение... дети, выросшие в этом кошмаре... вы построите мир лучше. Умнее. Добрее. [Элеонор тянется к камере. Рука дрожит, но она внезапно останавливается, вспомнив что-то] – Эмм… Постскриптум. [Она садится ровнее] – В подвале мы сделали детский уголок, там, где матрасы, одеяла и коробка с игрушками. Чтобы дети... чтобы они могли играть. Даже там. [Улыбка – грустная, нежная] – И когда трубят отбой тревоги... когда говорят, что можно выходить... ты первым делом бежишь не наверх. А к этой коробке. Проверить, все ли твои игрушки на месте. Единорог, фея, динозавр. [Пауза] – И это... это одновременно самое худшее и самое лучшее, что я видела. [Элеонор смотрит в камеру еще раз] – Люблю тебя, малыш. Береги себя. Всегда. [Рука тянется к камере. Экран мельтешит, пару раз смазанное изображение вздрагивает и чернеет] [ЗАПИСЬ ОКОНЧЕНА]