After captivity

Десять дней спустя

      Сквозь странный белый шум, терзавший её уши ежесекундно, Гермиона впервые услышала слова. Но люди говорили на чужом языке. Совершенно ей непонятном.       — Какие прогнозы?       — Идёт на поправку, но нужно ещё время. Даже в себя не приходит, Варвара Михайловна.       — Поняла. Держите в курсе. Если что-то нужно… Что угодно, сразу зовите меня. И самое главное: журналистам ни слова.       Гермиона попыталась открыть глаза, подать знак, что она здесь, но тщетно. Тело не слушалось. Веки не поддавались. Казалось, она окаменела. Сколько она так лежала? Неизвестно.       Но вдруг резко провалилась во тьму…

***

      Леденящий холод касается кожи, и Гермиона вздрагивает. Она открывает глаза резко и видит знакомое помещение — гостиную в поместье Волдеморта. Паника царапает горло мгновенно, и, не дожидаясь прихода кошмара во плоти, Грейнджер бежит к дверям. Ей нужно на улицу, нужно…       Но чёртова дверь не поддаётся! Перед глазами мутнеет от ужаса, а сердце заходится бешеным ритмом.       — Уйти не получится.       Голос разрывает тишину пустой гостиной в клочья, и Гермиона оборачивается на звук. На своём обычном месте, в кресле у книжного шкафа, сидит Волдеморт.       Том.       — Выпусти меня.       Она требует уверенно, но дрожь в голосе всё равно проскальзывает. Том же улыбается, но не привычно-насмешливо, а будто…       Скучал. Будто видеть рад. Будто ждал. Будто жаждал.       Как глупо полагать, что он способен на подобные чувства. Гермиона мысленно бьёт себя наотмашь, дабы отогнать идиотские мысли.       А Том продолжает смотреть. Пристально.       — Нет, — наконец произносит он и встаёт.       Гермиона инстинктивно вжимается в дверь лопатками, сглатывая, и готовится к чему-то ужасному. Наверняка он сейчас выудит палочку из кармана и проклянёт её за побег.       Побег. Точно.       Она же сбежала. А он её случайно ранил, тогда…       — Это сон? — спрашивает она.       Том молчит. И теперь уже улыбается Гермиона.       — Сон, — отвечает она за него.       Том мрачнеет, сокращает расстояние в несколько больших шагов и нависает над Гермионой, блуждая взглядом по её лицу. А та не двигается, принимая вызов, и тоже смотрит ему в глаза.       Они красные. Как кровь.       — Вернись домой, — произносит он в приказном тоне, затем более высокомерно добавляет: — И я прощу тебе фарс, произошедший на нашей свадьбе.       Что?       Гермиона издаёт нервный смешок, будучи ошеломлена его наглостью. Хотя, казалось бы, куда ещё больше?       — Ты меня простишь? — уточняет недоумённо.       Том сцепляет челюсти, наклоняясь чуть ниже. У Гермионы мгновенно перехватывает дыхание от близости. Тело реагирует странно — кожа покрывается мурашками, а между ног становится… неуютно.       — Прощу, — кивает он. — Лорд Волдеморт заботится о своих вещах, сокровище, — шепчет Том томно, почти в самые губы.       И Гермиона цепенеет. Ей необходимо взять себя в руки. Что это? Почему её так трясёт?       — Я не вещь, Том, — тихо говорит она в ответ. — И я тебя… ненавижу.       Собираясь с духом, она призывает всё здравомыслие и отталкивает его. Несильно. Том едва ли поддаётся, но отстраняется сам.       — Я был… неправ, — вздыхает он. — Признаю. Но лишь в некоторых моментах.       Гермиона закатывает глаза.       — Объяснять тебе что-либо бесполезно, так что отвечу кратко: нет. И выпусти меня отсюда.       Судя по тому, как гневно сощуривает Том глаза, терпение его иссякает. Он на грани взрыва.       — Где ты?       — Здесь, — непринуждённо бросает Гермиона, раскинув руки. — Очевидно.       — Не зли меня, mea res, — шипит он. — Где ты находишься? Куда рыжая шлюха тебя забрала?       — Не твоё дело.       Чеку срывает моментально: Том вынимает палочку и…       Не поднимает её на Гермиону. Лишь сжимает древко крепко, до побелевших костяшек. Жмурится плотно и шумно вдыхает, явно пытается удержать гнев.       Гермиона подмечает, что это абсолютно необычное поведение для того, кто мог пытать эльфа за крошки на столе. Она удивлённо вскидывает бровь.       Что с ним?       — Я просто. Хочу. Поговорить.       Том цедит каждое слово. Кажется, ему с трудом удаётся пересилить себя и быть адекватным. Сдержанным. Без насилия.       Изумление Гермионы возрастает.       — О чём?       Том вскидывает на неё ровный взгляд.       — О нас, — он тяжело сглатывает. Затем несвойственным ему тёплым тоном повторяет: — Гермиона, я хочу поговорить о нас.       Она не слышит в его словах былой издёвки или приказа. Том звучит настолько искренне, что ей впервые за всю эту встречу становится поистине страшно.       Ведь для женщины нет никого страшнее, чем мужчина, который ею одержим.       Воцаряется тишина. Их взгляды встречаются. Гермиона медленно вбирает воздух и принимается перебирать в голове знания о магии сновидений. Выход один — ей необходимо пробудиться. Пока их беседа не зашла слишком далеко.       — Я обнажаю перед тобой душу, а ты думаешь, как проснуться, — сквозь зубы произносит Том, внезапно хватая её за челюсть правой рукой. — Неблагодарная.       — У тебя нет души. Лишь обрубок.       Гермиона пытается вывернуться из захвата, но Волдеморт силён. Очень силён. Хочет поднять руки, но те словно прилипли ладонями к дереву.       — Ты самый ужасный человек из всех живущих на земле, — зло шипит она, ощущая собственное бессилие перед ним. — И я никогда, слышишь, никогда не буду с тобой добровольно!       В багряных радужках плещется чистая ярость. Затем уста напротив расплываются в зловещей улыбке, и Том отвечает:              — Сейчас и проверим.       Он щёлкает пальцами — комната сменяется на…       Высокие мраморные колонны, сырость, тусклый свет, исходящий от канделябр, и огромная статуя Салазара Слизерина.       Тайная комната!       Гермиона хочет рвануть к выходу, но быстро осознаёт, что прикована… прикована к… к кровати, стоящей по центру. И Грейнджер абсолютно… абсолютно… абсолютно голая! Взгляд её находит Тома. Тот стоит в изножье постели и безэмоционально наблюдает за отчаянными брыканиями Гермионы.       — Мерзавец! — кричит она громко. — Пусти меня!       Вместо свободы — самодовольная ухмылка.       — За столько месяцев совместной жизни я изучил тебя. Всю. Целиком, — начинает он, забираясь на кровать. — Я знаю, что ты любишь есть, пить, надевать, читать. Знаю, что тебя злит, когда домовики убирают библиотеку без твоего ведома, знаю, что ты не носишь сатин и лён, а отдаёшь предпочтение хлопку и шёлку, — он говорит, а Гермиону в пот бросает, грудь ее часто вздымается, дыхание учащается.       Грейнджер хочет пнуть его, желательно по лицу, но Том, стоя на кровати на коленях, перехватывает её ноги за щиколотки раньше. Затем делает щелчок — и колючие верёвки обвивают их. Теперь она обездвижена по рукам и ногам. Том же закатывает рукава белой рубашки по локоть и, ещё приблизившись, нависает сверху, опираясь ладонями по обе стороны от неё. Коленом упирается ей в промежность.       — Ненавижу тебя, — выплёвывает Гермиона, глядя в его кровавые глаза. — Ненавижу всем сердцем и душой…       — Но не телом, — притворно ласково заявляет он в ответ.       А затем левую руку перемещает ей на грудь, проводит костяшками по соску, и Гермиона издаёт нечленораздельный звук, стараясь избежать претящих прикосновений.       — Хватит.       — Я только начал.       Пальцы его сжимают твердый сосок, и Гермиона видит, как Том прикрывает глаза от наслаждения.       — В жизни они лучше.       — Больной ублюдок, — бросает Гермиона яростно, игнорируя мурашки, вызванные прикосновением. — Я каждый день буду молить Мерлина, чтобы ты сгнил. Сгнил заживо!       — Ты злишься, — констатирует Том, перемещая руку ей на живот, а сам пристраивается сбоку. Он близко. До омерзения близко. Шепчет на ухо: — Но ведь злиться должен я. Это меня любимая бросила в день свадьбы. Такой переполох устроила. Опозорила перед сотнями важных людей, а ещё убила нескольких человек…       БАМ!       Сердце пропускает удар, а глаза распахиваются от ужаса — Том резко и неожиданно проводит пальцами по половым губам, нежно прикусывая Гермиону за мочку уха.       Тело бросает в неконтролируемую дрожь, веки прикрываются невольно, и Гермиона кусает губы до крови, чтобы сдержать позорный стон.       Почему так приятно? Он вновь одурманил меня!       — И так тебе тоже нравится. Я знаю о тебе всё, сокровище. Каждую мелочь, — продолжает Том говорить, сродни змею-искусителю. — Ты моя, — хлёсткий удар словами прямо в душу. — Ты вся принадлежишь мне, — ещё один.       И вводит два пальца. Те входят так легко, и Гермиону обуревает стыд за собственную реакцию.       Она слабая. Она такая слабая. Ей нужно проснуться!       Нужно проснуться!       А Том наращивает темп, осыпая её щёку и шею поцелуями.       — Посмотри, какая ты мокрая, — он вынимает из влагалища пальцы, блестящие от её смазки, и показывает ей. — Я лишил тебя девственности, я был первым у тебя во всём. Я. И никто другой никогда не посмеет трогать тебя так. Не позволю.       Гермиона не хочет лицезреть свой позор — отворачивается.       Бесхребетная, никчёмная!..       — Будь ты проклят, Том Реддл, — всхлипывает она. — Будь ты проклят.       Приподнимаясь, Том вновь пересекается с ней взглядами, и вдруг…       — Температура почти тридцать девять градусов! Срочно позвоните целителя! — громкий голос раздается на всю тайную комнату.       Том молниеносно отстраняется и, слезает с кровати, вынимая палочку.       — Зелья! Несите, ну! И Варваре Михаловне патронус отправьте, что беженка признаки жизни подаёт, — продолжает говорить мужчина на незнакомом для Гермионы языке.       Том озирается по сторонам, сжимая челюсти от злости, а Гермиона осознаёт: вот он — шанс проснуться.       — Я здесь! Спасите! — почти визжит она, ощущая как по щекам текут слезы.       Том же игнорирует ее, вслушиваясь в речь.       — Это русский, — констатирует он, блуждая взглядом по потолку, словно там можно найти говорящего. — Ты… В России?!       В голосе его явственно звучит удивление, и только Гермиона в последний раз ловит его взгляд, как…       Резко пробуждается.

***

      Волдеморта резко выкинуло из сна, но открывать глаза он не спешил. Раздражённо откинувшись на спинку кресла, он надеялся, что Гермиона вновь провалится в небытие и он вернётся туда…       К ней.       За долгие десятилетия Том привык к одиночеству. Спутницей его жизни была магия. Тёмная, необузданная, но понятная. Но стоило впустить в свой мир Гермиону, стоило открыть ей своё покрытое копотью сердце, проникнуться чувствами, как всё рухнуло. Пало в Тартар одним днём.       Волдеморт знал. Он знал, что женская любовь, страстная и горячая, вызывает зависимость. Даже одержимость. Он воочию лицезрел, как некогда сильные волшебники попадали под чары ведьм и теряли рассудок. Но Том всегда считал себя умнее тех глупцов, кто так бездумно отдавал своё сердце во владение женщинам.       Ошибался.       Как унизительно.       Он настолько ослеп от заботы и тепла, которыми Гермиона его окружила, что позволил ей изучать тёмную магию. Отдал палочку. Доверился настолько, что в пустил к ней шлюху Антонина.       Вздох.       Том открыл глаза, услышав знакомое мурчание. Книзл вился у ног, и на безупречно чёрных брюках снова виднелись рыжие волоски.       — Иди сюда, — приказал Том, хлопнув по колену.       Живоглот тотчас забрался к нему и потёрся мордочкой о лацканы сюртука.       — Я скоро верну её нам, — произнёс Том уверенно, затем ласково погладил кота по голове. — Обещаю.       А через несколько минут лорд Волдеморт отправился в Министерство. Ему необходимы переговоры с российский министерством.        Они обязаны вернуть сокровище.

***

Аэродром Громово,

Ленинградская область

      Несколько раз в году аэродром в Громово был непривычно оживлённым. Сюда прибывали семьи со всей России, чтобы проводить детей в Колдовстворец. Для магглов аэродром давно заброшен, но под магглоотталкивающими чарами скрывалось большое старинное здание из красного кирпича, три взлётные полосы, на которых стояли Летучие корабли, и мелкие лавки с разными вкусностями: от пышек до плова.       Джиневра с минуту созерцала красоту вокруг, пока Ксения Долохова не дёрнула её за рукав мантии.       — Джинни, завяжи мне шарф. Только красиво, — перевёл детскую речь артефакт, подаренный Варей.       Уизли с улыбкой кивнула, присаживаясь на корточки перед девочкой. Она сняла бело-золотой шарф с гербом лебединого факультета с Ксюшиной шеи и, расправив его, принялась заново завязывать.       — Лебеди. Это же светлые маги, да? — поинтересовалась Джинни.       — Ага, — кивнула Ксения, — но я, если честно, хотела, чтобы меня отправят к воронам. Мама и папа там учились.       В Колдовстворце, как узнала Джиневра, было всего два факультета: вороны и лебеди. И, что изумляло, разрешалась тёмная магия. Дети с факультета Воронов изучали её, начиная с первого курса, и их готовили на такие должности, как мракоборцы, разрушители проклятий, укротители драконов и прочее. Лебеди же обучались светлым искусствам: целительству, выращиванию волшебных растений, зельеварению… Джиневра была озадачена, когда Варя сказала, что поменять род деятельности нельзя, ибо сама магия в Великой Книге пишет судьбу ребенка, как только тот появляется на свет.       — Понятно, — снова улыбнулась Джинни. — А ты…       — Эй, Долохова! — перебил её мальчишка лет двенадцати, внезапно подошедший к ним. — У тебя что, новая служанка?       У Джинни взлетели брови от такого заявления. Взгляд упал на чёрно-красный шарф юноши, и всё встало на свои места. Даже здесь, в другой стране, имелся свой «Слизерин».       — Отвали, Романовский, — осадила нахала Ксения. — Это член Ордена Феникса! Джиневра Уизли! Из самой Британии! И живёт у нас с мамой дома! Она боролась с Волдемортом и…       — О, не произноси его имя вслух, пожалуйста, — тотчас встряла в перепалку Джинни.       Её, конечно, заверили, что Том Реддл никогда и ни за что не сможет пересечь границу, ведь после их с Гермионой перформанса российское министерство усилило чары, но страх перед Тёмным лордом всё равно преследовал её. Повсюду. Казалось, он выпрыгнет из-за угла и утащит ее в сырые подземелья Малфой-мэнора.       — Не переживай, Джинни, он больше никогда не причинит тебе вреда! — радостно отозвалась Ксюша.       Одарила её тёплым взглядом карих глаз и взяла Романовского за руку. Тот резко покраснел, глядя на то, как Ксюшины пальчики переплетаются с его. Джиневра украдкой усмехнулась, узнав тот самый мальчишеский взгляд.       — Мы пойдём на корабль, — сказала девочка. И с грустью добавила: — Мама всё равно занята разговорами…       Джиневра обернулась и сразу нашла глазами Варвару, которая беседовала с несколькими волшебниками в тёмно-бордовых мантиях. За десять дней, пройденных вместе с ней и Ксюшей, Джин поняла, что для Вари работа на первом месте. К сожалению.       — Точно не попрощаешься с ней? — уточнила Джинни.       Ксения отрицательно помотала головой.       — Мы с Серёжей хотим занять лучшие места, чтобы посмотреть на жар-птиц!       Джинни одарила её мягкой улыбкой.       — Хорошо. Счастливой дороги.       Дети растворились в чёрно-белой толпе учеников, и Джинни направилась к Варе, но буквально в двух шагах от женщины возник серебристо-голубой голубь, который громогласно произнёс:       — Гермиона Грейнджер пришла в себя!