Моя тьма выбрала тебя

      

«Опыт учит нас, что случается всегда неожиданное»

Анна Элеонора Рузвельт

      

«После смерти жизнь не заканчивается. Конец – это всего-лишь начало»

Куда приводят мечты (What Dreams May Come)

                           ***       Для Генри Крила конец настал скоро.              Это случилось через двадцать шесть минут.              Со стороны все выглядело обыденно, все было – как всегда.              Вначале Вирджиния дрогнувшим голосом позвала детей и мужа в столовую, оповещая о том, что ужин был наконец готов.              И в тот момент родители двух детей пытались вести себя как обычно. Словно не скрывали за корой их черепов стыдливые мысли о скором освобождении от тисков своего собственного сына, давно ставшего обузой, их идеальной семьи.              Когда все уселись по своим местам за длинным обеденным столом, ужин еще был горячим, только выставленный на стол Вирджинией. И, вероятно, маленькая Элис даже не догадывалась, что всего-лишь двадцать минут назад за их уютно накрытым столом сидел посторонний человек. Человек, пообещавший этой семье избавиться от образца по имени Генри.              Девочка лишь в ответ пожелала отцу и матери приятного аппетита, надолго не задерживая взгляда на брате.              В тот момент Илиана почувствовала невероятную слабость, растекшуюся по клеткам её тела. Словно десять часов до этого она бежала марафон и теперь конечности подводили свою хозяйку, требуя заслуженного отдыха.              Однако, девушка понимала, что эта слабость предшествовала лишь её скорому исчезновению из этого видения.              Предчувствие тянулось за ней шлейфом, словно едва ощутимые цветочно-ягодные духи, которые она обычно впопыхах брызгала на себя, уже опаздывая на первую пару в колледж.              Ненужные мысли, показавшиеся в тот момент абсолютно лишними и пришедшими на ум совсем некстати, роились в гудящей голове пока девушка наблюдала со стороны за собравшимися членами семьи Крил.              В это же мгновение ещё более острое, чем минутами ранее ощущение тревоги опоясало ее с ног до головы и в совокупе со слабостью в конечностях заставило Илиану ухватиться за хоть какой-то объект мебели в столовой, дабы отыскать что-то, что могло бы выступить в роли опоры. Расшибить нос прямо об деревянный пол в столовой Крилов казалось непозволительно глупым финалом сего пребывания в этом дне.              Однако, не скрывая ехидства, судьба повернулась к Иле ничем иным, как задом и поэтому трясущиеся женские руки проскользнули сквозь стол и плиту, так, если бы Илиана и вправду была лишь призраком.              Однако, думать об этом было не совсем своевременно.              Глаза, что называется – по-предательски начали слезиться, застилая взор пока едва ощутимой завесой тумана. Но которая уже в скором времени могла бы отобрать остатки спокойствия и малейшего контроля над ситуацией.              Илиана ощутила, как сгустился воздух в столовой дома Крилов и от чего-то была уверена в том, что это ощутила не только она.              Что-то явно происходило. Начало происходить.              И если это что-то еще не случилось, сам процесс уже был запущен и девушка без лишних размышлений пришла к выводу, что это что-то началось в далеком тысяча девятьсот шестьдесят четвертом.              Однако, вновь провалиться в воспоминания было опрометчивым решением, поэтому Иля сжала пальцы в кулаки, впиваясь ноготками в мягкую кожу, надеясь, что это действие подействует отрезвительно и мерзкая пелена перед глазами отступит хотя бы на время.              Девушка постаралась вложить все остатки сил в то, чтобы сконцентрироваться на происходящем перед ее глазами.               Уже в тот момент в ушах неприятно, едва ли не до тошноты зазвенело, а от того звуки цоканья кухонных приборов начал удаляться, словно кто-то напялил на её гудящую голову наушники.              Тем временем, глава семьи следом за младшей дочерью пожелал всем приятного аппетита и уткнулся носом в свою тарелку, не желая смотреть ни в глаза молчавшего все это время Генри, ни в глаза жены, вилка из пальцев которой так и норовила выпасть с громким звоном об тарелку.              Тишина в столовой была густой, липкой, как смола или забродившее варенье. Оно заполняло все пространство, укутывая кухонный гарнитур, длинный стол и двух людей, между которыми таилась одна общая тайна. Та тайна, что каждую секунду напоминала о себе, стоило взглядам родителей пересечься на долю секунды.              Напряжение между ними вибрировало, как натянутый телефонный кабель, пока Вирджиния и Виктор пытались затолкать в горло свой последний ужин, глотая вместе с картофельным пюре комок невысказанного предательства и взаимного упрека.              Прошло всего двадцать минут с тех пор, как захлопнулась входная дверь за доктором Бреннером. Двадцать минут, за которые мир Генри Крила рассыпался в пыль и схлопнулся в одну точку, полную лишь непонимания и скрытого огорчения.              Он все слышал.              Каждое отчеканенное в страхе слово отца, которое резало изнутри без любого лезвия или ножа.              Каждый испуганный, но согласный вздох матери.               Они желали избавиться от него, как от надоедливых грызунов, что донимают членов идеальной семьи.              Они желали сдать его на опыты. Избавиться от него, словно его никогда не существовало. Выкинуть его вещи из спальни, чтобы ничто не напоминало им о грязном пятне в истории их идеальной семьи.              Идеальная семья.              Идеальная.              Семья.              Семья.              Идеальная.              Семья идеальная.              Идеальная семья.              В которой никогда не было для него места.              Генри сжал зубы, пытаясь согнать из сознания чужой голос, который словно заевшая кассета крутил в голове одни и те же слова.              Он обхватил стакан с соком и сделал несколько медленных глотков, словно это могло бы помочь проглотить вместе с жидкостью всю обиду и горечь.              Тогда же Илиана попыталась заглянуть в его глаза, но осознала, что лицо мальчика было слишком мутным, ей едва ли удавалось различить очертание глаз, рта и носа.              Теперь лица членов семьи Крилов, идеальной семьи Крилов, казались растекшимися из-за капель дождя рисунками шариковой ручкой.               Встряхнув головой, девушка нахмурилась и сощурила глаза, пытаясь вновь согнать с глаз эту пелену и у нее даже вышло сделать это на несколько секунд.              Этих пар секунд хватило для того, чтобы заглянуть в глаза Генри.              В его все еще детских, голубых глазах цвета чистого неба плескалась печаль и горькая обида, которая скрывалась под слоем чужого равнодушия и решимости.              Генри принадлежала обида и печаль, ему принадлежал гнев, равнодушие и решимость. Как было всегда.              И от этого взгляда Илиане захотелось убежать.              В тот же момент Вирджиния нервно поправила салфетку на коленях.              Ее глаза метнулись сначала к мужу, который самозабвенно боролся с куском мяса, затем к Элис, которая вела себя тише обычного. Но взгляд поблескивающих материнских глаз упрямо избегал встречи с сыном.              Виктор резал стейк с неестественным усердием, словно это была самая сложная задача в его жизни, и казалось, именно из-за этого его лоб покрылся испариной и отбликивал теплым приглушенным светом от люстры и свечей.              От ехидства Элис, которое она транслировала всего тридцать минут назад на лестнице, не осталось и следа, словно и она, десятилетняя девочка, предчувствовала что-то нехорошее, что уже надвигалось на особняк Крилов. То, что начинало медленно накрывать его своими щупальцами, цепляясь за окна и входную дверь.              И то, что уже облизывалось в предвкушении, лучше любого другого зная, что будет подано на десерт.              Это был их семейный вечер. Последний вечер.              Конец – лишь начало. Смерть – не противоположность жизни, смерть – это ее часть.              Это случилось через двадцать шесть минут.              Давящую тишину прервал голос матери. Она откашлинулась и моргнула, смахивая челку с глаз.              Ее голос прозвучал фальшиво, натянуто, как струна дорогой скрипки.              – Генри, дорогой, передай, пожалуйста, соль.              Это было простое предложение.              Бытовое.              Ничего не значащее.              Одно из тех, которые наверняка часто звучат в других домах, где принято, когда мама называет своего ребенка “дорогой” и с лаской смотрит на него с самой большой нежностью и любовью, которую только можно представить.              Но в этом предложении было все, что Генри научился видеть и слышать благодаря ему:              этот притворно-ласковый тон, которым мать не пользовалась годами,              это обращение – “дорогой”, инородное, чужое слово, которое Вирджиния никогда не использовала по отношению к сыну,              это чертово желание вернуть все к нормальности, которой уже давно не существовало, подарить лживую ласку ребенку, от которого эта мама-ангел собственноручно отказалась, как от щенка, подкинутого под забор.              И ровно в эту долю секунды Илиана поняла одно.              Истязатель проснулся.              Генри почувствовал это, как чувствует человек, стоит комару всадить в мягкие ткани его кожи свои мерзкие холодные зубы.              Холодные иголки покрыли его напряженный мозг, а мурашки атаковали подрагивающее тело, заставляя его вытянуться, опираясь на твердую спинку стула.              В голове ребенка возникли воспоминания, которые от чего-то решил прокрутить Истязатель.              Сразу после того, как Генри услышал разговор родителей с доктором Бреннером, он убежал в спальню, незаметно захлопывая за собой дверь.              Он выхватил листы чистой бумаги из стопки на краю комода, простой грифель и принялся рисовать.              Скорее, просто накидывал темно-серые полосы, мазки, которые никак не хотели выстраиваться в единый образ, но это было неважно.              И хоть Истязатель начал просыпаться уже тогда, рисование, как и всегда до этого – отвлекло Генри, позволило отсрочить появление чужого в разуме на некоторое время.              Но Истязатель обязательно вернулся бы. Он всегда возвращался.              И это был лишь вопрос времени. Стоило Генри дать трещину, как Он захватил бы его в плен и все, что ему остается – наблюдать за всем со стороны, словно сторонний наблюдатель в своём собственном теле.              Генри давился прохладным соком, чувствуя подкатывшую тошноту.              Бумаги больше не было под рукой. Не было карандаша.              Лишь гнев, злость и вселенская обида, окутавшая каждую его клеточку.              И самое ужасное – Генри не мог определить кому конкретно принадлежали эти чувства.              Ему?              Или Истязателю?              Или им двоим одновременно, просто второй усилил метания Генри стократно?              Мальчик скользнул взглядом к дрожащей руке, все еще зажимающей стакан и посмотрел на неё, как на что-то инородное.              Чья это была рука?              Его?              Или Истязателя?              Где был он?              Где был Истязатель?              Он был в нём?              Но тогда где был он сам? Где в этом маленьком детском тельце было место Генри?              Где начинался Истязатель и заканчивался Генри Крил?              Был ли Генри Крил вообще? Осталось ли от него хоть что-то, не тронутое Истязателем?              От последнего вопроса, возникшего в сознании, Генри дернул рукой, едва не опрокидывая стакан с остатками сока на белую скатерть.              Прошло несколько секунд и Вирджиния не дождалась выполнения своей просьбы.              Она вскинула голову и посмотрела на сына после затянувшейся паузы.              Генри же даже не пошевелился. Он просто посмотрел на мать невидящим взглядом.              И возненавидев её за всë, возжелал, чтобы та, кто дала ему жизнь – потеряла свою.              И тогда его мир содрогнулся, до того как мальчик осознал, кому принадлежало это желание.              Сила пришла не из него. Она прошла сквозь него.              Волной ледяного тока, выжигающего всё внутри и выплеснувшегося наружу словно долго зреющий нарыв.              Генри не поднял рук, не сказал ни слова.              Он просто захотел, чтобы этот осуждающий взгляд, этот вздох – исчезли. Навсегда.              И тогда Вирджиния Крил внезапно замерла.              Стул, на котором она сидела, с грохотом отъехал назад.              Тело женщины рвано дёрнулось, будто по нему пропустили заряд тока высокого напряжения, и следом оторвалось от стула и резко поднялось в воздух, так, если бы кто-то гигантской рукой подвесил бы ее под потолок.              Оно зависло в двух метрах от пола, неестественно прямое, вытянутое струной, словно марионетка на невидимых нитях.              Из её горла вырвался хриплый, свистящий звук, который никак не походил на крик.              Глаза мамы, широко распахнутые от непонимающего ужаса, вдруг закатились вверх, полностью, так что остались видны только белые, влажные глазные яблоки, изрисованные лопнувшими кровяными сосудами.              И тогда Илиане показалось, что она смотрит не в потолок, а внутрь собственного черепа и от этой мысли в желудке девушки поднялась токсичная тошнота.              А затем Иля вздрогнула.              Раздался хруст – глухой, влажный, внутренний. Словно кто-то сжал пальцами крупную, едва созревшую виноградину.              Глазные яблоки Вирджинии вдавились внутрь черепа, будто кто-то нажал на них снаружи, но это было не так. Они исчезли без посторонней помощи, оставляя за собой зияющую пустоту.              Илиана опустила руку на рот, отшатываясь назад от этого зрелища.              В это же время Элис и Виктор в ужасе смотрели на то, что происходило с их мамой и женой, не имея возможности пошевелиться от поглотившего их животного страха.              Их конечности свело судорогами и они замерли, не моргая смотря на витающее в воздухе тело Вирджинии без глаз.              И ужас, который блестел в глазах маленькой Элис был настолько плотным, что его можно было бы разрезать ножом.              Чудовищное зрелище разом сокрушило её маленький разум. В голове словно лопнула невидимая пружина. Хрупкие ментальные блоки, отвечавшие за связь с реальностью, посыпались друг за другом, будто пластмассовые детали сломанной заводной игрушки. И вероятно, если бы прямо сейчас доктор осмотрел маленькую Элис, то с сожалением сообщил, что рассудок девочки треснул по швам.              Но это было неважно.              В следующую секунду кошмар продолжился.              Воздух, которого резко стало не хватать, разрезал хруст.              Негромкий, сухой, отчётливый.              Так ломаются ветки деревьев под толстым слоем льда.              Женские руки, ещё секунду назад беспомощно раскинутые в воздухе, начали выгибаться в локтях и запястьях в обратную неправильную сторону, с той методичной, нечеловеческой медлительностью, от которой кровь застыла в жилах Илианы.              Пальцы Вирджинии скручивались в невозможные узлы, словно это были не человеческие кости, а пластилиновые колбаски. И то же самое происходило с ногами, сопровождаемое тем же хрустом.              Вирджиния не кричала.              В тот момент она уже была мертва.              Ее мертвое тело с каждой секундой все меньше и меньше стало походить на то, что Элис звала мамой.              Последний штрих – челюсть.              Она вывихнулась в неестественное положение с громким хрустом, который стал последним, что издало тело Вирджинии. Илиана сжалась в комок, чувствуя удушливый страх.              Тем временем, тело Вирджинии, превратившееся в сломанную куклу, замерло напоследок в воздухе, а затем рухнуло на стол с громким хлопком, утягивая под себя тарелки с едой и другую посуду.              Илиана в ужасе вновь отшатнулась, не веря своим глазам, когда на столе напротив нее оказалось то, что осталось от Вирджинии Крил.              Она почувствовала, как желудок скрутило, а руки неконтролируемо затряслись.              Девушка посмотрела на Генри и не захотела верить в то, что это сделал он.              Тело мертвой Вирджинии Крил вновь привлекло к себе внимание, оно издало булькующий звук, который сорвался с посиневших губ.              Это было больше похоже на последний хрип, выход остатков воздуха из отмерших легких, нежели на вздох.              В этот миг где-то глубоко, под толщей ледяной ярости Истязателя, затрепетала и закричала крошечная, затравленная частичка – настоящий Генри.              Мальчик, который боялся темноты, который любил наблюдать за бабочками, и который втайне мечтал, чтобы мать когда-нибудь обняла его просто так. И теперь его мать была мертва. Мертва от его рук.              Он увидел, что натворил слишком поздно.              И его внутренний крик был таким же беззвучным и беспомощным, как у его матери, не успевшей даже позвать на помощь.              Истязатель не позволил ни единому звуку сорваться с его детских губ. Генри был скован холодным, почти ледяным ужасом, который плескался на дне его глаз. И ему как никогда было страшно.              Но Истязатель еще не закончил, потому что ему было недостаточно.              В следующий момент Виктор Крил наконец смог отыскать пути управления своими окаменевшими конечностями и вскочил так резко, что его стул с грохотом опрокинулся, ударяясь об пол и переворачиваясь.              Лицо мужчины исказилось чистым, животным ужасом. Он больше не смог смотреть на жуткое бесформенное нечто, во что превратилось тело его жены, хотя где-то внутри до сих пор не верил, что произошедшее перед перед ним – правда.              Инстинкт отца, того самого отца, что всегда видел угрозу лишь для младшего ребенка, очнулся. Мужчина рванул на себя за руку оцепеневшую Элис. Девочка, казалось, провалилась в состояние ужаса и такого дикого животного испуга, что не понимала, что происходило, ее маленьких мозг сломался, и она смотрела на все вокруг помутневшим взглядом напуганного до смерти ребенка.              – Быстрее, – прохрипел Виктор, и в его голосе не было ни капли прежней уверенности, только панический визг.              Они за долю секунды выскочили из столовой в прихожую. Паркет несогласно и протяжно скрипнул под их ногами. Элис наконец издала первый звук за последние несколько минут. Это был тонкий, прерывистый всхлип, как у раненого зверька, который попал лапкой в капкан браконьера, спрятанного в куче листьев. И в таком случае животное должно выбрать – отгрызть застрявшую конечность или позволить браконьеру вернуться и найти в капкане добычу.              Элис подумала над тем, что хочет завести хорька, одного из тех, которых она видела в зоопарке несколько лет назад. Интересно, мама не будет против завести зверушку?              Девочка подумала над тем, что обязательно сможет уговорить маму разрешить ей завести его, ведь мама всегда разрешает ей все, пусть и сначала она категорически запрещает это.              Элис посмотрела на папу, который был напуган, а его лицо походило на мел. Что случилось? Почему он потащил ее в прихожую? Зачем пытался открыть входную дверь? Разве мама будет рада, если они пойдут гулять во время ужина?              В этот момент Виктор щелкнул замком и вновь дернул дверь, а в следующий с ужасом осознал, что та не поддалась ему. Ручка не поворачивалась, отрезая их от спасения.              Генри медленно повернул голову и Илиане показалось, что она слышала скрип позвонком в его шее, хотя это было невозможно.              Мальчик все еще сидел за столом, в луже разлитого сока и осколках хрусталя.              Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка дрогнули. И этот был единственный протест, который ему позволил Истязатель.              Виктор тем временем продолжал долбить в дверь кулаками, сдирая кожу с них до крови и проступившего мяса. Элис стояла за ним и остекленевшими глазами словно в замедленной съемке наблюдала за попытками отца спасти их, внутри по-прежнему думая о хорьке и маме.              И тогда мир Генри снова сжался в одну точку.              Он даже не посмотрел на сестру.              Он почувствовал её – этот визгливый комок страха и непонимания.              И просто... погасил ее. Как свечу.              Её последний вскрик оборвался на полуслове, привлекая внимание Виктора, который дернулся оборачиваясь.              Та же невидимая лапа, холодная и безжалостная, подхватила тело девочки и швырнула к потолку.              Элис зависла, затрепетав, как птица в стеклянной ловушке. Её глаза, полные слёз, встретились с взглядом брата и в них не было уже ничего, кроме белого, слепого ужаса.              Она больше не кричала. Она лишь смотрела на него, и в ее взгляде, пока глаза не закатились и не вдавились в маленький череп, было одно лишь недоумение. Словно ее детский мозг сломался и сумасшествие настигло ее, убило ее до того, как Генри успел направить на нее свою силу.              И она до последнего своего вздоха думала о харьке, с которым бы она игралась, если мама разрешила бы завести его.              А потом её тело изогнулось дугой, спина выгнулась с таким напряжением, что послышался треск позвонков.              Ноги и руки вывернулись назад с той же методичной, неспешной жестокостью, ломаясь в коленях и локтях с тихими, чёткими щелчками.              Элис подбросило в воздухе еще раз, легче, чем осенний лист, что летит с ветки, где провел всю свою жизнь.              Последовал ужасающий хруст, но в отличии от Вирджинии, он был приглушенный, словно ломали не кости, а тонкие фарфоровые фигурки.              Ее маленькое платьице в горошек беззвучно напоследок взметнулось.              И в следующую секунду она упала. С тихим хлопком, с каким падает картина со стены.              По бледным щекам Виктора текли слезы и он упал на колени, не смея дотронуться до изувеченного трупа своей дочери, словно боясь сделать ей еще больнее, хотя это было невозможно.              Его губы шевельнулись, но не издали ни звука.              Он посмотрел на Генри, как на монстра.              И мальчик почувствовал, как Истязатель в его голове восторженно зашипел, а холод осел в каждой клеточке Генри.              Истязатель, словно чувствуя, как ослабел мальчик, заставил его поднять руку. Он протянул ее в сторону отца.              Тело Виктора Крила дернулось и оторвалось от пола. Его отбросило от двери, как тряпичную куклу, и прижало к стене с семейными фотографиями.              Звук был тем же: сдавленный хрип, хруст ломающихся ребер, невыносимый скрежет позвоночника, выгибающегося дугой.              Его глаза встретились с глазами сына на мгновение – в них было недоумение, ненависть и все тот же леденящий ужас.              А затем они точно так же вдавились внутрь с тихим хлюпающим звуком, оставляя глазницы пустыми.              Изувеченное тело сползло по стене, оставив на обоях кровяной мазок, и упало на пол рядом с уже остывающим трупом Элис.              Илиане показалось, что она сходит с ума.              Ужас осел в ее голове, пока она пыталась избавиться от картины перед своими глазами. В ушах свистело и девушка внезапно упала на колени, больше не находя сил стоять на ногах.              Она попыталась подползти к Генри, но замерла, когда тело мальчика дернулось.              И тогда сила, мрачная и всепоглощающая, отхлынула от Генри разом. Как если бы кто-то резко вырвал его из холодильника на жаркое пекущее солнце, так ощущался этот контраст.              Вместо силы хлынуло нечто другое – леденящая пустота, а за ней волна такого физического истощения, что мир поплыл перед его стеклянными глазами.              В ушах зазвенело, в висках застучало молоточками из свинца. Он услышал собственное хриплое, прерывистое дыхание. Увидел свои руки, лежащие на коленях – обычные руки двенадцатилетнего мальчика. А потом взгляд скользнул в прихожую.              Две искалеченные фигуры. Знакомые и одновременно абсолютно чужие. И мать, которая смотрела прямо на него своими пустыми глазницами, продолжая лежать на столе в осколках посуды, прямо напротив него. Поздно поданный десерт.              Истязатель, насытившись, отступил в глубины его сознания, оставив после себя лишь холодное, пустое удовлетворение.              Словно говоря: посмотри, что мы сделали, только взгляни, что ты сделал своими руками.              Ты доволен?              Ты ведь этого хотел?              А на поверхности остался только Генри. Настоящий Генри, который ужаснулся от того, что увидел и возжелал, чтобы это был лишь сон.              Он медленно поднялся со стула. Ноги его не слушались, были ватными.              Мальчик сделал шаг, споткнулся об свои же ноги.              Ему показалось. что в помещение стоит трупная вонь, перемешанная с кровью и гнилью. От этого его тут же вырвало. Желудок, вывернуло сухой, мучительной спазмой.              Его ослабевшая рука скользнула к лицу.              Пальцы провели под носом. Генри опустил взгляд вниз и обнаружил густые сгустки крови на них, которая текла из носа и обжигала его.              Генри дошел до прихожей и рухнул на холодный паркет между отцом и Элис.              Рука мужчины лежала в неестественном изгибе, почти касаясь его колена. А из-под ресниц Элис, таких длинных и темных, виднелась узкая полоска непроглядной тьмы ее пустых глазниц.              Генри уставился в потолок. В глазах стояли слезы, но они не текли по его щекам. Голубые глаза словно замерзли, превращаясь в две льдинки.              В голову, тяжелую и чужую, проник посторонний звук.              Часы, которые не ходили – внезапно вновь пошли и теперь каждый щелчок отдавался в его висках отдельным ударом.              Я это сделал.              Мысль была тихой и абсолютно ясной.              Не “он меня заставил”, не “это был Он”. А – я.              Сознание начало расплываться. Темнота на краях зрения сгущалась, наступая, как черная вода. Физическое истощение было настолько полным, что даже дышать стало тяжело. Каждая порция кислорода оседала в легких хрипом.              Темнота накрыла Генри с головой, густая и милосердная, словно единственная могла бы избавить его от ужаса, произошедшего в доме его семьи.              Он почти сразу потерял сознание, его маленькое тело обмякло на паркете, в луже света от уличного фонаря, падавшего сквозь витраж прихожей.              Генри лежал между двумя трупами, которые еще несколько часов назад были его семьей.              Но даже в этом беспамятстве, на самом дне, куда не мог дотянуться холод Истязателя, теплилась искра.              Искра того самого мальчика.              И она больше не горела светом, а была немой, всепоглощающей тьмой.              И эта тьма была его единственным спутником в надвигающемся конце.              В голове стучало одно: он был не жертвой обстоятельств. Больше нет. Не был жертвой Истязателя. Он сам был монстром.              Илиана беззвучно зарыдала, наконец доползая до прихожей.              Она старалась не смотреть на трупы мужчины и девочки. Ее руки тряслись, пока она пыталась вырвать из горла хоть один звук.              – Боже, Генри, что же ты наделал, – прошептала она на грани слышимости. – Что же он с тобой сделал…              Девушка крутанула головой и обнаружила, что лестница и столовая начали медленно растворяться, терять свою резкость, исчезать, словно их никогда не было.              Илиана склонилась над телом Генри, словно это могло бы уберечь его от той же участи и от влияния Истязателя.              Но ее руки начали светлеть, и исчезать.              А через мгновение, ее поглотила тьма. И Илиана уже знала, что теперь это точно был конец.              Когда все исчезло, единственное, что осталось – были часы. Которые продолжали идти своим чередом. Ровно одно сердцебиение в секунду.                            ***       Она снова очнулась здесь. В темноте. Раскрыла опухшие глаза. И ничего.              Нет Генри, нет ужаса в прихожей и столовой дома Крилов, нет стука чертовых часов. Нет ее самой.              Тьма была не просто отсутствием света.              Она была плотной, вязкой, словно чёрная смола, заполнившая собой всё вокруг: пространство, воздух, землю и… даже память.              Илиана лежала, не чувствуя поверхности под собой.              Или сидела?              Она не понимала.              Попыталась заставить себя дышать ровно, позволить легким сделать хотя бы один полноценный вдох.              Но воздух здесь был тяжёлым, пахнущим озоном и холодным пеплом. Но откуда здесь такой воздух? И где это – здесь?              Её тело не слушалось, и в этом была странная, зловещая насмешка.              Потому что всё остальное было разбито вдребезги.              Ее воспоминания о последних часах или днях или месяцах – путались.              Они никак не хотели усваиваться в ее мозге. Илиана пыталась вспомнить лицо Макс, Сьюзен, Нэнси, Дастина… Но они расплывались в ее сознании.              И лишь картины из пещеры заброшенной шахты, когда русский ученый выстрелил в руку Генри, обрекая его на связь с Истязателя из-за этой чертовой частицы в металлическом кейсе, дома Крилов, когда Илиана нашла Генри заплаканного в кладовке, словно он был бешенной крысой, от которой решили избавиться таким путем и для пущей убедительности оставили синяк на щеке, и из спальни Генри, когда он диким, чужим голосом сказал: УХОДИ.              Они проступали перед внутренним взором с болезненной чёткостью, вновь и вновь напоминая о себе, как напоминала о себе картина последнего вечера в доме Крилов.              Неестественный поворот головы Вирджинии Крил и выломанные в обратную сторону конечности. Та же участь отца, та же участь для Элис. И стеклянный взгляд Генри, в котором не было ни капли того мальчика, которого она знала... а был только леденящий, бездушный приказ Истязателя. И тогда ей было страшно. Глаза отказывались верить в реальность происходящего.              А потом что-то щелкнуло в голове.              Илиана опустилась в размышления. Вокруг была лишь тьма и она представила себя в центре океана из одной лишь тьмы. Выстраивала все, что знала в логические цепи, объединяла события и факты, пыталась понять их связь.              Зачем и почему Иле показали все это?              Где она сейчас?              Как попала в дом Крилов?              Почему Генри Крил?              Почему Илиана Мэллори?              От собственных мыслей нахлынул страх и тревога.              Но ужас, который сковал её теперь, был глубже. Он прорастал из самой сердцевины тех параллелей, что её ум, отчаянно ища хоть какую-то логику, нарисовал сам себе.              Макс.              Ее Макс.              Закатывающиеся глаза, когда Илиана влетела пулей в гостиную и обнаружила друзей племянницы, которые окружили ее замершее тело.              И тогда ее глаза были такими же.              Хруст костей, последовавший далее тоже.              Когда Векна напал на нее, он ломал ее кости.              И лишь Оди, вовремя подоспевшая, успела спасти Макс.              И поэтому она осталась жива, поэтому оказались сломаны лишь несколько костей, которые непременно срастутся.              В тот момент Илиана не совсем понимала, что должно было последовать дальше, если бы не Оди. Она не позволяла себе думать об этом.              Но теперь… Пустые глазницы Вирджинии, Виктора и Элис, которые так ярко и отчетливо стояли перед глазами говорили сами за себя.              Тут же вспомнился рассказ Макс.              О девушке Крисси, в убийстве которой обвинили Эдди, парня, живущего напротив Сьюзен и Макс.              Именно таким нашли тело девушки, именно таким нашли тело Фреда Бенсона. Таким же изувеченным, каким остались тела семьи Крил.              Это сделал Векна.              Это сделал Истязатель Разума.              И еще некоторое время назад Илиана думала о связи. О связи Генри с частицей Истязателя в его крови с Векной восемьдесят седьмого.              И теперь…Выводы смотрели Илиане прямо в затылок, заполняя каждую клетку тьмы вокруг.              Всхлип хотел сорваться с ее губ, но в этой тьме она всегда была безвольной куклой и поэтому смогла лишь представить, как слезы текут по лицу, позволяя тревоге и страху выйти через них.              Векна. И Генри... Генри с тем же пустым, всепоглощающим взглядом, с той же чудовищной силой, обращённой против самых близких. И Векна Хоукинса, который уничтожает людей в каких-то личных целях, о которых Илиана даже не могла догадываться.              – Неужели Генри...? – мысль не формулировалась до конца, обрываясь острой кромкой паники. Илиана не хотела произносить это вслух. Произносить это в эту тьму, которая окружала ее. Потому что она знала, что как только сделает это – проблема приобретет совсем другие масштабы.              Ей не хотелось думать, что тот маленький мальчик, который еще несколько лет назад был самым солнечным человечком, которого Илиана встречала когда-либо в жизни – мать твою, чертов Векна.              Кто угодно, но не он.              Все, что случилось в доме Крилов было не концом, а лишь прологом. И пролог этот начался здесь, десятилетия назад, в тихом доме на окраине, в душе двенадцатилетнего мальчика. Который четыре года делил свое тело и разум с монстром, с Истязателем, сумевшем вырастить в Генри то, что ему было необходимо.              Но что было дальше? Что случилось с трупами членов семьи Крил? Что случилось с Генри?              Время в темноте потеряло смысл.              Для Илианы это могла быть минута, а могла была быть вечность.              Дом Крилов испарился, вытолкнув её в это ничто, и теперь здесь не было ничего. Ни стен, ни пола, ни неба. Только она и всепоглощающий, беззвучный гул страха. И тьма.              Страх вибрировал в костях, звенел в ушах тем самым высоким, надрывным звоном, что остался после последнего видения. Иля попыталась встать, пошевелиться, найти хоть что-то, но её движения не встречали сопротивления. Она плыла в чёрном океане без берегов. И опять вокруг – лишь тьма.              И от этого становилось ещё страшнее. Страшно за себя, за то, что она может навсегда остаться в этой липкой пустоте. И в тысячу раз страшнее за Генри – того мальчика, чья душа, возможно, была первой территорией, захваченной тем, что они потом назовут Векной. Где Макс? Смогла ли ее лисичка справиться с комой?              Илиана вновь захотела заплакать. Громко. В надрыв. Но ничего. Лишь тьма. Где она? Когда она вернется домой?              Потом, сквозь гул в ушах и собственное прерывистое дыхание, просочилось оно . Едва уловимо. Не звук, а его тень, эхо, призрак.              Голоса.              Они были далёкими, приглушёнными, будто доносились из-под толстого слоя воды или стекла.              Илиана замерла, затаив дыхание, всей душой устремившись навстречу этим обрывкам. Что-то кроме бесконечной тьмы. Ей захотелось побежать навстречу, чтобы наконец найти свет, который послужил бы выходом, ее проводником.              Если бы Илиана могла, она бы взвизгнула. Закричала. И позвала на помощь.              Потому что там... вдалеке послышался решительный тон Нэнси.              Нэнси Уиллер, черт возьми, это был и правда ее голос.              Следом прибавились другие. Такие глухие, но знакомые.              Сердце Или пропустило удар, послышался родной голос Сьюзен. И отрывистые, тревожные реплики Майка.              Сердце ёкнуло дикой, болезненной надеждой. Но почти сразу же девушку охватило новое, леденящее недоумение.              Откуда?              Как их голоса могут звучать в этой тьме? Откуда им взяться здесь? Возможно это все лишь в ее голове?              Илиана вспомнила, как прочитала в книге из библиотеки колледжа, что в последние секунды жизнедеятельности, мозг человека воспроизводит самые счастливые моменты, дает услышать голоса любимых или что-то вроде того.              – Замолчиииии, – протянула Илиана, желая побиться головой об стенку, которой конечно же здесь не было. – Какие последние секунды, дура.               Голоса продолжали звучать где-то вдали. И Илиана подумала, что это должно быть наваждением, игрой измученного сознания, ещё одной уловкой этой тьмы, которая играется с ней, как играется котенок с новым клубком.              Но Илиана не была котенком и поэтому попыталась нащупать эти голоса внутри себя, отыскать дорогу к ним.              Она пыталась сосредоточиться, выцепить из каши звуков хоть слово, но голоса плыли, накладывались друг на друга, превращаясь в неразборчивый гул. Они то ли спорили между собой, то ли мирились. То ли это были они, то ли лишь её отчаянная тоска по ним, облечённая в знакомые тембры.              И не намека на Макс. Не намека на Генри. Сердце дрогнуло. Она бы хотела услышать еще раз его голос. Того самого малыша, который признался ей, что никто никогда до этого не говорил ему “спасибо”.              Но среди голосов Нэнси, Майка и Сьюзен, его не нашлось. Как и не нашлось голоса Максин.              Голоса, однако, не умолкали. Они настойчиво буравили тьму, тонкой ниточкой реальности, протянутой сквозь бездну. И в этой настойчивости было что-то, что заставило её сомневаться в своём отчаянии. Что, если это не галлюцинация? Что, если это они?              Нэнси, Сьюзен, Майк... Что, если они пытаются до неё докричаться? Откуда бы ни шёл этот сигнал – из дома Сьюзен, из подвала дома Уиллеров, из самого сердца Изнанки, про которую рассказывала Макс – он был единственным маяком в этом абсолютном ничто. В этой абсолютной тьме.              Илиана медленно, преодолевая тяжесть страха, представила, что голоса – это нить. И тогда девушка попыталась представить, как она обхватила ее и встав на ноги, двинулась туда, где было ее начало.              Она повернула голову туда, откуда, как ей казалось, доносились звуки.              – Я здесь, – прошептала Илиана и сделала шаг.              Голоса в ответ будто взволновались, стали чуть чётче. Она уловила обрывок.              – … вечером…Хо…лли…       – … О…ди…              – … опера….ия…ма..м…и….п…па…              – …В…е…к…н…а…              Голоса Майка и Нэнси мешались, словно они говорили впопыхах, перебивая друг друга. А еще в их голосе сквозила тревога и страх. И Илиана почувствовала это. Последнее слово вызвало в ней не меньший ужас.              Страх сжался внутри Илианы в холодный, твёрдый комок, но перестал парализовывать.              На его место пришла другая сила – яростное, жгучее желание вернуться. Вернуться и рассказать им. Рассказать о Генри. О том, что она поняла. Расказать, кто такой Векна, откуда взялся Истязатель в Хоукинсе. Сообщить, что Векна не пришёл извне. Он вырос здесь и он всегда был здесь. Задолго до них. И его первое семя было посеяно в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году в мальчике по имени Генри Крил.              Внезапно, голоса пропали. Илиана почувствовала как нить, которую она представила в голове растворилась, исчезла из ее пальцев. Сердце ухнуло в груди.              Черт возьми…              Она опять осталась одна в непроглядной тьме. Разочарование было почти осязаемым и девушка в очередной раз подумала, какое должно быть удовольствие испытывал тот, кто затеял эту игру.              В следующую секунду где-то вдали блеснул чей-то силуэт и Илиана посмотрела туда, где-то внутри боясь увидеть образ той восьмилапой твари, чей силуэт она видела в комнате Генри в тот июльский день шестьдесят четвертого.              Но следом с удивлением отметила, что это была Оди. Лишь Оди. Настоящая Оди.              Но как Оди может быть здесь?              Тем временем девушка наконец заметила Илиану, и попыталась сделать в ее сторону шаг, но стоило им пересечься взглядами, как силуэт перед глазами Или начал растворяться.              Оди попыталась остановить это, побежать навстречу, но через мгновение вокруг опустилась тишина и тьма вновь поглотила Илиану.              А в следующее мгновение слева от Илианы резко появилась дверь. Большая и белая.              Она почти отшатнулась от нее и несколько секунд не могла поверить, в то, что эта дверь действительно здесь была. Здесь, где не было пола, потолка и стен, в пространстве, сотканном из одной лишь тьмы выросла белая дверь.              Девушка поджала губы и опустилась пальцы на ручку.              Конечности наконец вновь стали ей подвластны.              Она не знала, что ждет ее там – по другую сторону. Но времени оставалось немного, поэтому Илиана сделала вдох и дернула дверь на себя, тут зажмурившись от белого яркого света, который ослепил ее.