Под прицелом воспитания

06:30.

"Выбор"

Капитан не объявлял название тренировки. Просто вывел их на площадку за ангаром. На земле — манекены. Реалистичные до мерзости. Кровь — не театральная, густая, тёмная. Разорванная форма. Открытые «раны». Метки времени. — Сегодня вы не стреляете, — сказал он спокойно. — Сегодня вы решаете, кто выживет. Тишина стала вязкой. — У вас один комплект помощи. — Трое раненых. — Время — десять минут. Кто-то открыл рот. — Вопросы? Молчание. — Начали.

"Первая ошибка — спешка"

Солдаты кинулись сразу ко всем. Руки метались. Голоса перекрывали друг друга. — Давление падает! — Здесь кровотечение! — Он не дышит! Чонгук стоял сбоку. Не двигался. — Вы теряете время, — сказал он. — Уже потеряли одного. — Но мы… мы можем… — Не можете. Один солдат замер. — Выберите.

"Самый тяжелый момент"

— Этот — тяжёлый, но стабильный. — Этот — лёгкий, но в шоке. — Этот — критический — Мы должны спасти всех! — выкрикнул кто-то. Чонгук подошёл ближе. — В бою вы никогда не спасете всех. Он присел рядом с манекеном, обозначенным как «критический». — Если вы тратите ресурсы здесь — вы теряете двоих. — Если бросаете его — спасаете остальных. — Это неправильно… — Это реальность.

"Давление"

Он усилил. — У тебя, — ткнул пальцем в одного солдата, — в руках жгут. — Решай. Парень побледнел. — Я… я не могу… — Тогда ты уже труп. — капитан повернулся к остальным. — Война не про героизм. — Она про выбор. — совсем сухо добавил капитан. 

Слом

Один солдат резко сорвался: — Это нечестно! — Это не по уставу! Чонгук выпрямился. — Устав пишут живые. — А решения принимают те, кто хочет выжить. Он сделал паузу. — Время вышло. — резко, очень резко  Секундомер щёлкнул. — Потери: один — умер. — Второй — осложнения. — Третий — выжил. Он посмотрел на них внимательно. Не зло скорей холодно.  — Запомните это чувство. — Оно вернётся. — И тогда у вас не будет тренировочного манекена. Никто не говорил. Кто-то опустился на землю. Кто-то смотрел в одну точку. Один тихо вытирал руки, хотя крови на них не было. Капитан знал — они будут ненавидеть его сегодня. И всё равно сказал: — Разобрать ошибки. — Через час — повтор. Кто-то выдохнул с ужасом. — Вы думали, что одного раза достаточно? — Тогда вы еще ничего не поняли.

Ничего не было.

Случайность.

Стресс.

Техническая разрядка.

Он повторял это как устав. Не анализируя. Не проверяя. Если не дать этому форму — оно не существует.

***

Тишину кабинета нарушил вибрация телефона на столе и долгая громкая мелодия. На экране высветилось одно единственное слово. "Мать" Моя рука потянулась за гаджетом, а где-то внутри я знал – разговора, как такового, не будет.  – Да, слушаю, – будто не заметил, кто звонит.  – Привет, сын, – ответ был монотонным и… обычным для неё.  – Привет, мам, – секундное молчание, – как дела? – Я скоро приеду в Сеул. Встретишь? – В Сеул? Когда? А отец? – вопросов было масса, а удивления ещё больше.  Я встал изо стола и подошёл к окну. Будто так легче разговаривать.   – Чонгук, я не должна всегда и везде быть с отцом. Буду одна. Гаён позвала меня на некоторое время, чтобы помочь со свадьбой. Ты хоть помнишь про свадьбу? – в трубке телефона были слышны какое-то шуршание. Скорее всего, она уже очень скоро будет в Сеуле.  – Помню, – и снова молчание, – я уточню всё у Гаён. Ты когда будешь в Сеуле? – Пока не знаю на сколько. Остановлюсь у вас, с Гаен уже все обсудили. Сегодня вечером буду. Встреть меня.  – Хорошо, отправь мне номер рейса.  – Мм, отправлю, – вновь сильный шелест, – я занята. Потом поговорим, – и звонок оборвался.  В кабинете тишина. В голове вопросы. В руке телефон. Глаза где-то вдалеке.  А почему я не знал про приезд матери? И когда Гаён собиралась сказать про это? Я отошёл от окна и стал медленно расхаживать по кабинету. Рука с телефоном дернулась и большой палец уже искал контакт "Гаён".  – Оппа, привет, – так радостно ответила она.  – Привет, – левой ладонью провёл по задней части шеи, – мне мама звонила. – Ооо, точно, Чонгук-и, мама к нам приедет сегодня, – с таким воодушевлением она мне говорила.  – Я уже знаю. Гаён, почему ты со мной сначала не поговорила? – с некой тяжестью спросил её. – Оппа, а что тут обсуждать? Она приедет и поможет с организацией свадьбы. Ты на работе, а сейчас вообще работаешь, будто за четверых. Я одна... ничего не успеваю. Всё просто, Чонгук-и, – спокойно отвечала она.  – Да, всё правда... просто, – прикрыл глаза и выдохнул. – Она будет жить какое-то время у нас?  – Да, только ты на работе не живи всё это время, а будь дома, – голос её изменился на более давящий. Она чётко дала понять, что не собирается быть одна с мамой.  – Я понял. Встречу маму вечером и приедем домой.  – Отлично, не опаздывай.  – Угу, – и снова гудки.

***

Чонгук не повышал голос. В этом и была вся проблема. — Ещё раз, — сказал он спокойно, глядя на бойца, у которого дрожали руки. — Товарищ капитан, мы уже… — Я сказал: ещё раз. Солдат сжал зубы и пошёл на повтор. Движения были сбивчивые, усталость читалась даже в спине. Чонгук стоял неподвижно, руки за спиной, взгляд холодный, оценивающий. — Медленно, — бросил он. — Если в бою будешь думать так же долго — труп. Кто-то из строя шумно выдохнул, а капитан это заметил. — Что-то не так? — Никак нет, товарищ капитан. — Тогда не дыши так, будто я тебе должен. Никто не ответил. Он прошёлся вдоль строя, ботинки чётко били по земле. Слишком чётко. Заместитель командира роты Хосок бросил на него короткий взгляд — настороженный. Он знал этот тон. Знал, что сегодня капитан не остановится. — Вы расслаблены, — продолжил Чонгук. — Слишком. Думаете, если журналист уехал, можно выдохнуть? Молчание. — Ошибаетесь. Сегодня работаем в два раза жестче. Кто-то сзади тихо выругался. Почти неслышно. — Ещё раз услышу — побежишь до рвоты, — сказал Чонгук, не оборачиваясь. — Я не нанимался быть вам другом. И это было правдой. Он не хотел быть им (ему) ничем. Он отдавал приказы быстрее обычного. Резал паузы. Не давал отдышаться — ни себе, ни другим. ​​— Сержант Пак, — резко. — Ты сегодня тупой или всегда такой? Сержант покраснел. — Всегда, товарищ капитан. — Тогда хотя бы не ленивый. Десять кругов. Сейчас. Кто-то из солдат отвел взгляд. Кто-то сжал кулаки. Они начинали его ненавидеть. Не громко и не открыто. Той самой ненавистью, которая копится под кожей: Почему именно сегодня? Почему так? Что мы ему сделали? Чонгук видел это. И намеренно не смягчался. Потому что если он позволит себе хоть каплю слабости — она пойдёт не туда. Когда тренировка закончилась, никто не поблагодарил. Никто не расслабился. Солдаты расходились молча, с каменными лицами. Хосок задержался. — Ты сегодня перегибаешь, — тихо сказал он. — Нет, — ответил Чонгук. — Сегодня я работаю. Хосок хотел сказать что-то ещё, но передумал. Чонгук остался один на плацу. Ветер трепал флаг на крыше. А форма как всегда сидела идеально. Он выдохнул — медленно.  Ничего не было. И не будет.

***

Работа шла, но не держала. Курсор мигал в документе, строки складывались, но мысли всё равно то и дело уплывали — не к тексту, а куда-то в сторону. Не к конкретному человеку даже, а к ощущению: будто внутри всё время что-то не на месте, как пуговица, пришитая не в ту дырку. Возвращаться к отчёту сегодня особенно не хотелось.  Телефон завибрировал. Наён: Тогда договорились? Обед? Я даже не стал думать, быстро набрал ответ. Тэхён: Буду рад твоей компании. Отправил — и только потом заметил, что улыбаюсь экрану. Не потому что «свидание». А потому что просто легко. В редакции я закрыл ноутбук раньше обычного. Не убегал — просто выходил. На мне были светлые брюки, простая чёрная футболка, сверху тонкий пиджак — тот самый, который не про статус, а про «мне так удобно». Волосы растрёпанные, как всегда, очки закинул в карман — сегодня не хотелось прятаться за стеклом. Когда я вышел на улицу, город шумел привычно. И впервые за долгое время этот шум не раздражал. Наён я увидел сразу. Она стояла у входа в редакцию, поправляя ремешок большой сумки, и что-то читала в телефоне. Светлая рубашка, джинсы, волосы собраны небрежно — будто она вообще не старалась, и именно поэтому выглядела так…правильно и легко. — Ты тоже готова съесть быка? — сказал я. Она подняла голову и улыбнулась так, будто мы знакомы сто лет. — Привет. Ты сегодня какой-то… другой. — В смысле? — я усмехнулся. — Волосы торчат сильнее обычного? — Нет, — она рассмеялась. — Ты улыбаешься. Мы пошли рядом, не торопясь. Плечо к плечу, но без напряжения. Без «что сказать дальше». Словно разговор уже идёт — просто ещё не вслух. — Куда пойдём? — спросил я. — Туда, где не кричат и не спешат, — ответила она. — Я сегодня за медленный обед. — Поддерживаю. Я вообще сегодня за всё медленное. Она посмотрела на меня внимательно в улыбке, будто пыталась что-то рассмотреть. — Вот! — сказала она. — Вот это новое. — Что именно? — Ты сегодня… шутливый. И спокойный. Обычно ты будто всё время куда-то бежишь, даже когда сидишь. Я хмыкнул. Она меня знает очень мало для таких рассуждений.  — Может, я просто решил не бежать хотя бы один день. — Хорошее решение, — сказала она легко. — Мир никуда не денется за обедом. Мы смеялись — просто так, без причины. Я рассказал ей, как в редакции сегодня сломал кофейный автомат и все внезапно стали философами. Она — как заблудилась в музее современного искусства и полчаса смотрела на огнетушитель, думая, что это инсталляция. Я ловил себя на том, что дышу ровно. Не анализирую. Не отдергиваю себя. Не думаю, как выгляжу со стороны. Просто иду рядом с человеком, с которым не нужно быть кем-то ещё. И это казалось так правильно, но для кого правильно?! И, может быть, именно поэтому внутри впервые за долгое время стало… тихо. Мы сели у окна. Маленький столик, светлое дерево, тихо — из тех мест, где официанты говорят вполголоса, будто берегут чужие разговоры. Я заметил это сразу. Наён всегда чуть наклоняет голову, когда слушает. Не кивает — именно наклоняет, как будто действительно впускает слова внутрь. У неё тонкие пальцы, и она машинально крутит кольцо на большом пальце, когда думает. И ещё — она смотрит не «на», а сквозь, будто пытается понять, а не просто услышать. — Ты часто смотришь так внимательно, — сказала она вдруг, улыбнувшись. — Привычка, — ответил я честно. — Журналистская. — Врёшь, — легко сказала она. — Журналисты смотрят иначе. Ты — будто разглядываешь мир, а не людей. Я усмехнулся и отпил воды. Она рассказывала про свою работу — не с пафосом, не «я спасаю жизни», а спокойно, с теплом. — Сегодня был кот. Старый. Его принесли в коробке из-под обуви, — сказала она, помешивая суп. — Хозяин извинялся за коробку больше, чем за то, что опоздал. — И как он? — Кот? Выжил. А хозяин плакал. Вот это всегда ломает. Я слушал и ловил себя на том, что не думаю о вопросах, не строю интервью. Просто слушаю. — А ты после такого не устаёшь? — спросил я. — Устаю, — кивнула она. — Но знаешь… животные не врут. Они либо боятся, либо доверяют. Это проще, чем люди. Она говорила о клинике, о ночных сменах, о том, как иногда заезжает в приюты просто так — не по работе. А потом — неожиданно легко перескочила: — Зато музеи меня чинят. — Музеи? — Да. Если совсем тяжело — иду смотреть на чужую боль, красиво оформленную. Искусство — это когда страдание не кричит, а говорит. Она оживилась, глаза загорелись иначе — не рабоче, а лично. — Ты был когда-нибудь на выставке, где смотришь на картину и вдруг понимаешь, что тебя поймали? — Поймали? — Да. Как будто художник знал, что ты однажды придешь и встанешь именно здесь. И именно найдешь свои страдания, а это картина передала их так красочно и так точно, даже точнее тебя самого, потому что даже ты сам пока ещё не понимаешь, как принять и научиться жить с этими страданиями.     Я поймал себя на том, что улыбаюсь ей без причины. — Ты странно живёшь, — сказал я. — Это комплимент? — Очень. Она рассмеялась — легко, без зажимов, и в этот момент я заметил ещё одну мелочь: когда она смеётся, плечи у неё расслабляются, будто мир на секунду перестает давить на них. — А ты? — спросила она. — Ты всегда такой внимательный? — Нет, — честно ответил я. — Обычно я тороплюсь. — А сегодня? — А сегодня… — я задумался. — Сегодня я почему-то никуда не спешу. Она посмотрела на меня с интересом, но без вопросов. И это было, пожалуй, самым приятным. Мы ели медленно. Говорили обо всём и ни о чём. О фильмах, которые она любит смотреть одна. О городах, где я был и которые так и не понял. О том, как странно устроена жизнь, если врач может быть любителем искусства, а журналист — устать от слов. И где-то между кофе и десертом я понял: мне действительно интересно.  Не потому что "нужно". Не потому что "должно".  А потому что рядом с ней — спокойно. И это было неожиданно.

***

Аэропорт был шумным, будто всегда жил собственной жизнью. Чонгук стоял у выхода, руки в карманах военной куртки, взгляд — размеренный, спокойный, как на построении. Но внутри всё дрожало знакомым ощущением: "Сейчас нужно быть правильным." "Сейчас нельзя ошибиться." Поток прилетевших людей хлынул через стеклянные двери, и среди них — она. Его мать. Та же прямая осанка, то же безупречно уложенное каре; сумка в руке, тонкие черты лица, которые никогда не смягчались. Она увидела его — и не улыбнулась. Просто коротко кивнула, будто отметила присутствие. — Мама, — сказал он, подходя ближе. — Ты вовремя, — её голос был ровным, как отчёт. — Хорошо. Он взял у неё чемодан — тяжёлый, неудобный — и внутри мелькнуло хрупкое, прячущееся чувство: "Скажи, что скучала. Хоть смотри теплее." Но она уже отворачивается, поправляет ремень сумки. Они идут к парковке. Её каблуки стучат по полу — отмерено, уверенно. Он немного спешит, чтобы идти рядом. В машине — тишина. Чонгук вывел машину с парковки, включил поворотник, и весь путь к выезду она молчала, глядя в окно. Он прокручивал в голове десятки возможных фраз, но все казались или глупыми, или неправильными. Он выбрал нейтральное: — Как прошёл перелёт? — Обычно, — она даже не повернулась. — Слишком шумно. И еда, как всегда, отвратительная. Он кивнул, сжав руль чуть сильнее. — Ты устала? — Нет. Просто хочу домой. Чонгук посмотрел на дорогу. Грудь будто затягивало туманом: "Ей неинтересно, как я." "Ей неинтересно, как я живу." "Ей никогда не бывает интересно." Он помолчал, потом осторожно: — У меня перевод в часть скоро. Очередная проверка подготовки. Она ответила не сразу. Будто решала, стоит ли реагировать. — Главное — не позорься, — сказала она сухо. — Ты знаешь, как важно держать планку. Он выдохнул — тихо, почти незаметно. Эти слова он слышал с детства. И каждый раз они почему-то резали одинаково. — Да, — коротко сказал он. — Знаю. Дорога была ровной, но внутри всё бухало: накопившаяся годами потребность, боль, старая детская просьба, которую он никогда не произносил: "Скажи, что гордишься мной." "Скажи хоть что-то. Просто тепло." Но он ничего не сказал. Потому что взрослый. Потому что военный. Потому что привык. Только пальцы на руле чуть побелели от напряжения. Мать продолжала смотреть в окно. — Твоей невесты тут нет? — вдруг спросила она так же ровно. — Нет. Она работает, — ответил он. — М-м, — только и сказала она. — Надеюсь, хотя бы она умеет быть терпеливой. Это важно. С твоим характером — особенно. Он сглотнул. "С моим характером." "С тобой я был идеальным ребенком. Вечно старающимся." — Я… стараюсь, — произнёс он тихо, почти под нос. И не был уверен — слышала ли она. Машина мягко свернула к их дому. Осталось совсем немного пути. Но Чонгук поймал себя на желании ехать медленнее: потому что дома он уже снова будет для неё не сыном, а удобным, молчаливым, успешным человеком без слабостей. Его мать выдохнула, будто проверяя терпение: — Когда мы приедем, помоги с чемоданами. — Конечно, — он кивнул. И долго, очень долго смотрел только на дорогу, чтобы в глазах не появилось ничего лишнего, ничего человеческого. Ничего, что можно было бы разобрать, раскритиковать или оттолкнуть. Он — капитан. Он — мужчина, который держит строй. Но внутри… дребезжала тонкая трещина. Та, которую никто никогда не видел. — А как твоя… невеста? Она всё ещё работает ночами? Чонгук на секунду замер. — Да. Работает. — Я надеюсь, она не делает тебя мягким. Нам в семье мягкие не нужны. Он вдохнул. Не глубоко — ровно настолько, чтобы не задохнуться. — Я сам решаю, кем мне быть. Она чуть удивлённо подняла брови — почти незаметно. — Вот именно. Поэтому реши правильно. Дальше он не слушал. Просто ехал. Город промелькивал в окнах. Свет фар ложился на его руки, на руль, на отражение в стекле. И каждый раз, видя свои глаза в зеркале, он ощущал: там что-то треснуло. Ещё вчера. В машине. Он отгонял мысль. Засовывал её в самый дальний ящик. Но она возвращалась — не как чувство, а как жар на коже. Как то, что он не должен был позволить. Как то, что он всё ещё чувствовал. Мать слегка фыркнула: — Ты молчишь. Значит, что-то скрываешь. — Я думаю, — ответил он. — Перестань. Ты думаешь слишком много. Это вредно. Он усмехнулся — первый раз за всю поездку. Горько, тихо. Если бы она знала, о чём он думает — она бы, наверное, вышла из машины. Именно эта мысль внезапно сделала ему легче. Даже чуть свободнее. Я открыл ей дверь, занес чемодан внутрь и поставил у стены. Она осмотрела квартиру, как обычно — не критикуя, но будто оценивая, соответствую ли я её тихим ожиданиям. — Разуйтесь, — сказал я, хотя она всегда делала это и без моей просьбы. Но слова сами вышли — механически, как отдача команды, лишь бы заполнить паузу. Мать прошла в гостиную. Я разложил её вещи, поставил чемодан ближе к спальне, открыл шторы — впустил больше света. Она любила светлые комнаты. Это я знал наверняка. — Кровать заправлена, постель чистая, — сказал я. — Вода в кулере есть. Я купил вашу марку кофе. Она кивнула — как будто так и должно быть. Я не ждал «спасибо». Не ждал ничего. Просто делал всё правильно. Как всегда. — Гаён скоро приедет, — сказал я, проверяя время на телефоне. — Она поможет вам разобрать вещи. И если что — позвоните ей. — Ты не останешься? — спросила она без тени эмоции. — Не могу, мама. У меня смена не закончилась. Это было правдой. И отчасти — спасением. Она села на диван. И даже сидела идеально — ровно, по центру, будто на фотографию. — Работа… — тихо сказала она. — Ты всегда ставишь её выше семьи. Меня коротко кольнуло в груди. На две секунды. Не больше. — Это моя служба, — ответил я без попытки оправдания. — Я должен вернуться. И добавил, чуть быстрее: — Гаён будет здесь минут через двадцать. Вы не останетесь одна. Она кивнула, как будто одобряла решение, которое, по сути, никогда не принимала. Я накинул китель, застегнул пуговицы — ровно, автоматически. Обул ботинки. Постоял секунду у порога, чувствуя, как она смотрит мне в спину. — Отдыхайте, — сказал я. Она не ответила. Но я не обернулся. Я вышел из квартиры, закрыл дверь, спустился по ступенькам и только там — на полпути к машине — смог нормально вдохнуть. Свежий воздух резанул по лёгким. Телефон завибрировал в кармане. Я даже не проверил. Сел в машину и завёл двигатель. — На работу, — сказал себе тихо и жестко. — Думать потом. Или никогда. И выехал со двора, оставляя позади квартиру, мать, её требования, Гаён — и всё, что тянуло вниз. Сейчас мне нужно было одно —переключиться. Отрезать и забыться работой. Так я всегда делал. И это всегда работало. Почти всегда.

****

Боже… как же дома спокойно. Она медленно подошла, взяла моё лицо ладонями — её пальцы были тёплые, мягкие. — Figlio bello… Ты устал. Голодный? Я лишь кивнул в ответ. Если бы она знала, от чего на самом деле устал… — Переоденься, — мягко толкнула меня в сторону комнаты. — Я приготовила твою любимую пасту. И немного ризотто. И десерт. Ты же ничего толком не ешь в Сеуле, совсем исхудал. — Мама, я нормально ем, — рассмеялся с ее слов. — Неправда, — отрезала она. — У меня сын красивый, а не прозрачный. Я переоделся в её старую футболку — она пахла домом. Детством. Италией. Теплом. Мама положила мне порцию, будто я соревнуюсь с олимпийцами и мне нужно «много сил», как она говорит. — Как работа? — спросила она, наливая вино. — Ты давно мне не рассказывал. Всё бегом-бегом. Ты хоть счастлив там? Что нового? Интересного? Как твой капитан поживает?  Я застыл на секунду. Счастлив ли? Капитан? Мой? Я вспомнил редакцию, хаос, недописанные материалы, Сокджина, Наён… и между этим — его.

Капитана.

Его руки.

Его голос.

То, что я до сих пор не понимаю.

Я моргнув, возвращаясь к столу продолжил. — Работа… нормальная. Как всегда. — Normale? — мама нахмурилась. — Ты так говоришь, когда хочешь скрыть, что что-то случилось. — Да нет, правда, — улыбнулся на приличия, пряча глаза в тарелке. — Просто много всего. Она наклонилась, внимательно всматриваясь в мое лицо. — У тебя глаза как у человека, который думает слишком много. И мне это не нравится, Матео. — Мам… — Ешь. Я улыбнулся. Она всегда так делает — в любой кризис сначала кормит, потом говорит.  Паста теплая, мягкая, со сладковатым томатным соусом и свежим базиликом. Я понял, что давно — очень давно — не ел ничего настолько «домашнего». Мама ела медленно, смотрела на меня поверх бокала. — Ты знаешь, — тихо начинает она, — мне тебя очень не хватает последнее время. Ты приезжаешь редко. Работа работой, но… иногда мне кажется, что ты убегаешь. Мы с тобой давно не сплетничали.  Я поднял взгляд. Она попала точно в цель, сама того не зная. — Я не убегаю… — начал я. — Просто…много всего в голове. — Ммм, — она сделала вид, что поверила, хотя мы оба знаем — не поверила. — Если захочешь поговорить… — её улыбка была мягкой. — Я всегда буду слушать. Ты же знаешь. Даже если ты выдумал себе очередного монстра в голове. — Нет монстров, — почти шепотом. Только один. Который пахнет мятой и табаком. И сидит где-то в моей голове бесплатно, хотя я его туда не приглашал. Мама не спрашивает дальше. Она мудрая. Она знает, когда надо промолчать. — Десерт? — предложила она. — Я сделала тирамису. Настоящий. Не тот, что ты покупаешь в магазинах, где его делают преступники без совести. — Мам… — Я серьёзно! Вот попробуй. Мы смеялись и шутили. И на несколько минут я снова стал просто её сыном — не журналистом, не взрослым мужчиной, не человеком, который не знает, что творится у него внутри. Просто сыном. Которого любят. И которого всегда ждут. И на этой кухне — как будто нет никакого Чонгука. Никакого спутанного желания. Никакой странной ночи. Но только до того момента, пока я не достал телефон, чтобы выключить звук… На экране — его имя. Не сообщение. Просто имя в списке недавних контактов. И внутри снова что-то ёкнуло. Мама заметила мой взгляд. — Кто это? — Никто, — слишком быстро ответил я. Мама поставила передо мной маленькую тарелку с тирамису, села напротив, поджимая ноги под себя. Её жесты всегда такие…домашние и тёплые. — Allora… — она наклонила голову, чуть прищуриваясь. — Что там за «никто», из-за которого ты так уставился в телефон? Я улыбнулся — слишком широко, чтобы это выглядело искренне. — Это не…никого. — Матео, — она положила ложку, — я тебя рожала. Я знаю, когда ты врёшь. Я вздыхая, сдаюсь. — Ладно. Это не «никто». Это Наён. — Ah! — глаза у мамы загорелись. — Женщина. — Да, мама…женщина. — И ты её мне почему ещё не показывал? — Потому что мы только… ну… — я покрутил ложку между пальцами, — общаемся. — Хм. И что же за она? — мама подалась вперёд, выжидающе. И тут я вдруг понял, что рассказывать о Наён… surprisingly приятно. — Она ветеринар, — начал  я. — Такой… лёгкий человек. Умная. Понимающая. — Leggera? — мама мягко улыбнулась. — Лёгкость — это редкость. Особенно среди женщин в Сеуле. Я посмеялся с ее слов. — Ещё она любит искусство. Сегодня рассказывала о Гвидо Рени…так интересно, будто я смотрел его работы впервые. — Brava ragazza, — кивнула мама. — Интеллигентная, чувствительная. И у неё хорошее сердце, раз она лечит животных. — Наверное, да, — ответил я, но голос был у меня какой-то… плавающий. Мама, конечно, все успела подметить. — Но ты… — она прищурилась, — рассказываешь без блеска. Мм? — Какого блеска? — Того, который бывает, когда мужчина действительно увлекся женщиной. Я отвел взгляд, взял в рот ложку тирамису, чтобы выиграть секунду. Мама продолжила: — Она тебе нравится? — Мне… комфортно, — ответил честно. — С ней спокойно. — Комфорт — хорошо. Спокойствие — хорошо. Но… — она постукивала пальцем по столу, — ты говоришь о ней как о мягком пледе. Теплом. Но не как о женщине, которая волнует твою кровь. Я подавился тирамису. — Мама! — Ну что? — она пожала плечами. — Ты ведь мужчина. Я должна спрашивать. Я резко тронул переносицу. — Она классная. Правда. И… всё правильно. Всё логично. Она… хороший вариант. Мама подняла бровь. — «Хороший вариант» — это что за описание, Матео? Ты выбираешь квартиру или женщину? — Мам… — Сынок. Ты должен чувствовать, что рядом с ней живешь, а не просто существуешь. Комфорт — это прекрасно, но любовь — это когда внутри чуть щекочет, когда хочется смотреть на человека дольше, чем положено. Я ошеломленно поднял взгляд. Откуда она знает, что у меня щекочет…совсем не от Наён? Мама тем временем чисто по-итальянски выражала мысли руками: — Ты говоришь о ней нежно, но ровно. Нет огня. Нет… fuoco. — Может, это и к лучшему? — буркнул я. — Иногда — да, — она согласилась. — А иногда — нет. — Ты хочешь сказать, что мне нужен огонь? — уточнил я. Она усмехнулась. — Тео. Ты — огонь сам по себе. Тебе нужен кто-то, кто не погасит, но и не сожжёт. Но главное — кто включает в тебе… жизнь. Я опустил глаза в тарелку. Если бы она знала, КТО включил во мне слишком много всего за последние недели… Но вслух я ответил лишь: — Наён — хорошая. Очень. И мне с ней… хорошо. — Я верю, — кивнула мама. — Но ты не обязан себя заставлять. Хорошо — это ещё не значит «моё». Она взяла мою ладонь, сжала. — Просто слушай себя, tesoro. Не надо бежать туда, где безопаснее. Иногда мы выбираем правильного человека только потому, что рядом с истинным чувством страшно. Моё сердце стучала слишком громко.  — Я подумаю. Мама улыбнулась очень мягко, мудро. — Вот и хорошо. А теперь — доедай. Ты голодный, как будто неделю жил на кофе и эмоциях. Если бы она знала на каких эмоциях.

***

Утро пахло холодным металлом и недопитым кофе, который я оставил в подстаканнике. Я сидел в машине минут двадцать после приезда в часть. Двигатель уже давно остыл, но в салоне сохранялось остаточное тепло — будто что-то удерживало меня от необходимости выйти наружу. Сигарета лишь слегка приглушала тяжёлый туман в голове. Сон я видел мало — час, может, полтора. Но дело было не только в усталости. Я втянул дым и прикрыл глаза. Где-то под рёбрами медленно нарастало ощущение выгорания — настоящего, вязкого. Такого, которое обычно стараются не замечать, потому что капитанам «не положено». Положено, не положено… А толку? Но, как ни странно, на фоне всех этих мыслей в голове настойчиво всплывало совсем другое. Я раздражённо выдохнул, будто стараясь стряхнуть себя от мыслей. Почему я, сидя в форме на парковке военной части, вспоминал его рот на себе? Его дыхание? Его наглость?  Я коротко встряхнул головой — бесполезно, но хотя бы создавалось ощущение контроля. Снаружи что-то постучало. Раз, два — костяшками пальцев по стеклу. Я поднял взгляд. Солдат. Я резко затушил сигарету, опустил стекло. — Товарищ капитан, — солдат вытянулся, — у вас гость. Ждёт вас в коридоре, у кабинета. Гость? Во мне что-то дёрнулось слишком резко. Ударило прямо в грудь. Первое, что проскочило в голове — не мысль. Реакция. Я даже забыл выдохнуть. — Гость? — переспросил я тише, чем хотел. — Так точно. Я вышел из машины, захлопнул дверь сильнее, чем требовалось, и быстрым шагом направился в сторону здания. Челюсть болела от напряжения — я сжал её так сильно, что ощущал пульсацию в висках. Коридор был холодным, лампы гудели над головой. С каждым шагом я чувствовал, как внутри растёт злое, непонятное беспокойство. Смешанное с раздражением. Смешанное с… чем-то ещё, что я запретил себе называть. Я подошёл ближе. Силуэт стоял у двери. Высокий? Низкий? Тёмная куртка? Я видел лишь контуры. Сердце стукнуло так, будто обрушилось на рёбра. Я сделал ещё шаг и понял: Нет. Облегчение и стыд обрушились одновременно. Я коротко выдохнул и толкнул дверь кабинета. — Проходите, — сказал я, снова став холодным, собранным капитаном. Женщина обернулась. Лет сорока пяти. Уставшее лицо. В руках — конверт, который она держала так, будто он ранил её пальцы. И я сразу понял, кто передо мной. — Капитан Чон Чонгук? — спросила она дрожащим голосом. — Да. Заходите. Она вошла в кабинет, и я закрыл дверь. Тяжесть долга опустилась на плечи привычной тенью — той, от которой я никогда не мог и не пытался убежать. Но в голове всё ещё мерцала безумная мысль: Почему я первым делом решил, что это был….? И почему… это вызвало такую реакцию? Она села напротив меня, крепко сжав в руках конверт — так, будто боялась, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Я успел заметить край пожелтевшего листа — письма. Почерк солдата. — Капитан Чон… — Она вдохнула, будто собираясь с последними силами. — Я пришла просить вас… нет, умолять. Пожалуйста… пожалуйста, выслушайте меня. Я кивнул, сохраняя невозмутимость. Внутри же — уже сжалось что-то холодное. — Я слышала… — её голос дрогнул, — что к вам в часть отправили журналиста. Для статьи. Чтобы писать о вашем подразделении… о том, что случилось. Я молчал. Она продолжила, уже почти шёпотом: — Пожалуйста…пусть он напишет правду. Я напрягся. — Какую правду? — спокойно спросил я. Она подняла на меня покрасневшие глаза. В них была боль, за которую у военного нет щита. — Что мой сын… — её губы дрогнули, — не мог покончить с собой. Он не мог! Вы понимаете? Я не ответил. Она резко подняла конверт. — Вот! Вот его письма! Посмотрите! Он писал мне… он был счастлив, он строил планы… он не мог так сделать! Она говорила всё громче, всё отчаяннее: — У него всё было хорошо! Он ждал увольнительную, хотел поехать домой! У него никогда не было мыслей… вы понимаете? Никогда! Кто-то должен написать правду. Хоть кто-то… Вы… или этот журналист… Она затряслась, словно внутри у неё лопнула последняя струна. Я медленно вдохнул. Мне казалось, что воздух стал тяжёлым, как свинец только в моей груди. — Я понимаю, — тихо произнёс я. Но это была не та фраза, которая ей нужна. Она резко наклонилась ко мне, почти нависла: — Нет! Вы не понимаете! — Я… — Он не делал этого сам! Его заставили! Или… или это была ошибка! Или… — она захлебнулась дыханием. — Но не самоубийство! Я опустил взгляд на стол. Пальцы сжались в кулак. Внутри всё ломалось. Снаружи — я оставался камнем. — Госпожа… — начал я. — Пожалуйста, — перебила она, уже почти крича. — Если журналист напишет правду — моего сына оправдают! Он не будет… — она закрыла рот рукой, едва сдерживая рыдания, — не будет выглядеть трусом… слабаком… беглецом… Он был хорошим мальчиком. Он был хорошим солдатом. Он любил эту форму… любил службу… Она встала. А потом — рухнула на колени перед моим столом. Я замер. — ПОЖАЛУЙСТА… помогите… — её голос сорвался. — Ради его памяти. Ради того мальчика, который верил вам. Он так уважал вас… говорил, что капитан Чон — настоящий офицер… что вы не проходите мимо. Что у вас сердце есть… Она всхлипнула: — Пожалуйста… свяжите меня с этим журналистом. Я сама всё ему расскажу. Я сама… Я… умоляю… это всё, что у меня осталось… Горло сжало так сильно, что я несколько секунд не мог вдохнуть. Внутри — хаос. Глухой, тяжёлый, как будто кто-то давил мне на грудь изнутри. Но голос мой вышел ровным. Стальным. — Встаньте, — сказал я спокойно. — Пожалуйста. Она не двигалась. — Здесь нет никакой скрытой правды, — произнёс я медленно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — То, что произошло…было расследовано. И вывод…окончателен. Он трагичен. Он жесток. Но он реальный. Она покачала головой, не желая слышать. — Я знаю, — продолжил я, — что матери невозможно принять такое. Это нормально. И никто не требует, чтобы вы приняли это сейчас. Она плакала так тихо, что звук ударял больнее, чем крик. — Но журналист… — я сжал пальцы, ощущая, как под костяшками натягивается кожа. — Он работает под контролем полицейского управления. Он пишет то, что ему дадут. Он не сможет…изменить официальное заключение. И…не поможет вам пережить утрату. — Нет… — прошептала она. — Нет…нет… Я мог бы сказать ещё что-то. Но всё было бессмысленно. Потому что каждая её слеза — резала. Потому что я — был последним человеком, который должен был видеть эту женщину на коленях. Потому что в глубине души я знал: в любой трагедии всегда есть что-то, что мы не можем исправить. И всё, что я мог — стоять над ней, каменный, пока внутри меня что-то тихо трескалось. Она стояла на коленях перед моим столом, и этот вид пробивал куда сильнее любого ранения. Но я не позволил себе дрогнуть. Не сейчас. — Встаньте, — повторил я более твёрдо. Женщина подняла голову, но не двигалась. Её пальцы всё ещё судорожно сжимали письма сына. Я обошёл стол, аккуратно взял её под локоть — не мягко, но и не грубо — и помог подняться. Её ноги дрожали, как если бы всё тело лишилось сил. Я усадил её на стул. — Выпейте воды, — протянул стакан. Она сделала несколько быстрых глотков, будто пытаясь запить боль. Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только её прерывистое дыхание… и мои собственные удары сердца, которые я тщательно игнорировал. Наконец она прошептала: — Вы… правда не можете помочь? Я провёл рукой по подбородку, собирая слова. Сказать что-то слишком мягкое — дать ей ложную надежду. Сказать жёстко — добить окончательно. Я выбрал середину. Ту, куда обычно загоняют военных, когда выхода нет: — Единственное, что я могу сделать… — произнёс я спокойно, — это попытаться связать вас с журналистом. Не более. Она подняла глаза — в них мелькнула слабая искорка надежды. — Он… поговорит со мной? — Я этого не гарантирую, — отрезал я честно. — Но я передам ему ваш запрос. Она вцепилась в ручку сумки, будто боялась снова упасть. — Спасибо… капитан Чон… спасибо вам… Я отвернулся — будто ищу документы на столе, но на самом деле скрывал то, как неприятно стянуло горло. — Это всё, что я могу сделать, — повторил я. Она поднялась медленно, аккуратно собрав письма — словно священные реликвии. Когда дошла до двери, обернулась. — Он так верил вам… — сказала она тихо. — Пожалуйста… не дайте ему исчезнуть просто… вот так. Я ничего не ответил. Просто кивнул. Она вышла. Дверь закрылась. Я опёрся ладонями о стол и опустил голову. Снаружи я оставался сталью. Внутри — чувствовал себя человеком, который держит чужую трагедию голыми руками. И пусть я не позволил себе показать ни единой эмоции… но женщину я запомнил. И её сына — тоже. Я давно так не делал. Очень давно. Но сейчас держал сигарету между пальцами прямо здесь, на службе — нарушая устав, дисциплину, собственные правила. Плевать. После разговора с матерью солдата внутри будто всё треснуло. Она ушла, оставив после себя тишину, которая давила сильнее, чем её слова. Я сделал глубокую затяжку, чувствуя, как горло режет дым. Пепел упал на край металлической мусорки — я даже не удосужился поднять глаза. Внутри всё кипело. От злости. От беспомощности. Я резко выдохнул дым через нос. В этот момент — тук-тук Резкий, уверенный стук по двери. Второй — чуть громче. Я сжал сигарету пальцами так, что она едва не сломалась. — Войдите, — бросил я слишком спокойно для человека, который курит на службе. Дверь открылась, и на пороге появился молодой солдат. Он увидел сигарету в моих пальцах — глаза его едва заметно расширились, но он тут же спрятал реакцию. Хороший солдат. Правильно воспитан. — Товарищ капитан… — он на мгновение потерял нить, будто забыл речь. — Полковник Рю вызывает вас. Срочно. Он ждёт в штабе. Я медленно поднялся из кресла. Затушил сигарету о край металлической мусорки — слишком резко, слишком сильно. И только потом посмотрел солдату прямо в лицо. Солдат едва заметно сглотнул. — Я понял. Передайте, что сейчас буду. — Так точно! — солдат вытянулся и поспешно закрыл за собой дверь. Когда дверь щелкнула, я провёл ладонью по лицу. Кабинет был пропитан остаточным дымом и моим собственным напряжением. Соберись, Чонгук. Голос в голове стал резким, как приказ. Слезы, слабость, сомнения — всё отрезал. Быстро, как хирург режет гнилое мясо. Осталась только форма. Долг. Дисциплина. Я поправил китель, выровнял плечи, выдохнул. И вышел в коридор. Полковник ждал меня стоя — руки за спиной, лицо каменное, только глазом дёрнул, когда я вошёл. — Я тебе за молчание зарплату поднял, Чонгук. — первым делом бросил он, даже не глядя в мою сторону. — А ты всё ещё куришь эту дрань. Купи себе нормальные сигареты. Он бросил пачку на стол — импортная, дорогая. Я коротко кивнул, не смея даже заметить, что вообще-то на службе курить запрещено. — Что она хотела? — полковник сел и, наконец, посмотрел на меня поверх очков. Я сел напротив, но не расслаблялся ни на сантиметр. — Приходила мать погибшего солдата. — Ну? — Просила помощи… — сказал я ровно. — Говорила, что сын не мог покончить с собой. Что у него всё было хорошо. Принесла письма… хотела, чтобы мы… написали правду. — Ты ей сказал? — полковник прищурился. — Что правды другой нет. И что журналист ей не поможет. И что ей… лучше смириться. Полковник тихо фыркнул, но в его взгляде мелькнуло удовлетворение. — Правильно сделал. Мягкости она всё равно не услышит, а жёсткость — единственное, что успокаивает таких. Вот поэтому я тебе доверяю как себе. Ты умеешь закрывать двери, когда это нужно. Я чуть наклонил голову — это был редкий комплимент от него. Полковник затушил сигарету. — Теперь о журналисте. Этот… как его там… Ким? Как он вообще? — Оказался довольно… — я сделал паузу, подбирая слово. — … дружелюбным. Полковник усмехнулся — неприятно, хищно, как будто услышал самое глупое, что можно было сказать. — Чонгук, крыса тоже бывает дружелюбной, когда хочет разнюхать, где еда лежит. Он поднял брови. — Ты мне ещё скажи, что он к тебе уважение проявил. Я промолчал. Внутри что-то ёкнуло — неприятно, будто под ребра давали. Полковник продолжил: — Не расслабляйся. Такие люди улыбаются, задают вопросы, лезут туда, куда не надо — а потом переворачивают всё, что ты делал годами. Он же не спроста тут. Для статьи? Ха. Он резко постучал пальцем по столу. — Для выгоды. Для выхода из своей же ямы. Он будет копать. Он будет искать. Будет играть нужные роли. Я почувствовал, как плечи чуть напряглись. Не от слов — от того, как сильно они совпали с тем, что я боялся признать. Полковник пристально посмотрел мне в лицо: — Ты его не подпускай ближе, чем нужно. Понял? Я хотел ответить автоматически, как всегда — понял, есть, но что-то внутри будто царапнуло. А если он уже ближе, чем нужно?.. Я проглотил этот вопрос. — Понял, товарищ полковник. — Хорошо. — Полковник откинулся назад. — И ещё. Если почувствуешь, что он тебе лапшу на уши вешает — сообщи мне сразу. Таких улыбающихся слишком много, чтобы им верить. Я кивнул. Но вышел из кабинета уже другим. Слова полковника начали грызть изнутри медленно, как ржа по металлу: «Крыса тоже может быть дружелюбной…» «Он играет…» «Он будет копать…» И впервые за долгое время я не был уверен, кому именно сейчас хочу не верить — журналисту или себе самому.

Месяц спустя.

Месяц прошел в тягучем, глухом напряжении. Служба, тренировки, разбор документов — всё шло по уставу, но в голове то и дело возвращался образ женщины, стоящей в моём кабинете, сжимающей письма сына так крепко, будто они могли вернуть его к жизни. И ещё — голос полковника: «Крыса тоже может быть дружелюбной…» Эти две мысли — просьба матери и раздражающее подозрение — сошлись в один узел. И утром, когда я сидел в машине у части, я просто взял телефон и набрал её номер. Женщина взяла сразу, словно ждала каждый день. — Капитан Чон Чонгук? — Я нашёл способ, как вы можете поговорить с журналистом, — сказал я коротко. — Если это вам всё ещё нужно. Она всхлипнула. — Это… это единственное, что мне осталось. Скажите, куда мне подъехать? Я назвал адрес редакции. Мы договорились встретиться через час. Приехал раньше назначенного времени. Редакция находилась в огромном стеклянном здании, и прозрачность фасада бесила — слишком открыто, слишком честно. Парковка была почти пустой, воздух влажный после утреннего дождя. Я заглушил двигатель, но не вышел сразу — привычно закурил, оставшись в закрытой машине. Дым шел ровно, пальцы не дрожали. А вот внутри… внутри что-то давило, ломало, не давало вдохнуть спокойно. Месяц он молчал. Месяц — будто стёр всё, что между нами случилось, и я сказал себе, что это правильно. Что он — просто человек, случайная разрядка, нелепый стрессовый эпизод. Но стоило мне вспомнить его рот, его голос рядом с моим ухом… Я резко затушил сигарету о металлический пепельник на двери. Хватит. Я вышел из машины — ровная спина, ровные плечи, никакого намёка на сумбур внутри. Женщина ждала у входа. Серая куртка, дрожащие руки, покрасневшие глаза, тяжелая папка с письмами сына. Я подошёл: — Пойдёмте. Она кивнула, придерживая сумку, и пошла следом. Внутри здания всё было слишком чисто, бело и современно. Я ненавидел такие места: много стекла, мало смысла. На ресепшене мужчина в очках посмотрел на меня поверх экрана. — На приём? — К журналисту Ким Тэхёну, — сказал я. — Дело срочное. Записи нет. Он что-то печатал, потом поднял телефон. — Я свяжусь с ним… минутку. Я стоял прямо — привычная стойка, руки за спиной, как на построении. Женщина рядом мяла край своей папки, как будто боялась, что если отпустит — рухнет. — Да, Ким-щи? Здесь посетители… Да, без записи… Да, сейчас передам… Хорошо. Он положил трубку и повернулся к нам: — Ким-щи попросил подняться. Третий этаж. Дверь направо. Женщина выдохнула с облегчением. Я — никак. Пусто. Мы подошли к лифту. Я нажал кнопку. Металлические двери закрылись, и мы поднялись. Всё это время у меня в голове было лишь одно имя. Тэхён. Месяц тишины. Месяц вычеркнутых эмоций. Месяц, где каждый мой порыв был задавлен, распилен, отложен в категорию «не было». И теперь я шёл к нему на встречу — не по своей воле, — не по его воле, а ради мертвого солдата. Я ожидал всего. Лёгкой усмешки. Неловкого взгляда. Озарения в глазах, что вспыхнет при виде меня. Мы вышли на этаж. Коридор был длинный, яркий, офисный. Мы сделали несколько шагов — и услышали быстрые шаги. Из-за поворота появился он. В светлой рубашке, закатанные рукава, в руках планшет и кружка кофе. Лёгкая походка, сосредоточенный взгляд — профессионал, который утром уже трижды успел кого-то отчитать и трижды очаровать. Он поднял глаза. Остановился. И… — Здравствуйте. Вы ко мне?

Ни удивления.

Ни судорожного вдоха.

Ни вспышки в глазах.

Ни следа того человека, который опускался на мои колени в машине.

Передо мной стоял совершенно чужой Тэхён — собранный, холодный, отстранённый. Он даже не моргнул лишний раз. Даже не смотрел дольше секунды. Обычная вежливость. Обычная профессиональная улыбка. Словно мы — два коллеги, едва знакомые. Как будто ничего между нами не было. Как будто мы никогда не пересекались вне рабочих стен. Он слегка поклонился женщине. — Ким Тэхён. Пройдёмте в кабинет? И я почувствовал — необъяснимо, странно, обидно — как будто в меня воткнули ледяной нож. Он стёр меня. Он стёр всё. Или мастерски сделал вид, что стёр. Но от этого было только хуже.