Mass effect. Охотница: путь к свету

Кабинет Евы Григорьевны был островком показного спокойствия, пахнущим старым деревом, кожей и сладковатой ванилью от пачки вафельных палочек, лежавшей на столе. Она медленно, почти ритуально, покусывала одну из них, тонкие губы растягивались в безжизненной улыбке, а взгляд был прикован к окну, за которым густел сумрак леса. Сосны, словно черные копья, упирались в свинцовое небо — безмятежная картина, так контрастирующая с новостями, что полыхали на экранах. Она знала всё. Про нападение на «Альянс Системс». Про горы трупов и искалеченные судьбы. Про двух фурий, превративших место аварии в арену, где свистели стальные кнуты, рвали плоть и ломали кости. И про ту машину, что унеслась прочь с поля боя, оставляя за собой шлейф ярости и боли. Ева знала — та, что была за рулем, не остановится. Никогда. Пальцы сами потянулись к правой щеке, к тому месту, где кожа была вечным напоминанием — грубой, мертвленной ожогом. Не случайный шрам, нет. Пометка. Клеймо, выжженное за непослушание. И с этим прикосновением из глубин памяти всплыл образ, яркий и раздирающий душу. Она снова чувствовала тот хрупкий, теплый комочек на своих руках. Малышка, пахнущая молоком и новой жизнью, родившаяся всего час назад. Она, изможденная, но полная надежды, ждала его. Своего Адама. Но дверь открылась, и вместе с любимым в палату вошли они. Те, кто платил. И поставили Выбор. Ценой его жизни — её предательство. Ценой её чести — его выживание. Звонок с компьютера разрезал тишину, резкий и нетерпеливый. Ева отбросила вафельную палочку, словно это была отравленная стрела, и тяжело опустилась в кресло. Палец с подрагивающим кончиком нажал на «принять вызов».       — Ты отдала ужасных псов, Ева. — голос Симонса-старшего был ровным, холодным, как сталь скальпеля. Она отвела взгляд от экрана, уставившись в массивную дубовую дверь. Смотреть на это лицо, на эти пронизывающие глаза было невозможно. Противно.       — Я отдала лучших из тех, что были в питомнике. А то, что ваши дрессировщики не смогли с ними справиться и они напачкали — не моя вина.       — Лучше не разочаруй меня, дорогая Ева. — в его голосе прозвучала сладкая, ядовитая угроза. — Ты уже потеряла своего "Адама", вместе с той Лилит, что он предпочел тебе. Но твой ребенок от Адама… он до сих пор жив. Дышит. И теперь решай, какой ты хочешь видеть его жизнь. Короткой и полной страданий? Или… долгой? Связь прервалась. В тишине кабинета стоял лишь тяжёлый звон в ушах. Взгляд Евы упал на нож для вскрытия конвертов — изящный, с перламутровой ручкой, туповатый и бесполезный против настоящих врагов. Её пальцы сомкнулись на рукояти. Сначала слабо, потом всё крепче, пока костяшки не побелели, а тонкое лезвие не впилось в ладонь. Тёплая, алая капля проступила на коже и упала на идеально отполированную столешницу, оставив маленькое, клейкое пятно. Но Ева не почувствовала боли. Она перестала чувствовать её в ту самую ночь, когда навсегда потеряла свою семью. Единственное, что осталось — это леденящая пустота внутри и жгучая, неугасимая ярость, которую она тщательно скрывала под маровой ледяной невозмутимости. Холодное больничное стекло было единственным барьером между Марго и миром, который она знала. За ним, в стерильной палате, залитой призрачным светом мониторов, сидел Джон. Его мощная, всегда такая уверенная фигура, сейчас казалась сломленной. Он не отпускал руку Ханны, пальцы его сжимались так, будто он силой воли мог влить в нее жизнь. Белая повязка на ее голове, мерцающая линия кардиомонитора, бледность кожи — все кричало о боли, о насилии, о том, что они посмели тронуть ее близких. В горле у Марго встал горячий, соленый ком ярости. Тихий вибрационный гул в кармане вырвал ее из оцепенения. Уни-инструмент. Сообщение от Спаратуса. Всего несколько слов, но они обожгли ее, как раскаленное железо: «Я узнал через человеческие новости, что случилось. Все хорошо?» «Хорошо?» — мысленно усмехнулась она, и это было похоже на рычание загнанного зверя. Ее пальцы привычным движением уже потянулись к клавиатуре, чтобы ответить, чтобы найти в его голосе хоть каплю утешения... но остановились. Воспоминание нахлынуло, свежее и острое: его низкий, бархатный голос, звучавший так близко, будто он был здесь, в этой же комнате. «У нас такие вещи дарят... чтобы ты помнила о мертвых.» «Я и так слишком много близких потеряла,» — прошептала она в тишину, и слова повисли в воздухе тяжелым признанием. Нет. Он был частью другого мира, мира, который мог только наблюдать и спрашивать, но не мог защитить. Она резко развернулась, ее тень скользнула по стерильной стене, когда она направилась к выходу, оставив за стеклом картину чужого горя, которое стало и ее горем. В зале ожидания царила гнетущая атмосфера, пропитанная запахом антисептика и страха. Лиан неподвижно сидел, уставившись в одну точку, но все его существо было напряжено, как струна. Он не просто видел или слышал — он ощущал энергию мира, и сейчас она резко изменилась. Тонкая, невидимая нить, связывающая его с Марго, натянулась до предела и зазвенела, предупреждая об опасности. Его взгляд метнулся к задней двери, как раз в тот момент, когда в ее проеме мелькнула знакомая фигура.       — Ждите здесь, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой твердостью, что даже Джейн, погруженная в свое оцепенение, инстинктивно подняла на него глаза. Не дожидаясь ответа, он поднялся и пошел за Марго, его шаги были беззвучными, движения хищника, идущего по следу. Задняя парковка встретила Марго слепящим светом фонарей и ледяным ветром, который трепал ее волосы. Она шла, не разбирая дороги, ее пальцы лихорадочно выбивали код за кодом на экране уни-инструмента. Данные, пароли, координаты — все, что они собирали по крупицам все эти годы. Экран завис, мигнул раз, другой, выдавая ошибку, будто пытаясь остановить ее.       — Я сначала подумал, что ты хочешь сбежать. Голос Лиана прозвучал прямо за ее спиной, спокойный и усталый. Она не обернулась, лишь опустила руки, продолжая смотреть вперед, на грязную бетонную стену в конце парковки. Ее дыхание вырвалось клубами пара на холодном воздухе.       — Но то, что ты вбивала, изменило мое мнение. Остановись, Марго. Остановись, пока не стало поздно. Она медленно повернулась к нему. В ее глазах не было ни страха, ни сожалений — только холодная, выжженная дотла решимость.       — Раньше надо было останавливать. Сейчас убито много лучших, — ее голос был ровным, почти бесстрастным, но каждое слово било с силой молота. — Ханна сейчас в легкой коме. Джон после аварии с трудом ходит. Дариус умер вместе с Балексом. Тия решила покинуть нас вместе с Крио, как поняли, что все стало плохо. Только ты и София остались. — Она сделала паузу, и в ее глазах вспыхнула горькая искра. — Хотя нет. Нам неизвестно, когда София тоже уйдет из игры. А я... я хочу закончить.       — Ты сама знаешь — уничтожив одно, появится еще в два раза больше. Это не прекратится, Марго. Всегда не прекращалось, — в его голосе прозвучала знакомая нота, он на мгновение ушел в себя, в те воспоминания, что оставили шрамы не только на коже.       — Что было, то было. Но я постараюсь урезать их. Выстрел. Оглушительный хлопок разорвал вечернюю тишину. Лиан рухнул на колени, а затем на мокрый асфальт, хватая ртом воздух. Шок и невыносимая жгучая боль в плече на секунду затмили все. Он, стиснув зубы, попытался подняться на локте, его взгляд помутнел от боли, но он успел заметить — ее уже не было. Она растворилась в сумерках, как призрак. И тут же, словно по сигналу, с неба хлынул холодный, пронизывающий дождь. Крупные капли барабанили по крышам машин, смешиваясь с грязью и кровью, стекавшей с его раны, смывая зеленые следы, которые выделяли его, раненого среди безразличного города. Вернувшись в ярко освещенный зал ожидания, София сразу почувствовала перемену. Лиан стоял посреди комнаты, бледный, мокрый, его куртка темнела на плече от пропитавшей ее воды и крови.       — Что случилось? — ее голос дрогнул, в нем слышалось неподдельное, животное беспокойство.       — Марго... Она собирается пойти в программу «Одаренных» и уничтожить их оттуда, а потом распустить правду о том, что мы собрали.       — Что? Почему ты... — ее взгляд упал на темное пятно на его куртке, и она поняла. От осознания у нее перехватило дыхание. — Марго... выстрелила в тебя? — это был шепот, полный ужаса и неверия.       — Нет, Софи. Ты покидаешь страну. Сейчас же. Они не позволят нам жить. Насчет Шепардов можем не беспокоить, если брать в расчет...       — О чем ты говоришь? Ты сбрендил! — ее голос сорвался на крик, в котором смешались отчаяние и ярость. — Мы команда! Мы все...       — Больше нет, София. — его ответ прозвучал с такой беспощадной твердостью, что она отшатнулась. — Мы разбиты. И стали страдать ближние. Нам надо разойтись как можно скорее. Шепарды будут в безопасности, я позаботился об этом через сеть Альянса. Осталось только разойтись. Слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули ручьем. Она не пыталась их смахнуть, просто смотрела на него, а по ее лицу текли соленые дорожки горя и предательства. Предательства того, во что она так верила.       — Марго, уничтожив их, заплатит нами. Ты должна уезжать срочно. А я... я пойду за ней. София понимала, что не выиграет этот спор. В его глазах она увидела не только боль от раны, но и решимость человека, видящего единственный, пусть и отчаянный путь. Медленно, будто каждое движение причиняло ей физическую боль, она кивнула, сдаваясь под тяжестью неизбежного. Коридоры Программы «Одарённых» были стерильными и бездушными, выложенными белой керамикой, отражавшей холодный свет люминесцентных ламп. Воздух вибрировал от низкого гулкого гомона — смеси приглушенных шагов, щелчка клавиатур и далекого гула силовых полей. Пахло озоном, антисептиком и едва уловимым, но неуловимым страхом, который впитывался в стены за годы тренировок и испытаний. И сквозь этот поток, словно черный ледокол, рассекающий арктические воды, двигалась Марго. Её длинный черный плащ, сшитый из звукопоглощающей ткани, не шелестел. Он струился за ней, впитывая свет и внимание. Под плащом угадывались жесткие контуры брони, а в руке, скрытая складками ткани, была сжата рукоять пистолета. Её шаги были беззвучными, отточенными годами stealth-тренировок в этих же стенах. Она была призраком, вернувшимся в кошмар своего прошлого. Навстречу ей, отступая с учебных классов по сигналу тревоги, текли курсанты. Мальчики и девочки в одинаковой синей форме, их лица — смесь юношеского высокомерия и подсознательного страха. Они, будущие вершители судеб, сейчас были просто стадом. И они расступались. Не по команде. Не из-за страха перед оружием. Они расступались инстинктивно, как антилопы чуют леопарда в высокой траве. Их взгляды скользили по ней, цеплялись за матово-черную ткань плаща, за бледное, абсолютно бесстрастное лицо, обрамленное темными волосами, и тут же отскакивали, устремляясь в пол. Они чувствовали. Чувствовали исходящую от нее волну окончательности. Она была не частью их упорядоченного мира оценок, рангов и тренировок. Она была Внешним Миром. Реальностью. Смертью, зашедшей на огонек. Она прошла мимо группы девушек, беззвучно перешептывающихся о последнем скандале с инструктором. Их болтовня затихла, будто перерезанная ножом. Одна из них, с биотическими прожилками на висках, инстинктивно прикрыла рукой горло. Марго не смотрела на них. Её взгляд, холодный и тяжелый, как свинец, был устремлен вперед, к массивной бронированной двери в конце коридора — двери в кабинет куратора. Но её периферийное зрение, отточенное до блеска, считывало все: дрожащие пальцы юного технопати, вцепившиеся в свой планшет; расширенные зрачки пироманта, почувствовавшего запах грядущего огня; едва заметный кивок рослого парня с шрамами на костяшках — одного из немногих, кто не отвел взгляд, в чьих глазах она прочла не страх, а молчаливое понимание. Одного из своих. Она оставляла за собой не тишину, а гулкую пустоту, заполненную невысказанными вопросами и леденящим предчувствием. И вот, тяжелая дверь, которая должна была быть заперта на коды и биометрию, с тихим шипением отъехала в сторону, приглашая ее войти. Переход из стерильного, гулкого коридора в кабинет был настолько резким, что у Марго на мгновение перехватило дыхание. Её охватило странное, почти наркотическое чувство диссонанса. Серверная, которую она помнила как царство стали, стекла и мигающих огней, исчезла. Её встретил... уютный, душноватый будуар. Воздух был густым, тяжелым и сладким. Запах дорогого земного бергамотового чая «Эрл Грей» смешивался с ванильным ароматом только что испеченных макарун и горьковатой нотой темного шоколада от рафаэлло. Этот запах был физическим ударом по памяти — он пах безопасностью, детством, которого у нее не было, ложным уютом, которым ее усыпляли. В центре, на роскошном персидском ковре с причудливыми витиеватыми узорами, стояли два глубоких бордовых бархатных дивана. Между ними — низкий столик из темного, отполированного до зеркального блеска дерева. На нем — изысканный фарфоровый сервиз с позолотой, тончайший, почти прозрачный на свет. В каждой чашке дымился янтарный чай. Ева Григорьевна, как радушная, но слегка уставшая от гостей хозяйка, невозмутимо доливала в свою чашку каплю меда из крошечной серебряной ложки. Её пальцы, длинные и ухоженные, без единой черточки напряжения, двигались с отточенной, почти ритуальной грацией. На ней была элегантная серая блузка и юбка-карандаш — униформа власти, но не военной, а административной, куда более опасной.       — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не глядя на гостью, будто та была немного опоздавшей подругой на их еженедельное чаепитие. Марго медленно скользнула взглядом по комнате, оценивая тщательно выстроенный абсурд. Её чёрный плащ, пропахший дымом, порохом и холодом космоса, был здесь чужеродным элементом, пятном хаоса в этом мире насильственного порядка. Она почувствовала, как под маской равнодушия в ней закипает ярость от этой показной, циничной нормальности.       — Скажу, не ожидала такого приёма, — её голос был низким и ровным, как гул силового поля. Она подошла к свободному дивану и опустилась на него, не снимая плаща. Бархат мягко провалился под ней. — Тогда вы знаете, чем это закончится. Ева закончила свою церемонию и подняла на Марго взгляд. В её глазах не было ни страха перед неминуемой смертью, ни злобы к убийце, пришедшей в её кабинет. Лишь бездонная, копившаяся десятилетиями усталость геолога, взирающего на бесконечные пласты горной породы, зная, что копать придется вечно.       — Может, тогда обсудим за кружкой чая? — она мягко подтолкнула одну из чашек к Марго. Фарфор с нежным звоном коснулся дерева. Марго не стала отказываться. Её пальцы в грубых тактических перчатках обхватили хрупкую, почти невесомую ручку чашки. Контраст был пугающим, сюрреалистичным: смерть, держащая в руках утонченность. Теплота фарфора обожгла ей кожу даже сквозь перчатку.       — Уничтожив программу «Одарённых», ты ничего не получишь, — Ева отхлебнула чаю, её слова прозвучали не как угроза, а как констатация печального, неоспоримого закона физики. — Это лишь щупальце. Отрежешь его — вырастут два новых. Боль и гнев — плохие советчики в стратегии, дитя мое. Они ослепляют.       — Согласна, — Марго поставила чашку, не притронувшись к чаю. На золотом ободке остался матовый след от её перчатки. Её уни-инструмент, лежавший на коленях, тихо взвизгнул и спроецировал в воздух между ними сложную, пульсирующую паутину данных. Кроваво-красные линии связывали сотни узлов. — Но я никогда и не ограничивалась лишь щупальцами. Вот компании-призраки, финансирующие опыты. Подпольные лаборатории на списанных станциях. Транспортные сети, работающие через нейтральные порты. Я выжгу их дотла. Отравлю их деньги, взорву их лаборатории, отправлю их корабли в черные дыры. Ева внимательно изучила голограммы, и на её усталых, но идеально подведенных губах на мгновение дрогнуло подобие улыбки — улыбки скульптора, увидевшего, как его ученик превзошел мастерство.       — Блестяще. Похвально. Ты превзошла все мои ожидания. — Она отставила чашку, и фарфор издал печальный звон о блюдце. — Но и этого... недостаточно. — Она вздохнула, и в этом вздохе была тяжесть тысячелетнего льда. — До тебя были другие. Такие же яркие, такие же яростные. Гении тактики, виртуозы взлома, непобедимые бойцы. Они рыли глубже. Собирали больше. У них были планы и на «спрута», и на его «крылья». Где они теперь, Марго? — Она обвела рукой комнату, будто указывая на невидимые мемориальные доски. — В безымянных могилах. На дне океанов, перемолотые течениями. Или, что хуже, стали частью системы, которую хотели уничтожить. Их ярость превратили в цинизм, их идеалы — в инструмент. Система не ломается. Она... ассимилирует. Марго усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья, только лязг стали о камень.       — Может, я и не смогу остановить спрута. Возможно, ты права. Возможно, он бессмертен. — Она подняла взгляд, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который Ева когда-то пыталась в ней разжечь. — Но я отрежу ему пару крыльев. Я заставлю его истекать кровью. И когда он будет зализывать раны, кто-то другой, увидев это, нанесет следующий удар. Цена будет ужасна. Но и цена бездействия — вечное рабство. Ева медленно кивнула, словно приняв неизбежность приговора, который сама же и вынесла. Она поднялась с дивана, её движения были плавными, полными скрытой, змеиной силы, которую не могла скрыть никакая деловая юбка. Прежде чем снять со стены катаны, Ева замерла на мгновение. Её взгляд, до этого момента целиком принадлежавший Марго, на секунду расфокусировался, уйдя вглубь себя. Палец с изящно подстриженным ногтем лег на почти невидимый имплант у её виска.       — Запустить протоколы «Эвакуация» и «Уничтожение», — произнесла она тихо, но с абсолютной, стальной ясностью. Слова не были обращены к Марго. Они повисли в воздухе как формальное заклинание, приговор, вынесенный всему, что их окружало. В ответ где-то в глубине комплекса глухо щелкнули замки, и по коридорам, еще недавно наполненным жизнью, пополз едва слышный, нарастающий гул. Это был не звук сирен, а предсмертный вздох самого здания. Запах бергамота и ванили внезапно перебила острая, едкая нота озона. В воздухе заплясали микроскопические искры статики. Свет на мгновение померк, перейдя на аварийное питание, и комната погрузилась в багровый сумрак, отбрасывая длинные, искаженные тени. Идиллическая картина чаепития треснула, обнажив свой истинный, техногенный череп.       — Что ж, — Ева повернулась к Марго, и в её глазах теперь горел холодный огонь решимости. Она подошла к стене, где в строгом, почти церемониальном порядке висели две катаны в черных лакированных ножнах. — В таком случае... Ты не против, если мы так начнём? Кабинет преобразился окончательно. Стеллажи, маскировавшие серверные стойки, с грохотом рухнули, обнажив мигающие панели и клубки светящихся оптоволоконных жил. Фарфоровый сервиз взорвался тысячью блестящих осколков, смешавшихся с битым стеклом от окон, будто слезами хрусталя. Воздух загустел, стал тяжелым и едким от дыма горящей изоляции, запаха озона и сладковатого, тошнотворного аромата расплавленного пластика. Свист клинков разрезал гулкую, звенящую тишину, нарушаемую лишь далекими, приглушенными взрывами — протокол «Уничтожение» пожирал комплекс с окраин, приближаясь к ним, как медленный, но неумолимый прилив.       — Ты всегда была упрямой, — прошептала Ева, парируя удар с грацией уставшего мастера. В её голосе сквозь хрип пробивалась странная нота — не гордости, а почти материнской досады, будто она упрекала дочь за разбитую вазу, а не за неминуемую смерть.       — А ты — лживой, — бросила Марго, её клинок описал в воздухе смертоносную дугу, рассекая клубы дыма. ВЖИК! Ш-ш-ш-шин! Сталь встретилась со сталью, высекая снопы ослепительно-белых искр, которые на мгновение, как вспышки фотоаппарата, освещали их искажённые напряжением лица — оскал Марго и стоическое спокойствие Евы. Ева атаковала с коварной, змеиной скоростью, её клинок скользнул по белой броне, оставив на ней алую, дымящуюся полосу, словно кисть, выплеснувшая краску на чистый холст. Марго вздрогнула от удара, но не отступила ни на шаг, почувствовав на коже тепло собственной крови. В ответ она рванула свой меч снизу вверх, лезвие просвистело в сантиметре от горла Евы, срезав прядь её идеально уложенных волос, которые теперь, опаленные, пахли гарью.       — Почти, — выдохнула Ева, отскакивая на скользком от осколков полу. И в её глазах, помимо горечи, вспыхнуло что-то похожее на гордость — гордость за оружие, которое она сама и выковала. Они сошлись снова, их движения превратились в смертельный, почти балетный танец среди руин. Удар, парирование, отскок — точь-в-точь как в их шахматных партиях, где каждая фигура была продуманным ходом, каждая жертва — просчитанной. Теперь фигурами были они сами, а доска пылала вокруг них. Ева сделала изящный финт, имитируя бросок в голову, и Марго, ведомая слепой яростью, купилась на него, подставив бок. Лезвие катаны с противным, сочным хрустом вонзилось ей под ребра, прошиб броню, плоть и задело что-то внутри. Острая, жгучая, разрывающая боль пронзила всё её тело, заставив мир на миг поплыть перед глазами.       — Гха-а-а!.. Но прежде чем Ева успела вытащить меч, чтобы нанести финальный удар, Марго, стиснув зубы до хруста, вцепилась мёртвой хваткой в её руку и со всей силы, с хрустом ломающегося дерева, ударила лбом в переносицу. ХР-Р-РУСЬ! Хрящ подался с отвратительным влажным хрустом. Ева с глухим стоном отлетела, кровь ручьём хлынула из её разбитого носа, заливая изысканный, некогда безупречный воротник блузки алым, живым пятном. Но её пальцы, белые от напряжения, с силой трупа, не выпустили рукоять катаны.       — Хороший... удар... — прошипела она, выплевывая на запыленный пол сгусток крови, похожий на кусочек разбитого сердца. Марго, с трудом переводя дыхание, сквозь туман боли вырвала клинок из своей раны. Тёплая, почти горячая кровь тут же хлынула из раны, заливая ей бедро, наполняя сапог липкой влагой. Но боль, как адреналин, лишь подстегнула её, заострила все чувства. Она снова пошла в атаку, прихрамывая. ЧИНЬ-Ь-Ь! Ева парировала, но её силы были на исходе, движения стали тяжелее, медленнее. Они бились уже не как палач и жертва, а как два загнанных в угол, смертельно раненых зверя, связанные одной, проклятой судьбой. И настал решающий момент. Марго сделала обманный выпад, Ева отпрыгнула, но её каблук со скрипом и хрустом наступил на осколки разбитой чашки, той самой, из которой она недавно пила чай... Она поскользнулась, потеряв равновесие на миг, но этого было достаточно. Катана с лязгом вывалилась из её ослабевшей, онемевшей руки. Марго оказалась над ней, остриё её меча, дрожащее от напряжения в её руках, упиралось в шею Евы, в яремную вену, где под кожей отчаянно пульсировала жизнь.       — Сдайся, Марго, — прошептала Ева, глядя ей прямо в глаза. В её взгляде не было страха перед смертью, лишь бесконечная, копящаяся веками усталость и... просьба. Мольба о прекращении чего-то большего, чем просто её жизнь.       — Нет. Лезвие замерло, готовое совершить последний, необратимый рывок. И тут пространство перед ними взорвалось слепящим, искусственным светом. Яркие, мерцающие, полупрозрачные голограммы Симонсов, отца и сына, заполнили комнату, словно зловещие, насмехающиеся призраки, явившиеся на последний акт трагедии.       — Маргоша... Ну что ты творишь? — сиплый, пропитанный фальшивым сахаром голос Симонса-младшего резанул по нервам. — Могла бы просто признать проигрыш и вернуться к нам. А дальше — схема воспитания. Всё по-старому. Уютная камера. Исправительные процедуры. Марго даже не удостоила его взглядом. Её глаза, полные непролитых слёз и немой ненависти, были прикованы только к Еве, к её лицу, на котором она искала ответ.       — Лучше умереть, чем снова быть запертой, — прошептала она, и это была не бравада, а последняя, выжженная дотла клятва самой себе.       — Вот оно как, — раздался бархатный, обволакивающий басок Симонса-старшего, голос, привыкший отдавать приказы, ломающие судьбы. — Ты слышала, Ева? Девочка не слишком благодарна за крышу и еду столько лет. А ты её, сироту, грязную и голодную, с улицы подобрала... Улицы. Воспоминания нахлынули волной, холодной и липкой, как та грязь, в которой она спала. Холод, пробирающий до костей. Запах перегара, отбросов и чужих болезней. Голод, сводящий с упа, скручивающий желудок в тугой узел. Сковывающее душу одиночество. Никто не ищет. И тогда — эта рука, ухоженная, сильная, холодная, протянутая во тьме, как спасательный круг, оказавшийся удавкой...       — Ах да, маленькая поправка, девчонка, — Симонс-старший с сладострастием растягивал слова, наслаждаясь каждым мгновением. — Ты знала, что та, с кем ты сейчас дерешься...       — НЕ СМЕЙ! — крик Евы был нечеловеческим, вырванным из самой глубины её израненной души, полным такого отчаяния, стыда и ярости, что даже голограммы, казалось, содрогнулись. Её рука, сжимавшая окровавленный подол платья, задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью.       — ...на самом деле твоя мать. Тишина. Она повисла в воздухе, густая, как смола, тяжелая, как свинец. Марго не поверила. Её разум, её всё существо отказывалось принимать, впитывать эту чудовищную, разрывающую реальность правду. Она посмотрела в глаза Евы — и увидела. Не ложь, не игру, не очередную манипуляцию. Там была вселенская боль. Глубокий, разъедающий душу стыд. И безграничное, бесполезное раскаяние. Ева не выдержала этого взгляда — взгляда дочери, которую она предала, которую отдала в лапы монстров, ради спасения которой, возможно, и продала душу. Её дрожащая, окровавленная рука потянулась к рукояти катаны, валявшейся на полу среди осколков их общего прошлого... и резким, отчаянным движением вонзила её себе в живот.       — НЕТ! — крик Марго вырвался из самой глубины её существа, рванув израненное горло. Она инстинктивно, забыв про боль, про меч, про всё, рванулась вперёд, подхватывая падающее, обмякшее тело Евы. Голограммы Симонсов с насмешливым, шипящим смехом исчезли, оставив их в звенящей, разрушительной тишине. Марго опустилась на колени, её окровавленные, дрожащие пальцы вцепились в плечи Евы, тряся её, пытаясь вернуть, отменить случившееся.       — Зачем... зачем ты это сделала? — её голос срывался на шёпот, хриплый и беспомощный. Ева слабо, почти неуловимо улыбнулась. Алая, пузырящаяся струйка крови вытекла из уголка её рта, проделав путь по мраморной коже.       — Прости меня... моя девочка... — её ладонь, холодная и липкая от крови, дрожа, с нежностью, которой Марго не знала никогда, прикоснулась к её щеке, оставляя кровавый след. — Прости... Её рука безвольно упала на груду осколков. Взгляд, обращенный к дочери, потух, унося с собой все тайны, все «почему» и «зачем». Она умерла. А Марго осталась сидеть среди руин, сжимая в кулаке окровавленный клинок, на котором теперь была кровь них обеих. И впервые за долгие, долгие годы, когда внутри неё уже не осталось ни сил, ни ярости, ни надежды, по её грязным, в пыли и копоти, щекам покатились тихие, горькие, детские слёзы. Они падали на забрызганный кровью пол, смешиваясь с пеплом, пылью и осколками их сломанных жизней. Снаружи нарастал грохот — протокол «Уничтожение» подбирался к сердцу комплекса, чтобы похоронить их обоих под обломками. Дым висел в воздухе неподвижными сизыми клубами, словно сама смерть задержалась здесь, чтобы полюбоваться своим трудом. Он перемешивался с медным, приторным запахом крови и едкой гарью тлеющей изоляции. Марго сидела на полу, обхватив колени, её белая броня, когда-то сиявшая как символ надежды, теперь была испещрена трещинами, словно паутиной, и пятнами красного — одни алели свежестью, другие уже чернели, въедаясь в полимер. Она не шевелилась. Её тело стало холодным, тяжелым саркофагом для осколка души, который больше не мог чувствовать. Казалось, даже дыхание остановилось, растворившись в гнетущей тишине, наступившей после боя. Шаги. Тяжёлые, торопливые, вламывающиеся в эту тишину, как молоток в стеклянный витраж. Они высекали искры из обломков, отдавались эхом в оглушённых барабанных перепонках.       — Марго! Голос Лиана прозвучал не просто резко — в нём была сталь, отточенная на точиле отчаяния. Он ворвался в разрушенный кабинет, его силуэт вырисовывался в дыму, как призрак. Его глаза, дикие и быстрые, метались по помещению, выискивая угрозы, пока не нашли её — маленькую, сжатую в тугой комок, словно пытавшуюся сжаться в точку и исчезнуть, втянуться в самые недра горя.       — Вставай. Быстро. Здесь всё рухнет. Она даже не пошевельнулась. Её взгляд был прикован к неподвижной руке Евы, лежавшей на осколках фарфора.       — Вставай, чёрт возьми! — он схватил её за плечо, и его пальцы, привыкшие к точным, выверенным движениям, сейчас сжались с грубой, почти жестокой силой, дёрнув её так, что хрустнула броня. Марго медленно, будто противясь законам физики, подняла на него взгляд. В её глазах не было ничего — лишь пустота, выжженная равнина после пожара.       — Оставь меня.       — Нет.       — Мне некуда идти. — Её шёпот был похож на скрежет разбитого стекла под подошвой, хриплый и безжизненный.       — Враньё! — Лиан сжал зубы так, что на скулах выступили белые пятна. Его голос дрожал не от страха, а от ярости — ярости на её капитуляцию, на несправедливость вселенной. — Ты всегда находила выход! Всегда! Даже когда всё было против нас, когда шансы были нулевыми, ты дралась! Я видел это!       — Зачем? — её голос сорвался, и в нём послышалась влага непролитых слёз. — Всё кончено. Она... я...       — Она сделала свой выбор! — Лиан резко присел перед ней, вцепившись руками в её плечи, заставляя её смотреть на себя. Его лицо было так близко, что она видела каждую царапину, каждую каплю пота на его лбу. — А теперь сделай свой! Не её, не их, не мой — свой! Марго попыталась отстраниться, слабо, без веры, но он не отпускал, его хватка была единственным якорем в этом бушующем море хаоса.       — Ты не понимаешь...       — Понимаю! — он тряхнул её, заставив зубы щёлкнуть. — Ты думаешь, ты одна потеряла всё? Ты думаешь, я не чувствую той же пустоты, того же предательства? Но мы должны идти, потому что... Он замолчал, его дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась часто и неровно. Он сглотнул ком в горле, и его голос опустился до сокровенного, почти интимного шёпота, который был слышен даже сквозь нарастающий грохот.       — ...потому что ты не одна. Марго замерла. Словно внутри неё щёлкнул невидимый выключатель.       — Что? Лиан резко выдохнул, его пальцы разжались, но его взгляд, полный невероятной серьезности, не отводился от неё.       — В больнице. Когда я проверял тебя после боя, сканировал на предмет внутренних повреждений... — он сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы безумием. — Я ощутил его. Через биотику. Это... эхо. Отзвук.       — Кого? — её губы едва шевельнулись.       — Ребёнка. Тишина. Она повисла между ними, более оглушительная, чем любой взрыв. Марго не дышала. Весь мир сузился до его лица и этого одного слова.       — ...Что?       — Гибрид. Человек и турианец. — Лиан говорил быстро, тараторя, будто боялся, что если остановится, она не поверит, исчезнет обратно в свою пустоту. — Я чувствую биотические импульсы. Они слабые, призрачные, едва различимые на фоне твоего собственного поля... но они есть. Уникальная сигнатура. Новая жизнь. Марго медленно, будто её рука весила тонну, подняла её и прижала ладонь к животу, к холодной, твёрдой поверхности брони. Под ней была лишь боль от ран и леденящее оцепенение.       — Это... невозможно. — её голос был полон не отрицания, а страха. Страха поверить.       — Возможно, — Лиан наконец отпустил её, откинувшись назад на пятки. Его лицо было бледным, но решительным. — И если ты сейчас сдашься, останешься здесь в этом аду... ты убьёшь его тоже. Ты станешь тем, против кого всегда боролась. Марго сжала пальцы в кулак, и её костяшки побелели. Гнев, старый и верный товарищ, на мгновение прорвался сквозь апатию.       — Ты лжёшь.       — Проверь потом сама. Её дыхание перехватило. Глаза широко распахнулись, в них отразился ужас, благоговение и щемящая, всепоглощающая нежность.       — ...О Боги. Лиан встал, его движения вновь обрели стремительность. Он протянул ей руку — не как приказ, а как предложение. Как спасение.       — Теперь вставай. Марго посмотрела на его ладонь, на мозоли, царапины и капли чужой крови. Потом её взгляд скользнул к телу Евы, лежащему в луже крови, уже начинавшей темнеть и густеть. Мать. Убийца. Жертва. Тиран. Спаситель. И она сделала выбор. Не ради мести. Не ради прошлого. Ради будущего. Её пальцы, холодные и дрожащие, сомкнулись вокруг его руки. Стены тряслись, выплевывая облака пыли и осколков. Потолок с грохотом осыпался горячими, острыми как бритва, кусками арматуры. Лиан тащил Марго за собой, его биотическое поле горело синим ореолом, расчищая путь, отшвыривая обломки, которые падали с рёвом обвала.       — Что ты сделал? — крикнула Марго, её голос сорвался от копоти и напряжения, едва перекрывая оглушительный грохот.       — Всё, что должен был! — Лиан резко свернул за угол, втянув её за собой в узкий служебный коридор. Свет мигал, отбрасывая безумные, пляшущие тени. — Я взломал серверную! Выгрузил всё! Протоколы, эксперименты, списки пропавших, отчёты о «неудачных» образцах... Всё, что они скрывали годами! Это уже в сетях! Теперь это знает весь мир! Марго едва успела перевести дух, как из-за следующего поворота, освещённые аварийными огнями, высыпали солдаты. Не учебные манекены, а элита Организации, в чёрной тактической броне, с прицелами на шлемах.       — Контакты! Лиан рванул вперёд, его биотика вспыхнула ослепительным синим вихрем. Он не просто отбросил их — он сжал пространство перед собой, и волна чистой энергии ударила в первую группу, отшвырнув их, как тряпичных кукол, в стену с кошмарным хрустом.       — Беги! К выходу! Они рванули к светящемуся вдали прямоугольнику аварийного выхода, но сзади, из темноты коридора, уже раздавались новые шаги. Много шагов. Тяжёлых, ритмичных, неумолимых.       — Лиан!       — Я знаю! — он резко остановился, развернулся к ней, спиной к надвигающейся угрозе. Его глаза горели не биотическим огнём, а чем-то более древним и жутким. — Слушай меня. Выход в пятидесяти метрах. Ты должна уйти.       — Нет! — Марго вцепилась в его руку, её пальцы впились в материал его куртки. — Я не оставлю тебя! Не смогу!       — Ты ДОЛЖНА. — он прижал свою ладонь, ту самую, что только что держала её, к её животу, поверх брони. — Ради него. И в тот миг, сквозь сталь, боль и страх, она снова ощутила — тот самый слабый, но неуклонный импульс жизни. Он был похож на тихий стук в дверь изнутри. Марго задрожала. Вся её воля, всё её существо сопротивлялось.       — Лиан... — его имя на её губах прозвучало как молитва и как проклятие. Он улыбнулся. Улыбкой человека, который уже заглянул по ту сторону и принял то, что увидел.       — Я уже мёртв. Они не простят того, что я сделал. Расплата придёт в любом случае. Но ты... ты должна жить. За себя. За него. За всех нас. За спиной раздался оглушительный рёв — не взрыва, а двигателей десантного катера, который блокировал выход. Сирены взвыли в унисон. Яркий прожектор выхватил их из темноты. Времени не было. Лиан резко, с силой, вырвавшей у неё стон, оттолкнул её прочь от себя, в сторону выхода. Его биотика вспыхнула — но не синим, а ослепительно-белым светом, которого она никогда раньше не видела. Он исходил из самой глубины его существа, это была древняя, дикая сила, которую он скрывал все эти годы.       — БЕГИ, МАРГО! И он ударил. Не по врагам. По ней. Белая, почти слепящая молния чистой энергии подхватила её, окутала, как кокон, и отбросила, как пушинку, через всё пространство к светящемуся выходу. Она летела, не чувствуя своего тела, глядя назад. Последнее, что она увидела — как Лиан разворачивается к солдатам, к десантному катеру. Его фигура, окутанная сжигающей его изнутри древней силой, стала похожа на мифического титана. Он поднял руки, и пространство вокруг него зазвенело, готовое разорваться. А потом — взрыв. Не огня и металла, а света. Света, который поглотил звук, поглотил тени, поглотил его. И наступила тьма. Две недели спустя Флот Военно-Морского Флота Иерархии, крейсер «Непоколебимый» Каюта Спаратуса была стерильной, как операционная. Металлические стены, лишенные украшений, отражали холодный свет голографических панелей. Воздух был насыщен запахом озонованного воздуха систем рециркуляции и слабым, едва уловимым ароматом полирующего средства для пластин — единственная личная привычка, которую он позволял себе здесь. Он сидел за своим койкой, механически листая новостные ленты. Синий свет экрана отбрасывал резкие тени на его пластины. «Скандал века: раскрыта тайная программа по контролю над одарёнными. Альянс Системс в шоке.» «Взрывы в исследовательском комплексе «Прометей»: десятки погибших, данные утечки подтверждены.» «Кто стоит за «Организацией»?» Он выключил экран. Тишина, воцарившаяся в каюте, была оглушительной. Она была тяжелее и громче любого гула двигателей. Она не отвечала. Уже две недели. Каждый день, с фанатичной пунктуальностью, он писал. Его сообщения становились короче, отчаяннее, превращаясь из вопросов в мольбы. «Марго, где ты?» «Ответь мне. Хоть что-то. Знак.» «...Пожалуйста...» Тишина. Она была единственным ответом, бездонной и всепоглощающей. Он закрыл глаза, сжав когти в кулак так, что суставы затрещали. Глубокая, животная тревога, которую он не мог выразить, клокотала у него внутри. — Где ты... — его шёпот был похож на скрежет камней. И тут раздался звук — тихий, почти призрачный щипок. Звук входящего зашифрованного сообщения на его личный, анонимный канал. Тот самый, что был известен лишь горстке людей. Той, что была важнее всех. Сердце Спаратуса совершило один-единственный, оглушительный удар о грудную пластину. Кровь отхлынула от головы, заставив мир на миг поплыть. Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что это мираж, порождённый его собственным отчаянием. Медленно, словно разминируя бомбу, он протянул коготь и коснулся панели. Сообщение было коротким. Без обратного адреса. Всего одна строка. «Президиум. Отель «Зенит». Наш номер. Завтра. 20:00.» Просто. Без приветствий. Без подписи. Но он знал. Он узнал бы этот лаконичный стиль, этот сдержанный тон из миллионов. Что-то в нём, долгое время находившееся в состоянии ледяного оцепенения, треснуло. Не надежда — надежда была слишком хрупкой и опасной. Это было нечто иное, более примитивное и мощное. Инстинкт. Охотника, получившего след. Воина, увидевшего шанс. Он не ответил. Не было нужды. Его пальцы сомкнулись на краю консоли так, что металл затрещал под давлением. Глубокая, ровная вибрация прошла по его мандибулам — не рык, не стон, а низкочастотный гул абсолютной, животной решимости. Он нашёл её. Или она нашла его. Это не имело значения. Завтра. В их месте. Всё, что он должен был сделать, — это дождаться. И впервые за две недели ледяная пустота внутри него отступила, уступив место чему-то острому, болезненному и безжалостному. Президиум, отель «Зенит» Он вошел в номер. Тот самый. Воздух здесь пахнет иначе, чем на корабле — дорогой кожей, цветочными ароматизаторами и пылью, осевшей на люксовых тканях. Для него этот запах навсегда стал запахом нее. Теперь он был пуст. Безжизненным. Он прошел внутрь, его мандибулы невольно сжались от напряжения, издав тихий щелчок. Вся его броня, вся выучка, вся дисциплина — всё это оказалось хрупким панцирем.       — Марго? Выйдя в спальню, он увидел её. Она сидела на краю кровати, спиной к нему, неподвижная, как статуя. Её силуэт вырисовывался на фоне огромного окна, за которым сиял неоновыми огнями ночной Президиум. Он подошёл ближе, и его сердце (или его турианский эквивалент) сжалось. Она смотрела в окно, но её взгляд был пустым, устремлённым в никуда. Её лицо, обычно такое живое и выразительное, было бледным, исхудавшим, измученным. Следы слёз, блестящие на щеках, казались единственными живыми деталями на этом маске скорби.       — Я... не смогла бы смотреть на тебя, — её голос был тихим, хриплым от слёз, которые она, видимо, пролила до его прихода. — Слушать твои оправдания. О том, что я не должна была узнать... что ты — Спектр, но неофициально. Что твоя основная работа — флот. Что ты женат. На старшей дочери Примарха. Что у вас... есть сын. Спаратус замер. Воздух словно выкачали из комнаты. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, оставляя лишь леденящую пустоту.       — Откуда ты...       — Знаю? — она горько усмехнулась, и этот звук был похож на ломающееся стекло. Она наконец повернула к нему голову, и в её глазах он увидел не ярость, а бездонную, изматывающую боль. — Ты думал, я не проверю? Ты думал, я та девочка, которой можно рассказывать сказки о геройских подвигах, пока её саму используют в тени? Он попытался найти слова, любой мост через эту внезапно возникшую пропасть.       — Марго, я могу объяснить... Это не так, как ты думаешь. Брак... это долг. Политика. Он ничего не значит!       — Нет. — она резко подняла руку, останавливая его. Жест был отточенным, как удар клинка. — Я не хочу слышать. Я не хочу знать, почему ты врал. Неважно, причина была благородной или нет. Факт в том, что ты это делал. Каждый день. Каждое наше касание... оно было омрачено этой тенью. Я просто... не могу больше. Её голос сорвался на последних словах, превратившись в сдавленный шёпот.       — После всего... после всех потерь... я не вынесу ещё одной. Прощай, Спаратус. Он шагнул вперёд, его рука инстинктивно потянулась к ней, чтобы коснуться, чтобы доказать, что он реален, что они реальны. Но в тот миг, когда его когти должны были коснуться её плеча, её фигура              — ВЕРНИСЬ! — он выкрикнул это в пустоту, его молитва была обращена к духам, к предкам, к холодным, безразличным звёздам за окном. — ПОЖАЛУЙСТА... Я всё объясню! Всё отдам! Вернись! Он бил кулаками по матрасу, сокрушая дорогую ткань, его тело сотрясали беззвучные, сухие спазмы, самое близкое, что турианцы имеют к рыданиям. В соседнем номере Марго стояла, прислонившись лбом к холодной стене, разделявшей их. Она прижала ладони к ушам, но это было бесполезно. Она слышала. Не просто звуки. Она слышала боль. Каждый сдавленный стон, каждый животный рёв, каждое отчаянное его «вернись» отзывалось эхом в её собственной разорванной душе. Это было хуже, чем любой бой. Хуже, чем любая физическая рана. Её пальцы дрожали, когда она наконец опустила их и прижала к своему животу, всё ещё плоскому, ничем не выдающему тайну, что она хранила.       — Прости... — прошептала она в тишину своего номера, обращаясь и к нему за стеной, и к тому, кто был в ней. На прикроватном столике, ярко белея в свете луны, лежали тесты. Не один, не два. Все, какие она смогла найти. Каждый из них показывал один и тот же безжалостный, чудесный, ужасающий результат. Положительный. Она не сказала ему. Не сможет сказать. Потому что она знала его. Она любила его. И она знала, что если он узнает... Он придёт. Он бросит всё: свой долг, свою карьеру, свой «политический» брак. Он придёт за ней и своим ребёнком, чтобы защищать их, чтобы быть с ними. А потом за ним придут и другие. Примарх. Иерархия. Его «настоящая» семья. «Организация», обломки которой всё ещё ищут мести. Он будет сражаться. И он погибнет. Ради них. И она не потеряет ещё одного. Не позволит своему ребёнку расти, зная, что стал причиной гибели отца. Её боль, её жертва — это была стена, которую она возводила вокруг них, вокруг их будущего. Цена за эту защиту — сломать ему сердце и своё собственное. Она медленно выскользнула из номера, последний раз обернувшись на глухую стену, за которой затихал звук его страданий. Её уход был безмолвным, как и её прощание. Она исчезала в ночи, унося с собой их общую тайну и своё одиночество, ставшее теперь её единственным щитом.