Ангел Крови

Запах жареного мяса просачивался даже под лестницу. Гарри знал этот запах. Он всегда означал одно: гости. А гости означали, что его запрут здесь ещё до того, как они переступят порог, и не выпустят до тех пор, пока тарелки не будут вымыты и дядин храп не начнёт сотрясать стены дома. Иногда, если ему везло, кто-нибудь из гостей оставлял кусочек хлеба или ломтик мяса на краю стола, а Петуния с кислой миной сметала это в мусорное ведро. Тогда Гарри мог подождать, пока в доме погаснут все огни, и вытащить еду из помойки. Если не везло — он засыпал голодным. Сегодня пахло мятным соусом и запечённой свининой. Гарри прижался спиной к холодной стене. Колени подтянуты к груди, руки обхватывают их так крепко, что костяшки побелели. Он пытался дышать тихо, но каждый вдох отдавался резкой болью в рёбрах — там, где час назад дядина нога встретилась с его телом. Вернон был в хорошем настроении — для Вернона это означало, что он бил не так сильно, как обычно. Всего три удара, а не пять. Может быть, потому что сегодня ждали важного гостя. Гарри не знал, кто такой этот гость. Он знал только, что дядин голос стал на октаву ниже и громче, когда он рассказывал тёте о "мистере Когте". Петуния суетилась, вытирала пыль с тех мест, где пыли никогда не было, и переставляла фарфоровых собачек на каминной полке в идеальный порядок. Даже Дадли, обычно такой же громогласный и тяжёлый, как его отец, сегодня сидел тихо и жевал шоколадный батончик с выражением важности на лице. Гарри не понимал, что делают эти люди, когда никто не смотрит. Он не понимал, почему они делают это с ним. Он смотрел на свои руки. Тонкие, бледные, покрытые мелкими царапинами и большими тёмными синяками. Когда он был совсем маленьким — настолько маленьким, что воспоминания о том времени сверкали обрывками, как битое стекло на солнце, — он думал, что так выглядят все дети. Что синяки — это просто часть жизни. Что боль — это нормально. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую он сам не осмеливался трогать, жило сомнение. Но он его не слушал. Со второго этажа донёсся топот — дядя Вернон спускался по лестнице, и каждая ступенька скрипела под его тяжестью. — Ну, ну, ну! — голос Вернона звучал почти радостно. — Наш гость уже подъезжает! Петуния, проверь, чтобы Дадли не испачкал галстук. Этот Коготь — очень важный человек. Из-за границы. У него связи с правительством, слышишь? Мы не можем позволить себе... — он запнулся, подошёл к двери чулана и остановился. Гарри почувствовал, как воздух стал тяжёлым. Он знал эту паузу. Это была пауза перед тем, как дядя заметит, что шкаф под лестницей существует, и это разозлит его, потому что наличие племянника напоминало Вернону о том, чего он не хотел помнить. — Петуния, — голос Вернона стал тише и злее, — этот твой... — он не договорил, просто приоткрыл дверцу чулана и заглянул внутрь. Гарри посмотрел на него. Больше ничего. Он знал, что отводить глаза — значит провоцировать. Смотреть в упор — тоже. Он смотрел куда-то в область дядиного подбородка, где сходятся три слоя жира, и старался дышать через рот, чтобы не слышать запаха пота и сигарет. — Не выходи отсюда, — рявкнул Вернон, и его лицо побагровело. — Ни звука. Слышишь меня? Если этот человек что-то заподозрит — я тебя прибью, понял? Гарри кивнул. Дверца захлопнулась. Щелчок засова. Темнота. Он снова остался один. --- Где-то через час он услышал звонок в дверь. Голоса. Смех Петунии — тот самый тонкий и натянутый смех, который означал, что она пытается казаться изысканной и это у неё не очень получается. Голос Дадли, который что-то сказал про пудинг. И другой голос — низкий, ровный, почти без эмоций. Он не был похож на голоса людей из телевизора. Он был тише и словно бы объёмнее, заполнял пространство, не повышаясь. Гарри не слышал, о чём они говорят. Только обрывки: "контракт", "кристаллы", "поставки". Он не знал, что это значит. Он знал только, что сидеть на твёрдом полу становится всё больнее и что в животе у него урчит так громко, что, если бы дядя был рядом, он снова его ударил бы. Он попытался уснуть. Прислонился головой к стене, закрыл глаза и стал считать собственные вдохи. Один. Два. Три. На четвёртом он услышал шаги. Шаги были лёгкими. Почти бесшумными. Но Гарри научился различать шаги: тяжёлые и злые, быстрые и суетливые, раздражённые и пьяные. Это были другие. Мягкие. Осторожные. Они приближались к лестнице, и Гарри замер, вжавшись в стену так сильно, что та коснулась каждой косточки его спины. Шаги остановились прямо перед дверью чулана. Сердце Гарри пропустило удар. Он задержал дыхание. Может быть, это Дадли пришёл пнуть дверь ногой? Или Петуния с мусором? Но тогда они бы гремели и ругались. А здесь была только тишина. И какое-то странное ощущение — будто за дверью кто-то ждал. Не нападал. Просто ждал. Гарри не знал, сколько времени прошло. Десять секунд? Двадцать? Потом шаги снова двинулись — медленно, размеренно — и удалились в сторону гостиной. Он выдохнул. Руки тряслись. Он не знал, чего боялся больше: того, что этот человек откроет дверь, или того, что он уже знает, что Гарри там. --- Ночь — если это можно было назвать ночью — наступила неожиданно. Гарри потерял счёт времени. Голоса стихли. Звяканье посуды прекратилось. В доме воцарилась та особенная тишина, которая бывает только в таких местах, где все боятся нарушить чужой сон. Он хотел пить. Горло пересохло, и глотка отдавалась резкой болью. Он знал, что в чулане нет воды. Он знал, что если выйдет — наткнётся на дядю, который, скорее всего, ещё не спит и переваривает ужин. Он знал, что если не выйдет — к утру голова будет кружиться и перед глазами поплывут цветные пятна, как в прошлый раз. Он тихонько встал. Ноги затекли, и первая попытка опереться на них обернулась тем, что колени подогнулись, и он упал обратно, больно ударившись локтем о деревянный пол. Он закусил губу, чтобы не закричать. Во рту появился солоноватый привкус крови. Он снова встал, медленно и осторожно. Подошёл к двери. Приложил ухо к деревянной поверхности — на случай, если дядя ходит по коридору. Тишина. Он сунул пальцы в щель между дверью и косяком и потянул. Засов был старым, и ему несколько раз удавалось его сдвинуть, если тот был не до конца задвинут. Сегодня удача была на его стороне. Металлическая скоба со скрипом отошла в сторону. Гарри замер, прислушиваясь. Никто не проснулся. Он приоткрыл дверь, ровно настолько, чтобы протиснуться в щель, и вышел в тёмный коридор. Лунный свет лился из окна в гостиной, разливаясь по полу серебряными прямоугольниками. Гарри знал путь на кухню наизусть. Там в раковине всегда стояла кружка, которую Петуния забывала убрать, и иногда в ней оставалось немного воды. Он прошёл мимо лестницы. Мимо вешалки, на которой висели плащи. Мимо двери в гостиную, которая была приоткрыта. И замер. Оттуда доносился голос. Тот самый, низкий, ровный. — Я понимаю, что это звучит странно, — говорил кто-то. — Но вы должны мне поверить. Я чувствую это, как чувствуете вы запах еды. Здесь есть что-то... неправильное. Гарри вжался в стену. Он не мог разобрать, отвечает ли ему кто-то. Голос продолжал: — Я не спрашиваю вашего разрешения. Я просто ставлю вас перед фактом. Если я прав — вы ничего не сможете сделать. Если я ошибаюсь — я уйду и больше никогда не побеспокою. Тишина. И потом шаги. Мягкие, быстрые, уверенные. Они направлялись прямо к выходу из гостиной. Прямо к тому месту, где стоял Гарри. Он хотел бежать. Хотел нырнуть обратно в чулан, захлопнуть дверь, спрятаться в темноте, где его никто не найдёт. Но ноги не слушались. Он просто стоял, прилипнув к холодной стене, и смотрел, как в дверном проёме появляется фигура. Человек был высоким. Настолько высоким, что его голова почти касалась верхней части дверного косяка. Он был одет в чёрное, и хотя Гарри не знал, что такое "дорогая одежда", он сразу понял: этот человек не такой, как другие. Он двигался легко, словно не касался пола. Его лицо было бледным — таким бледным, что в лунном свете казалось почти белым. Тёмные волосы, зачёсанные назад. И глаза, которые сразу же нашли Гарри. Он смотрел на него. Не так, как смотрел дядя. Не с отвращением. Не со злостью. Он смотрел так, будто видел что-то, чего не видели другие. И в его взгляде не было удивления. — Ты знал, что я здесь, — выдохнул Гарри. И сам не понял, почему сказал это вслух. Слова вырвались сами, как вода из прорванной трубы. Человек наклонил голову. — Я чувствовал твою боль, — сказал он. Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал громче, чем громовые раскаты. — И твой страх. И ещё кое-что. Он сделал шаг вперёд. Гарри не отшатнулся. Он не знал почему. Тело, которое обычно сжималось при приближении взрослого, оставалось неподвижным. Где-то внутри, в том самом тёмном уголке сознания, который он не трогал, что-то шевельнулось. Что-то тёплое и странное. — Кто ты? — спросил Гарри, и голос его прозвучал тоньше, чем ему хотелось бы. Человек присел на корточки. Теперь их лица были почти на одном уровне. Гарри мог разглядеть его глаза — тёмные, почти чёрные, но с какой-то глубиной, в которой, казалось, можно утонуть. — Меня зовут Люциан, — сказал он. — Люциан Коготь. И я здесь из-за тебя. Гарри моргнул. Он не понял этих слов. Вернее, он не мог в них поверить. Никто никогда не приходил из-за него. Никто никогда не искал его. Он был лишним. Он был ошибкой. Он был той вещью, которую прячут, чтобы не показывать соседям. — Но я... — начал Гарри и замолчал. Люциан посмотрел на его руки. На тонкие, покрытые ссадинами пальцы. На следы от ремня, которые виднелись из-под рукава слишком большой футболки. — Они сделали это с тобой, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. И в его голосе, впервые за всё время, появились нотки чего-то, что Гарри не мог узнать. Он слышал злость. Но не ту, что направлена на него. Другую. Холодную и острую. — Дядя не хотел, — автоматически ответил Гарри. Он всегда так говорил. Это было привычкой, которая выработалась за три года, что он здесь. — Нет, — мягко сказал Люциан. — Он хотел. Он делал это сознательно. И я вижу, что ты это знаешь. Гарри сглотнул. В горле пересохло. — Зачем ты здесь? — повторил он. Люциан протянул руку. Медленно. Так медленно, что Гарри мог в любой момент отпрянуть, убежать, спрятаться. Но вместо этого он смотрел на эту руку — белую, с длинными пальцами, и почему-то она не казалась ему пугающей. — Я хочу тебя забрать, — сказал Люциан. — Я хочу увести тебя туда, где никто не будет тебя бить. Где ты будешь есть три раза в день. Где у тебя будет своя комната и своя кровать. Где тебя будут любить так, как ты заслуживаешь. Гарри не знал, что на это ответить. Все слова, которые он знал, куда-то подевались. Остался только этот странный человек с тёмными глазами и его протянутая рука. — Но я не... — снова начал Гарри. — Гарри, — прервал его Люциан. И от того, что он произнёс его имя — просто и естественно, — у Гарри перехватило дыхание. Его никто не называл по имени. Только "мальчик", "ты", иногда — "грязный". — Я знаю, что ты испуган. И что ты мне не веришь. Это нормально. Ты научился не верить людям, потому что люди тебя предавали. Но я не человек. Гарри уставился на него. — Что? Люциан улыбнулся. Это была странная улыбка — печальная и тёплая одновременно. — Я не человек, Гарри. Я вампир. И в моём мире есть правило, которое люди не понимают: мы не трогаем детей. Никогда. Даже если их родители — наши враги. Даже если мир рушится вокруг. Дети — это святое. И когда я вошёл в этот дом и почувствовал твою кровь... я понял, что не уйду без тебя. Гарри не совсем понял, что значит "вампир". В его голове всплыли картинки из старых фильмов, которые иногда показывали по телевизору, пока дядя не переключал канал. Но эти картинки были пугающими. А этот человек не пугал. Он казался... правильным. — Ты меня укусишь? — спросил Гарри, и его голос дрогнул. Люциан покачал головой. — Нет. Я тебя никогда не укушу без твоего разрешения. И если ты скажешь "нет" — я уйду. Но я прошу тебя: подумай. Один раз. Всю свою жизнь ты подчинялся им. Сделай сейчас то, что хочешь ты. Хотя бы раз. Гарри посмотрел на его руку. Потом на тёмный коридор, ведущий к кухне, где нет воды. На дверь под лестницей, где его ждёт холод и грязный матрас. На дом, который никогда не был ему домом. И он сделал шаг вперёд. Маленькая, худая, покрытая синяками рука вложилась в широкую ладонь вампира. И Гарри почувствовал, как его пальцы сжали тёплые пальцы Люциана. — Хорошо, — сказал он, почти беззвучно. — Я пойду с тобой. Люциан медленно поднялся, не выпуская его руку. — Тогда нам нужно кое-что сделать, прежде чем мы уйдём, — сказал он. — Хочешь посмотреть, что я делаю с плохими людьми? Гарри подумал о дяде. О тёте. О Дадли. О том, как они смеялись, когда он плакал. О том, как запирали его в чулане на два дня, потому что он осмелился заговорить. О том, как Вернон бил его ремнём, пока не уставала рука. — Да, — сказал Гарри. И впервые в его голосе прозвучала твёрдость. — Покажи. --- Дом 4 по Тисовой улице спал. Люциан шёл по коридору, и Гарри плёлся за ним, держась за его руку. В гостиной горел камин. Догорающие угли отбрасывали оранжевый свет на лица трёх людей. Вернон сидел в кресле, положив ноги на пуфик. Его лицо было красным от выпитого виски, а галстук ослаблен. Петуния свернулась на диване, прикрыв глаза. Дадли валялся на ковре, разметавшись в своей пижаме с супергероями, и посапывал. Они даже не слышали, как открылась дверь. Люциан остановился посередине комнаты. Гарри стоял рядом с ним, чуть позади, и смотрел на своих мучителей. Впервые он видел их сверху вниз. Это было странное чувство. Они казались меньше. Слабее. Не такими огромными и страшными. — Смотри, Гарри, — сказал Люциан тихо. — И запомни: то, что они сделали с тобой — неправильно. Они не имеют права так поступать с ребёнком. И я хочу, чтобы ты видел, что у таких поступков есть последствия. Он поднял руку. Кончики его пальцев засветились серебристым светом — не ярким, а приглушённым, как свет далёкой звезды. Он опустил руку к голове Вернона. — Ты забудешь, — сказал он, и голос его зазвучал иначе — глубже, с лёгкой вибрацией, которая проходила сквозь воздух. — Ты забудешь, что у тебя был племянник. Ты забудешь, что он жил в твоём доме. Ты будешь помнить только то, что сам был злым человеком, и это будет грызть тебя изнутри до конца твоих дней. Серебряный свет перелился на голову Вернона. Тот вздрогнул во сне, но не проснулся. Люциан повернулся к Петунии. Повторил движение. Те же слова, но другие. — Ты забудешь, что у тебя был племянник. Ты будешь помнить только, что могла что-то изменить и не сделала этого. И это будет твоим наказанием. Петуния вздохнула и перевернулась на другой бок. Последним был Дадли. — А этого? — спросил Гарри. Его голос дрогнул. Люциан посмотрел на мальчика, лежащего на ковре. Посмотрел на его розовое лицо, на его пухлые руки, которые ни разу не ударили Гарри, но никогда и не останавливали отца. — У него ещё есть шанс, — сказал Люциан. — Он ребёнок. Дети не отвечают за своих родителей. Я сотру только ту часть, которая касается тебя. Всё остальное останется. Он будет расти, и однажды, когда он станет взрослым, он поймёт, что его отец был чудовищем. И это будет для него уроком. Серебряный свет коснулся головы Дадли. Тот чмокнул губами во сне и пробормотал что-то про шоколадный пудинг. Люциан опустил руку. Свет погас. — Всё, — сказал он. — Они никогда не вспомнят тебя. И никогда не смогут причинить тебе боль. Гарри смотрел на них. На этих троих, которые казались ему такими большими и страшными только несколько часов назад. А теперь они спали, как обычные люди, и в них не было ничего пугающего. — Я хочу уйти, — сказал Гарри. Его голос звучал спокойно, но внутри у него тряслось что-то. Люциан кивнул. — Идём, — сказал он. — Я покажу тебе новый дом. Он взял Гарри на руки. Подхватил его так легко, будто тот весил не больше перышка. Гарри не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в плечо вампира и закрыл глаза. Там пахло чем-то странным. Не как от дяди — потом и сигаретами. Не как от тёти — цветами и лаком для волос. Там пахло лесом, и ночью, и ещё чем-то, чего Гарри не мог назвать. Чем-то старым и тёплым. Дверь открылась, и они вышли на улицу. Луна висела над крышами домов, заливая улицу холодным голубым светом. Гарри открыл глаза и посмотрел на небо. Там было больше звёзд, чем он видел когда-либо раньше. Или он просто никогда не смотрел на них так внимательно. — Мы летим? — спросил он. Люциан усмехнулся. — Почти, — сказал он. — Держись крепче. И в следующую секунду мир вокруг них поплыл, размылся, и Гарри почувствовал, как ветер коснулся его лица, а холодный воздух наполнил лёгкие. Он сжал пальцы на воротнике рубашки Люциана и прижался к нему сильнее. Тишина. Скорость. И чувство, которое он не мог описать — будто что-то внутри него наконец расслабилось, отпустило. Впервые за три года. --- Конец первой главы.