Пепел

Мэри распахнула глаза резко, рывком, как от беззвучного удара, как будто кто-то невидимый выдернул её из глубин сна. Перед глазами, на внутренней стороне век, всё ещё стояла картина: яркая, болезненно чёткая. Чёрное озеро, бескрайнее и мёртвое, лунная дорожка на воде, серебряная, дрожащая, уходящая в никуда, и его лицо, близко-близко, заполняющее собой весь мир. И этот чертов поцелуй. Он все еще чувствовался на губах: жаркий, собственнический, оставивший после себя фантомное покалывание. Мэри машинально коснулась пальцами нижней губы и вздрогнула, кожа была тёплой, но ей показалось, что она всё ещё ощущает его вкус. Она дёрнулась, пытаясь сесть, вырваться из паутины сна, и тут же замерла, застыла в нелепом полусидячем положении: на её плече лежала чужая голова. Тяжёлая, дышащая размеренно и глубоко. Тёмные волосы Пэнси разметались по её мантии, запутались в складках ткани, и одна прядь щекотала Мэри запястье. Рука Пэнси, что вчера, в пьяном порыве откровенности, тыкала пальцем ей в плечо, теперь обвивала её талию с неожиданной, почти собственнической цепкостью. Даже во сне Пэнси умудрялась удерживать свои позиции. Она что-то пробормотала, бессвязное, неразборчивое, причмокнула губами с тихим, по-детски беззащитным звуком и прижалась щекой к плечу Мэри крепче, уютнее, словно нашла наконец идеальную подушку. — Дорогая, ты чего? — голос Пэнси был хриплым, спросонья низким, пропитанным остатками вчерашнего виски, и абсолютно, категорически несвойственным той Пэнси Паркинсон, которую Мэри знала. Она приоткрыла один глаз и бессмысленно моргнула, явно не фокусируясь ни на чём конкретном. — Ещё же... рано... спать... Её голос сошёл на нет, растворился в полузвуке, и веко снова опустилось. — Я... — Мэри попыталась сглотнуть, но во рту было сухо, как после долгого крика. Язык прилипал к нёбу. — Мне нужно... встать. — Куда... — Пэнси снова закрыла глаз и, кажется, мгновенно уснула обратно, так быстро, как умеют только очень пьяные или очень уставшие люди. Её голова безвольно упала на подушку дивана, впечатавшись щекой в смятый бархат. Рука, обвивавшая талию Мэри, соскользнула и упала на плед. Пэнси перевернулась на другой бок, сворачиваясь калачиком, подтянув колени к груди, и задышала ровно, глубоко, с лёгким, почти мелодичным присвистом. Её лицо, обычно такое острое и настороженное, сейчас было расслабленным. Мэри осторожно, стараясь не потревожить старые пружины дивана, вскочила на ноги. Голова слегка закружилась, то ли от резкого движения, то ли от всего пережитого, и она на мгновение прикрыла глаза, хватаясь за подлокотник. Гостиная Слизерина была погружена в зеленоватый, подводный полумрак. Камин догорел до основания, оставив после себя лишь горстку тлеющих углей. Блейз и Тео, должно быть, ушли в спальни ещё ночью не потревожив их. Мэри представила, как Тео, возможно, накрыл её пледом перед уходом, и от этой мысли что-то в груди сжалось, смешавшись с остатками страха и стыда. Она провела ладонью по лицу, стирая остатки сна, и перевела взгляд на часы, стоящие на каминной полке, старинные, с тёмным циферблатом и медным маятником, застывшим в невидимом движении. Стрелки показывали начало седьмого. Замок ещё спал. Мэри сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в пальцах, и почувствовала, как прохладный воздух подземелья пробирается под мантию, остужая разгорячённую кожу. И тут она почувствовала это. Жжение. Пальцы горел, но не так, как горят щёки от стыда или виски от выпитого накануне. Это был настоящий, физический огонь, бьющийся под кожей, пульсирующий в такт сердцу. Мэри поднесла руку к глазам, медленно, почти нерешительно, словно боялась увидеть то, что и так уже знала, и сдавленно ахнула. Кольцо. То самое кольцо, которое было у неё с рождения. Оно сияло. Не просто поблёскивало в скупом, умирающем свете углей, оно излучало свет, свой собственный янтарный. И оно жгло. Жгло так, словно металл раскалили добела, словно кольцо только что вынули из горна и надели на палец, не давая остыть. Мэри прикусила губу, сильно, до привкуса крови, чтобы не вскрикнуть и не разбудить весь Слизерин. Она схватилась за кольцо пальцами другой рукой, вцепилась, попыталась стянуть, провернуть, хоть немного сдвинуть с места и тут же отдёрнула пальцы, обжёгшись так, что из глаз брызнули слёзы. Жжение проникало глубже: в кость и в кровь. Как будто само кольцо было частью её тела, неотделимой, неотторгаемой, вплавленной в саму душу задолго до того, как она научилась говорить. Сон. Это был всего лишь сон. Но он оставил очередной след. Или это был не сон. С ним никогда нельзя было сказать наверняка: Том Реддл умел просачиваться сквозь границы реальности. Мэри, шатаясь, побрела к спальням девочек, держась за спинки диванов, за резные подлокотники, за холодную стену, за что угодно, лишь бы не упасть. Ноги были ватными, непослушными, словно приросли к полу за те часы, что она просидела во сне. Дверь в спальню поддалась с тихим, жалобным скрипом, и Мэри скользнула внутрь, стараясь ступать как можно тише. В спальне было темно и душно: воздух застоялся, пропитавшись запахом лаванды и старого пергамента. Четыре кровати с задёрнутыми пологами темнели в углах. Дафна Гринграсс спала, отвернувшись к стене, и её дыхание было таким тихим, что казалось, она вовсе не дышит, а Миллисента Булстроуд похрапывала, размеренно, басовито, с присвистом. Мэри, не зажигая света, пробралась в ванную комнату, перешагнув через чей-то сундук, небрежно брошенный посреди прохода. Захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, чувствуя лопатками холодное дерево, и заперла замок заклинанием, дрожащие, непослушные пальцы едва справились с палочкой. Затем она медленно сползла по двери вниз, пока не села на корточки, прижимаясь спиной к спасительной тверди. И только тогда позволила себе посмотреть на кольцо по-настоящему. Оно всё ещё светилось. Она не снимала его никогда, просто потому что не могла. В детстве оно сидело более свободно, крутилось на пальце, и она всё время боялась его потерять. Но с годами, по мере того как она росла, кольцо будто росло вместе с ней, теперь оно сидело плотно, не давило, но и не сдвигалось ни на миллиметр, слишком узкое, чтобы перелезть через сустав взрослого пальца. Мэри никогда не спрашивала, откуда оно. Но теперь она знала точно. Раньше это было догадками, раньше казалось игрой её больного воображения. Но теперь она знала каждой клеткой, каждым обожжённым нервом, каждой слезой, застывшей в уголке глаза. Никакие это не родственники. Никакая не семейная реликвия. Это была метка. Его метка. Поставленная задолго до того, как она научилась говорить. Задолго до Хогвартса, до распределения, до той первой встречи во снах, когда он поднял и посмотрел на неё так, будто ждал всю вечность. Задолго до того, как она узнала его настоящее имя. Мэри схватилась за кольцо снова, на этот раз через край мантии, обернув ткань вокруг пальцев, пытаясь защитить кожу от ожога. Потянула изо всех сил, так что сустав захрустел. Кольцо не поддалось. Она попробовала повернуть его: без толку, металл будто сросся с кожей, стал её продолжением. Попробовала поддеть ногтем и зашипела от боли, острой, пронзительной, прострелившей руку до самого плеча. Слёзы брызнули из глаз, злые, отчаянные, и она рванула кольцо ещё раз, сильнее, до хруста, до искр из глаз, до собственного сдавленного крика, застрявшего где-то в горле. — Не нужно. Голос раздался прямо в голове: чёткий, ясный, ниоткуда и отовсюду одновременно. Слово, впечатанное в сознание, спокойное, ласковое даже, той особенной, страшной лаской, от которой у неё всегда перехватывало дыхание. Но с приказом, не терпящим возражений. С приказом, который она слышала в его голосе тысячу раз. Ноги подкосились. Мэри рухнула на колени, больно, а потом завалилась на бок, на холодный каменный пол ванной. Плитка обожгла щёку холодом, и это было почти приятно, единственное, что возвращало в реальность, в собственное тело, в эту ванную, где пахло сыростью и мылом. Кольцо на пальце всё ещё горело, но теперь это было почти приятное тепло, как будто он успокаивал её, как будто гладил по голове невидимой рукой и держал за руку через расстояние. Он был там, она знала это. Не здесь, не в замке, но где-то, где-то на краю восприятия, где-то за гранью сна и яви, он чувствовал её боль, страх, попытку сорвать кольцо и отвечал. Мэри заплакала. Навзрыд, по-детски, взахлёб, как не плакала с детства. Лёжа на холодном полу, свернувшись в комок, уткнувшись мокрой щекой в каменную плитку. Рыдания сотрясали тело, выворачивали наизнанку, вырывались из горла с каким-то животным, нечеловеческим звуком и она не могла остановиться. Плакала о том, что запуталась: в нём, в себе, в этом проклятом кольце, которое не могла снять. Плакала о том, что любила его, что не понимала откуда эта любовь: любила так сильно, что это ломало рёбра изнутри, так сильно, что эта любовь была болезнью, одержимостью, проклятием, но она не могла, не умела, не хотела от неё отказаться. Плакала о том, что он был чудовищем, и она знала это, знала с самого начала, но была его сообщницей, его «принцессой», слабостью, и эта мысль не вызывала отвращения, только странную, уродливую гордость. Плакала о том, что вчера смеялась с Тео, чувствуя, как в груди распускается что-то лёгкое и простое, а во сне целовала Тома с тем же отчаянием, с той же нуждой, и оба эти факта были правдой, и от этой двойственности разрывало на части. Плакала о том, что Гарри, её единственный брат, смотрел на неё теперь как на чужую, и она не могла ему ничего объяснить, потому что объяснения были бы страшнее молчания. Плакала о том, что Пэнси Паркинсон, которая два года травила её на каждом шагу, называла грязнокровкой, сегодня назвала её красивой и спала в обнимку, а она, Мэри, не знала, что с этим делать: прощать, не прощать, плакать, смеяться, забыть. Слёзы кончились так же внезапно, как начались, просто в какой-то момент тело опустело, исчерпало себя до дна, и наступила тишина. Мэри лежала на полу, тяжело дыша, чувствуя, как холод плитки медленно просачивается в щёку. В горле саднило. Глаза опухли. Кольцо на пальце всё также не жгло. Она поднесла его к лицу, разглядывая мутным, залитым слезами взглядом. — Я не могу это снять, — прошептала она в пустоту. Никто не ответил. Только вода в трубах тихо гудела, да где-то далеко, за стенами замка, просыпался ветер. Мэри закрыла глаза. Надо было вставать. Умываться. Приводить себя в порядок. Начинать новый день, полный уроков, взглядов, вопросов. Но она не могла заставить себя пошевелиться. Прошло несколько минут. Может, больше, она потеряла счёт времени. Слёзы окончательно закончились так же внезапно, как начались. Мэри медленно села, привалилась спиной к двери и вытерла щёки рукавом мантии. Рукав был мокрым насквозь, хоть выжимай. Глаза, она знала это даже без зеркала, покраснели и опухли: веки отяжелели, ресницы слиплись мокрыми пучками. Волосы, ещё вчера аккуратно забранные, теперь спутались, наполовину выбились и безвольными прядями липли к вискам. Она подняла голову и встретилась с собственным отражением в тёмном зеркале над раковиной. Оттуда на неё смотрела заплаканная, осунувшаяся девочка, бледная, с заострившимися скулами, которая выглядела гораздо младше своих лет и гораздо старше одновременно. Она заставила себя встать. Ноги слушались плохо, но подчинились. Открыла кран, холодная вода полилась с тихим шипением. Мэри плеснула воду в лицо, раз, другой, третий, пока кожа не онемела, пока холод не пробрался в самую глубь, вытесняя остатки истерики. Смыла остатки слёз, тех, что уже высохли, и тех, что всё ещё прятались в уголках глаз. Промокнула лицо полотенцем. Посмотрела в зеркало. Заправила волосы за уши, медленно, методично, поправила воротник. Провела палочкой по лицу, простые, заученные ещё на первом курсе чары против покраснений, против отёков. Они легли на кожу прохладой, стянули поры, но ощущение было поверхностным. Ещё раз глянула в зеркало. Слизеринка. Слизеринка с гриффиндорскими корнями, с кольцом одержимого из снов, и с ощущением, что мир вокруг неё рушится медленно, неумолимо, а она стоит в эпицентре этого обвала и делает вид, что всё в порядке. Уголки губ даже дрогнули в подобии привычной, ничего не выражающей улыбки и это было самое страшное. В гостиной по-прежнему было тихо. Пэнси всё ещё спала на диване, свернувшись клубочком под пледом, который кто-то, наверное, Блейз, в приступе несвойственного ему альтруизма заботливо накинул на неё ночью. В Большом зале через полчаса начнут подавать завтрак. Мэри знала, что не сможет есть. Она вообще не была уверена, что сможет смотреть на еду, живот всё ещё скручивало тугим, холодным узлом, а горло сжималось при одной мысли о том, чтобы что-то проглотить. Она выскользнула из гостиной раньше положенного, до того, как коридоры наполнятся студентами, до того, как придётся смотреть в глаза кому бы то ни было. Потайная дверь в стене закрылась за ней с вкрадчивым шорохом камня, возвращающегося на место. Подземелья были пустынны и холодны. Портреты по большей части ещё спали, лишь одна старая ведьма в раме проводила её сонным, ничего не понимающим взглядом, моргнула, причмокнула губами и снова уронила голову на грудь. Она не пошла в Большой зал. Вместо этого ноги сами понесли её вверх по лестницам, мимо пустых коридоров, мимо спящих доспехов и замерших горгулий. Холодный воздух становился свежее с каждым пролётом, и к тому моменту, как Мэри вышла во внутренний двор, лёгкие наполнились морозной прохладой. Двор был пуст. Только голые ветви старого дуба тянулись к бледно-голубому, выцветшему небу, да ворона сидела на каменной скамье. Ворона склонила голову набок, блеснула глазом-бусиной, цепким, оценивающим и, потеряв к Мэри интерес, тяжело сорвалась с места и улетела, хлопая крыльями. Мэри села на скамью. Скамья была холодной, влажной от росы, и холод этот сразу пробрался сквозь мантию. Мэри наколдовала согревающие чары, почти машинально, не думая, и обхватила колени руками, прижимая их к груди. Так она и сидела, одна, неподвижная, почти не дышащая, пока солнце медленно поднималось над башнями Хогвартса, заливая двор золотым осенним светом. Где-то вдалеке, в замке, прозвенел звонок. Через пятнадцать минут второй. Начался завтрак. Потом, наверное, и уроки. Она не пошла. Время текло вязко. Мэри не знала, сколько прошло времени точно: может полчаса или час, а то и два. Солнце поднялось выше, согрело воздух, высушило росу на траве. Двор начал оживать: пробежали три первокурсника-хаффлпаффца, испуганно покосившись на одинокую слизеринку, и скрылись в арке. Прошёл Филч с ведром и шваброй, что-то бурча себе под нос, то ли о студентах, то ли о миссис Норрис, то ли о несправедливости мироздания в целом. Стайка ворон снова опустилась на дуб, затеяв шумную перебранку. А Мэри всё сидела, глядя перед собой, и мысли текли, никак не складывающиеся во что-то осмысленное. Она думала о том, что Том, наверное, знает, где она сейчас. Знал всегда. И о том, что Тео, наверное, уже проснулся и ищет её глазами за столом. И о том, что она сама не понимает, чего хочет. Или понимает, но не хочет себе в этом признаваться. Или, возможно, эта мысль кольнула острее прочих, она врала себе, что не хочет этого. Врала каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда смотрела в зеркало и повторяла про себя: «это просто сон. Он, наверное, чудовище. Кошмар». Потому что чудовище не целует так, что останавливается сердце. Чудовище не шепчет «не нужно», когда ты пытаешься сорвать кольцо, шепчет с той бережной, отчаянной нежностью, от которой внутри всё переворачивается. Чудовище не смотрит так, будто ты единственный свет в его бесконечной, кромешной тьме. И всё же он был чудовищем. Она начала понимать это. Но сердце, глупое, упрямое, предательское сердце отказывалось верить. Шаги она услышала не сразу. Только когда тень упала на землю рядом со скамьёй, Мэри вздрогнула и подняла голову. Гарри. Он стоял в нескольких шагах от неё один, без своих обычных спутников. Без Рона, без Гермионы. Мантия небрежно наброшена на плечи, галстук сбился на сторону, волосы, как всегда, взлохмаченные, непослушные, торчащие в разные стороны. Он смотрел на Мэри, и в его зелёных глазах читалось беспокойство. И ещё что-то. Осторожность, возможно сдержанность. Как будто он не знал, имеет ли право спрашивать. Как будто боялся, что она снова захлопнет дверь перед его носом как делала это в последние недели всё чаще. Гарри переминался с ноги на ногу, всё ещё не решаясь подойти ближе. Носком он ковырял мелкий камешек. Он выглядел так, словно сам не до конца понимал, зачем пришёл или понимал, но не знал, с чего начать, с каких слов. Между ними пролегла невидимая, но ощутимая трещина, результат разных факультетов, невысказанных обид и сотни мелких недомолвок. — Прогуляла завтрак, а теперь ещё и урок? — спросил он наконец. Голос прозвучал неловко. Как будто он репетировал эту фразу про себя всю дорогу от Большого зала, а теперь она вывалилась наружу, и он сразу пожалел, что не начал с чего-то другого. Мэри не ответила. Она просто смотрела на него, устало, без враждебности, но и без того тепла, которое, по идее, должно быть у сестры, глядящей на брата. Так смотрят на человека, с которым давно не говорили по-настоящему и уже не знают, как начать. Слова застревают где-то на полпути между сердцем и языком, и вместо них остаётся только молчание. Гарри вздохнул, коротко, прерывисто, и, приняв решение (она увидела это по тому, как дёрнулся его кадык), сел на скамью рядом с ней. Она не подвинулась. — Как ты? — спросил он тише. — Что-то случилось? Мэри перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы были холодными, а суставы чуть красными после утренней истерики. — Интересуешься, почему неприметная отличница не на уроках? — её голос прозвучал ровно. Она сама не знала, зачем сказала это, может быть, чтобы проверить, отступит он или нет. Может быть, чтобы дать ему повод отступить. Потому что так было бы проще. Потому что привычнее. Гарри помолчал. Потом покачал головой. Его волосы упали на лоб ещё сильнее. — Нет. Интересуюсь, что случилось с моей сестрой. Слово повисло в воздухе, почти забытое. «Сестра». Мэри поджала губы. Её пальцы сжались в замок, сильно, до побелевших костяшек. Она не смотрела на него, боялась, что если посмотрит, то снова заплачет. А слёз больше не было. Она уже выплакала всё, что могла, на холодном полу ванной, под тихое гудение труб и собственное сдавленное рыдание. — Я в порядке, Гарри, — сказала она. — Просто... запуталась. — В чём? — Во всём. Он не стал допытывать. Это было не в его характере: давить, вытягивать признания, лезть в душу, когда душа просит, чтобы её оставили в покое. Может, поэтому она и смогла сидеть с ним сейчас на одной скамье, а не сбежала. Может, поэтому его присутствие вдруг показалось ей почти уютным. Вместо этого Гарри обвёл взглядом пустой двор, ворон на дубе (они всё ещё переругивались хриплыми, скрипучими голосами), далёкие башни замка, и сказал: — Ты всегда была не одна. Сначала с Малфоем. Потом с этим... — он запнулся, подбирая слова, и его лицо чуть исказилось от усилия. — С высоким кудрявым парнем. Я видел вас вместе. А сегодня ты сидишь тут одна. Вот я и спросил. — Теодор Нотт, — произнесла Мэри. — Его зовут Теодор Нотт. Гарри чуть нахмурился. Фамилия Нотт явно была ему знакома (ещё бы, она всплывала в контексте отцовского суда, в контексте Пожирателей, в контексте всего того, что Гарри ненавидел), и ассоциации с ней, судя по всему, были не самые приятные. Он не стал комментировать, просто кивнул, принимая информацию к сведению, но его ноздри чуть дрогнули. — Вы друзья? Мэри почувствовала, как к щекам приливает тепло. Румянец, предательский, совершенно неуместный, дурацкий, залил скулы, и она поспешно отвернулась, делая вид, что разглядывает ворону на дубе, (та, словно почувствовав, что стала объектом внимания, склонила голову набок и каркнула.) Но румянец не обманешь, и Гарри, конечно, заметил. Он ничего не сказал, только уголок его губ чуть дрогнул в слабом, почти незаметном подобии улыбки, но и этого хватило. А потом она вспомнила. Чёрное озеро. «Ты моя». Его губы на её губах, жадные, собственнические, стирающие всё, что было до. И румянец схлынул так же быстро, как появился, оставив после себя холод ледяной и отрезвляющий. Мэри сжала руку в кулак, пряча кольцо в ладони. Глупый, иррациональный жест, учитывая, что оно всё равно было у неё на пальце, но так было спокойнее. Так она хотя бы могла сделать вид, что не видит его. — Мы друзья, — сказала она, и голос прозвучал тускло. — Просто друзья. Просто друзья. Если повторить это достаточное количество раз, может быть, оно станет правдой. Может быть, она сама в это поверит. Гарри посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Может быть, он что-то понял. Может быть, нет, он никогда не был силён в том, чтобы читать людей, особенно девчонок, особенно свою собственную сестру, которая за последние годы стала для него загадкой посложнее любого экзамена. Но он не стал развивать тему, просто перевёл взгляд на небо, где облака медленно ползли к горизонту. — А ты что здесь делаешь? — спросила Мэри, чтобы сменить тему, отвлечь его и отвлечь себя. — Тоже прогуливаешь. Не похоже на тебя. Он хмыкнул. — Я тоже прогуливаю. Как видишь, — он пожал плечами, и мантия съехала с одного плеча. — В чём-то мы с тобой похожи. — Например? — Например, оба считаем, что Защита от Тёмных искусств с Амбридж это ужас, который не стоит посещения. Мэри неожиданно для себя фыркнула. — Амбридж это отдельный вид наказания. Не знаю, кому мы так насолили. — Всему Хогвартсу, наверное, — Гарри чуть улыбнулся. — Но я на Зелья сейчас всё равно не пойду. Снейп меня и так ненавидит, вряд ли он расстроится моему отсутствию. — Снейп всех ненавидит, — заметила Мэри. — Ну да. Но меня особенно. Она промолчала. О Северусе Снейпе она знала чуть больше, чем Гарри мог предположить. Но это была не та тема, которую она была готова обсуждать сейчас, сидя на холодной скамье. Может быть, когда-нибудь. Может быть, никогда. — Ладно, — Гарри поднялся со скамьи и протянул ей руку. — Пойдём. Провожу тебя до уроков. Ты же у нас прилежная ученица, не стоит портить статистику. Мэри посмотрела на его ладонь. Шрам от среза, старый, бледный, ещё с Привит-драйв, с того самого дня, когда Петунья заставила её мыть сковороду, а Гарри попытался помочь и нарвался. Рука брата, которого она почти не знала. Рука, протянутая через пропасть. Она вложила свою ладонь в его и встала. Рукопожатие вышло коротким, почти формальным, но он не отдёрнул руку сразу, задержал на мгновение дольше, чем требовалось, чуть сжал её холодные пальцы своими, тёплыми, и отпустил. Они пересекли двор, вошли в замок через боковую дверь, поднялись по лестницам. И вот тут началось. Первыми попались два когтевранца с кипой книг, они так уставились на Гарри Поттера, идущего плечом к плечу со слизеринкой, что чуть не врезались в доспехи, и книги посыпались из их рук с глухим стуком. Потом стайка пуффендуек, которые зашептались, стоило им пройти мимо. Третьекурсник-гриффиндорец вытаращил глаза и открыл рот, но Гарри посмотрел на него так красноречиво, что тот поспешил закрыть рот. Мэри чувствовала себя голой под чужими взглядами. Каждый шаг отдавался эхом в коридоре, и с каждым шагом шёпот за спиной становился громче, настойчивее. Ей казалось, что эти взгляды прилипают к коже: неприятно и унизительно. Она вдруг подумала: вот как чувствовал себя Гарри все эти годы. Постоянно. Каждый день. И от этой мысли что-то внутри неё сжалось. А потом она увидела их. Они стояли у перехода к лестницам, компания слизеринцев, которую она знала до последнего лица. Драко Малфой в центре, прислонившись плечом к каменной стене и скрестив руки на груди, с самодовольной ухмылкой, от которой у Мэри свело скулы. Его серые глаза блестели недобрым весельем, он уже сложил два и два и получил ровно тот ответ, который хотел получить. Рядом Блейз Забини, склонивший голову к плечу. Чуть поодаль Пэнси Паркинсон, уже проснувшаяся, с идеально уложенными волосами и оценивающим взглядом, который метался между Мэри и Гарри, выхватывая детали, запоминая, анализируя. И Тео. Теодор Нотт стоял чуть в стороне, но смотрел на неё. Его глаза сейчас были полны тревоги, вопроса, почти боли. Он перевёл взгляд на Гарри, потом снова на Мэри, и его лицо на мгновение дрогнуло. Что-то пробежало по его чертам: не ревность, нет, но растерянность. Непонимание. (Ты исчезла утром. Ты сидела в гостиной с нами, а потом — исчезла. А теперь ты идёшь с ним. Что произошло? Вы помирились?) Малфой растянул губы в ухмылке ещё шире. Он, очевидно, сделал свои выводы, те самые, которые были неверны от первого до последнего слова, но которые, без сомнения, казались ему чрезвычайно забавными. Его взгляд скользнул по Гарри, потом по Мэри, и он слегка приподнял бровь. Мэри захотелось провалиться сквозь землю. Или закричать. Или броситься к Тео и объяснить, но что? Что ей приснился Том? Что чёртово кольцо напомнило о себе? Что она плакала на полу ванной? Слова застряли в горле, и она просто шла, глядя прямо перед собой. Она встретилась глазами с Тео всего на секунду, и этого хватило, чтобы почувствовать, как сердце пропускает удар, а потом забивается быстрее. Он шагнул было к ней, его губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, но она отвела взгляд и ускорила шаг, почти потащив Гарри за собой. — В чём дело? — тихо спросил Гарри, заметив её реакцию. — Ни в чём, — отрезала она. — Просто идём. Они свернули в боковой коридор, оставив слизеринцев позади. Но даже сквозь спину Мэри чувствовала на себе взгляд Тео. Встревоженный, полный безмолвного вопроса. И взгляд Пэнси, ухмылку Малфоя, которую она ощущала почти физически. Гарри проводил её до дверей класса. Но прежде чем Мэри взялась за ручку, Гарри остановился и негромко, но твёрдо сказал: — Если этот Нотт... или Малфой... или кто-то ещё — если они что-то тебе сделают, ты скажешь мне. Ладно? Мэри посмотрела на него, на его упрямое, серьёзное лицо, и почувствовала, как в горле встаёт ком. Тугой, горячий, болезненный. Что-то внутри неё надломилось и начало медленно, мучительно, невыносимо срастаться заново. — Ладно, — сказала она, и голос дрогнул только самую чуточку. — Спасибо. Гарри кивнул, и, бросив последний, долгий взгляд в сторону коридора, где остались слизеринцы, ушёл.

***

Мэри проскользнула в класс трансфигурации одной из первых, когда коридор ещё гудел голосами, а до звонка оставалось минуты три. Внутри было тихо, пусто, прохладно. МакГонагалл ещё не пришла, и парты стояли ровными, аккуратными рядами, залитые бледным солнцем, что сочилось сквозь высокие стрельчатые окна. Свет ложился на полированное дерево длинными золотыми полосами, и в этих полосах танцевали пылинки крошечные, невесомые и бесконечно одинокие. Она выбрала место в дальнем углу, самый незаметный, наполовину скрытый массивным книжным шкафом с потрёпанными томами по теории трансфигурации. Отсюда было плохо видно доску, угол перекрывала резная колонна, но зато отсюда было почти не видно остальных студентов. То, что нужно. Она опустилась на стул, бросила сумку на пол, небрежно, и наконец выдохнула. Она потёрла переносицу кончиками пальцев и позволила себе закрыть глаза, всего на минуту, только на минуту. Ресницы легли на щёки, и мир за ними стал розовато-золотым от солнца. Всего минута. Я просто посижу так минуту, а потом открою глаза и буду в порядке. Я всегда в порядке. Я должна быть в порядке. Дверь открылась. Мэри не стала оборачиваться. Мало ли кто заходит. Может, Дафна, может, Миллисента. Может, кто-то из когтевранцев, с кем она за пять лет не обменялась и парой слов. Она продолжила сидеть, глядя в окно на далёкие, залитые солнцем башни, надеясь, что её оставят в покое. Глупая надежда. Глупая, детская, неоправданная надежда, как будто её вообще когда-нибудь оставляли в покое. Но шаги приблизились, уверенные, знакомые до боли, до узнавания с первой ноты, и остановились ровно у её парты. Тео. Он поставил свою сумку на стол, без колебаний и опустился на стул рядом с ней, как будто это было самой естественной вещью в мире. Как будто они сидели вместе на каждом уроке с первого курса. Как будто это место рядом с ней всегда принадлежало ему по праву. От него пахло книгами и едва уловимо утренним кофе, и его мантия была чуть влажной на плечах, словно он успел выйти во двор до начала урока и стоял там, хотя возможно так и было, учитывая его любовь к табаку. Он повернулся к ней всем корпусом, и его глаза смотрели на неё с выражением, которое она не смогла сразу расшифровать. Беспокойство: точно да. Настойчивость: определённо. И что-то ещё, что-то тёплое и уязвимое, что она отказывалась называть, потому что назвать, значило признать. А признать значило бы предать. Кого? Тома, который даже не человек? Или себя? — Не хочешь рассказать, что происходит, принцесса? — спросил он. Мэри напряглась всем телом, каждой мышцей, и пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. Принцесса. Это слово теперь не принадлежало ему, оно было украдено, присвоено, впечатано в её сознание голосом, который не принадлежал этому миру. Слышать это же слово от Тео, нежно, заботливо, почти игриво было почти больно. Так, словно он невольно вторгался на чужую территорию, не зная, что там уже кто-то есть. Что там уже выжжено клеймо. Что там уже висит табличка с надписью «моё», вырезанная на золоте. Она стиснула зубы и повернулась к нему с лицом невозмутимым, с бровью, чуть приподнятой в притворном недоумении. — Больше не было свободных мест, Тео? Её голос прозвучал резче, чем она хотела. В нём сквозила шутливость, знакомая, привычная, та, что всегда была их общим языком, но сегодня эта шутливость больше походила на грубость. На попытку оттолкнуть. Оттолкнуть, пока он не подошёл слишком близко. Пока не увидел трещины. Пока не обжёгся о пламя, которое всё ещё тлеет внутри неё. Но Тео не отшатнулся. Даже бровью не повёл. Напротив, он чуть наклонил голову набок, и в уголке его губ заиграла та самая ленивая, насмешливая улыбка, которая всегда выводила её из себя. — Мест полно, — согласился он, не сводя с неё глаз. Его голос звучал спокойно, ровно, почти лениво. — Но я предпочитаю это. Рядом с тобой. Она закатила глаза, преувеличенно, драматично, пытаясь скрыть, как его слова задевают что-то внутри. Что-то, что не должно было оживать. — Какая честь. — Не язви, Мэри, — он понизил голос, и улыбка стала чуть мягче, но взгляд остался прежним. — Ты исчезла утром, не сказав ни слова. Я проснулся, а тебя нет. Пэнси рассказала, как вы мило спали в обнимку, а потом ты ушла. Я искал тебя в Большом зале, тебя нет. Ты выглядишь так, будто плакала. — И я, кажется, имею право спросить, что случилось. Или хотя бы узнать кто тебя расстроил. Он пододвинулся чуть ближе, и этот его взгляд, который никуда не делся, не отступил, не испугался её холода. — Никто меня не расстраивал, — солгала она. Голос прозвучал почти убедительно. Почти. — Просто устала. — Лгунья, — сказал Тео почти ласково. — Ты ужасная лгунья, принцесса. Знаешь об этом? От этого слова она снова дёрнулась, почти незаметно, но Тео, конечно, заметил. Его бровь чуть нахмурилась. В глазах мелькнуло недоумение. Он не спросил. Но она знала, что он запомнил. Что он отложил это в копилку своих наблюдений, чтобы потом, позже, когда она будет меньше похожа на загнанного зверька, вернуться к этому разговору. Он всегда так делал. Он всегда помнил. Он был слишком внимательным, слишком заботливым, слишком хорошим для неё и от этого было только больнее. — Прекрати называть меня так, — пробормотала Мэри, отворачиваясь к окну. Её голос дрогнул, сорвался в шёпот, утонул в солнечном свете. — Почему? — его голос стал серьёзнее. — Тебе не нравится? Раньше нравилось. Раньше. Когда она ещё не знала. Когда её сознание не было ареной битвы между двумя реальностями, той, где смешливый кудрявый мальчик сидел с ней на диване в гостиной, пил огневиски, и той, где идеальный несуществующий персонаж из снов целовал её во сне и клеймил своей собственностью. Когда она ещё могла позволить себе роскошь просто сидеть с Тео и смеяться его шуткам, не чувствуя при этом, как кольцо на пальце тяжелеет с каждым словом. — Это сложно, — выдавила она наконец. Слова были жалкими, ничтожными, ничего не объясняющими, но у неё не было других. Тео помолчал. Потом, медленно, осторожно, словно боялся спугнуть, накрыл её руку своей. Тёплые пальцы легли поверх её ладони, сжимавшей перо с такой силой, что побелели костяшки, а на коже остались красные следы. Она вздрогнула и едва не отдёрнула руку, но он держал крепко, уверенно и бережно. — Я не тороплюсь, — сказал он негромко. — И я не отступлю. Ты можешь огрызаться сколько угодно, принцесса. Меня это не остановит. Она повернула голову медленно, нехотя и встретилась с ним взглядом. — Ты не знаешь, во что ввязываешься, — прошептала она. — Ты правда не знаешь. Тео усмехнулся и его большой палец погладил её костяшки. — А ты меня недооцениваешь. Дверь в класс распахнулась с резким, властным стуком, и на пороге появилась профессор МакГонагалл. Её строгая фигура в изумрудно-зелёной мантии застыла в дверном проёме, и острый взгляд из-под очков-полумесяцев обвёл класс. За ней потянулись остальные студенты, шум, шаги, скрип отодвигаемых парт, приглушённый смех и шуршание учебников. Тео, нехотя, убрал руку, его пальцы скользнули по её ладони напоследок, задержавшись на долю секунды дольше необходимого, но остался сидеть рядом. И весь урок, монотонный, полный формул и схем, она чувствовала его присутствие рядом с собой.

***

Мэри вылетела из класса первой, сумка на плече, взгляд в пол, ни единого слова, ни полуслова, ни прощального кивка. Просто исчезла в дверном проёме и растворилась в потоке студентов, как будто её и не было. Как будто она приснилась ему, эта странная, упрямая, колючая девочка. Теодор остался сидеть за партой, один в опустевшем ряду, среди сдвинутых стульев и забытых перьев. Он смотрел ей вслед, и в его глазах медленно, неумолимо гасла та лёгкая, насмешливая искра, с которой он начал этот урок. Та самая, с которой он сел рядом с ней, готовый шутить, подкалывать, вытягивать улыбку. Сейчас там было другое, недоумение, пополам с растущим раздражением. Он не понимал. Ещё вчера её плечо касалось его плеча, и она не отодвигалась. А теперь бежит, отталкивает, и что самое паршивое, он понятия не имел, почему. Он медленно собрал пергаменты, сунул их в сумку и поднялся. Движения были размеренными, почти ленивыми, но внутри у него всё клокотало. Как раз вовремя, чтобы поймать взгляд Малфоя. Драко стоял у двери в компании Блейза, Забини, как всегда, лениво подпирал косяк плечом и смотрел прямо на Тео. С ухмылкой, от которой у того свело челюсти до скрежета. Эта ухмылка была хуже любой насмешки: довольная, понимающая, наполненная каким-то гнусным торжеством, словно Малфой только что увидел подтверждение своим самым едким догадкам. «Что, Нотт, твоя драгоценная Поттер нашла себе кого-то получше? А может, просто устала от твоего общества?» — читалось в этом взгляде без единого слова, но с предельной ясностью. Кулаки зачесались. По-настоящему зачесались до напряжения в плечах, до горячей, пульсирующей волны в висках. Тео представил, как стирает эту ухмылку с лица Малфоя одним резким движением и почти услышал хруст. Но вместо этого он глубоко вздохнул, медленно разжал пальцы (один за другим, как его учили, сначала мизинец, потом безымянный, потом все остальные) и прошёл мимо, даже не удостоив Драко взглядом. Не здесь. Он нашёл её в коридоре, быстрым шагом, почти бегом, лавируя между студентами. Она уже почти дошла до лестницы, её фигура мелькала в толпе, тёмная мантия, развевающиеся волосы, когда он нагнал её и, не спрашивая разрешения, закинул руку ей на плечи. Легко, собственнически, будто имел на это полное право. Может, не имел. Но хотел, отчаянно, до дрожи в пальцах. Мэри дёрнулась, но он прижал крепче. — Знаешь, — сказал Тео, наклоняясь к её уху, и голос его прозвучал почти весело, хотя где-то в глубине клокотало раздражение. — А так даже интереснее. Загадка. А я, знаешь ли, люблю загадки. Особенно такие красивые. Мэри попыталась сбросить его руку, плечо дёрнулось, пальцы скользнули по его запястью, но он держал. — Ты бесишь меня своей дистанцией, принцесса, — продолжал он. — Но я никуда не тороплюсь. Разгадаю. Рано или поздно ты расскажешь мне, что случилось. А пока... Он чуть улыбнулся, меняя тему и сбавляя напор, чувствуя, что ещё немного и она снова захлопнется. — Я рад, что ты помирилась с братом. Правда рад. Это важно. Она замерла на мгновение прямо посреди коридора, посреди людского потока, и он почувствовал, как её плечи чуть опустились. Потом она вскинула голову и посмотрела на него, глаза всё ещё усталые, красноватые, но в них мелькнуло что-то похожее на благодарность. Слабая, едва заметная искра. — Убери руку, Тео, — сказала она, но голос прозвучал совсем не строго. Скорее — беспомощно. Как будто она сама не хотела, чтобы он убирал. Тео улыбнулся шире. И сказал, протяжно, с наслаждением, растягивая слово так, что оно растаяло в воздухе: — Не-а. Мэри покраснела. Густо, заметно, до самых ушей, до кончиков, которые мило выглядывали из-под волос. Она опустила голову, пряча лицо, но было поздно, он уже видел. И этот румянец сказал ему больше, чем любые слова, чем любые оправдания, чем любые попытки оттолкнуть. Что бы ни происходило, что бы ни заставило её бежать от него утром, она не хотела, чтобы он убирал руку. Она хотела, чтобы он остался. — Нотт, отвали от моей подружки. Голос Пэнси Паркинсон разрезал коридор. Она возникла буквально из ниоткуда: руки в боки, подбородок вздёрнут, тёмные глаза сверкают праведным гневом вперемешку с остатками вчерашнего виски. Не дожидаясь ответа, она бесцеремонно отцепила руку Тео от плеча Мэри, её пальцы впились в его запястье с неожиданной, цепкой силой, взяла Мэри под локоть и решительно потянула в сторону. — Твоя подружка? — переспросил Тео, приподнимая бровь и массируя запястье. — С каких это пор? — С сегодняшнего утра, — отрезала Пэнси, не оборачиваясь. Её голос звенел металлом. — И если ты не заметил, она не в настроении для твоих... ухаживаний. Так что иди, Нотт. Дай девочкам поговорить. Тео посмотрел на Мэри, долгим, изучающим взглядом. Она не подняла глаз, но и не отстранилась от Пэнси. Напротив, чуть придвинулась ближе к ней. Он вздохнул, поправил сумку на плече и развернулся. Чёртова Паркинсон, — подумал он, провожая их взглядом и чувствуя, как в груди смешиваются досада и невольное уважение. — Один ноль в твою пользу.

***

Пэнси вывела её из замка, не во внутренний двор, где в этот час было слишком людно (стайки третьекурсников, возвращающихся с Травологии, гриффиндорцы, галдящие о чём-то своём, вездесущие призраки, проплывающие сквозь стены с занудными комментариями), а в маленький, скрытый от чужих глаз закуток за теплицами. О нём мало кто знал, а те, кто знал, предпочитали не соваться: здесь рос старый, разросшийся до состояния дикой изгороди терновник с длинными шипами, а земля была усыпана пожухлыми листьями и битым ракушечником. Профессор Стебль сюда не заглядывала, этот уголок не входил в её владения, а Филч, кажется, вообще забыл о его существовании. Идеальное место для разговора, которого Мэри одновременно хотела и боялась. Пэнси прислонилась спиной к замшелой каменной стене теплицы, та была холодной и чуть влажной, но Пэнси, казалось, не замечала неудобств. Она достала из кармана мантии пачку сигарет, магловских, плоских, с помятой картонной крышкой, что уже само по себе было удивительно, и ловко, одним движением большого пальца, выбила одну. Сигарета выскочила на полсантиметра, и она подхватила её губами. — Будешь? — спросила она, протягивая пачку Мэри. Мэри колебалась ровно секунду. Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы вспомнить вкус дыма во сне, и понять, что сейчас, в эту минуту, ей это нужно. Потом взяла. Сигарета легла между пальцев непривычно, но не чуждо, словно она держала их тысячу раз в какой-то другой жизни. Пэнси щёлкнула зажигалкой, маленькой, серебряной, с выгравированной на боку змеёй и поднесла огонь к кончику её сигареты. Пламя было крошечным, но жарким, и на мгновение Мэри почувствовала его тепло на лице. Потом зажигалка перешла к сигарете Пэнси, и они затянулись одновременно. Дым, горьковатый, терпкий, пахнущий жжёной травой, поплыл в воздухе, смешиваясь с паром от их дыхания и запахом влажной земли. — Нотт, значит, — протянула Пэнси, выпуская дым тонкой, почти идеальной струйкой. Голос её звучал задумчиво, почти лениво. — Сильно он тебя достал? Мэри покачала головой. — Нет. Не в этом дело. — А в чём? — Пэнси покосилась на неё, и её взгляд был полон искреннего, почти голодного любопытства. — Я же вижу, что он тебе нравится. Это очевидно. Ты краснеешь каждый раз, когда он на тебя смотрит. Даже сейчас, смотри, у тебя уши горят. Она ткнула сигаретой в сторону Мэри, и та инстинктивно прижала ладонь к уху. Действительно горячее. Чёрт. — И он... — Пэнси хмыкнула. — Я за пять лет ни разу не видела Нотта таким. Он буквально ходит за тобой хвостом. Забини говорит, он даже рисовать перестал, представляешь? Сидит в гостиной, смотрит на дверь и ждёт, когда ты войдёшь. Это, знаешь, почти жалко. Если бы это не было так уморительно. Мэри молчала, глядя на тлеющий кончик сигареты. Пепел на конце рос, и она стряхнула его неловким движением, рассыпав по мантии. — Так что тебя останавливает? — спросила Пэнси прямо. — Он симпатичный. Умный. Из чистокровной семьи, если это для тебя важно, хотя, зная тебя и твою семью, сомневаюсь. И он явно без ума от тебя. Чего тебе ещё нужно? Мэри затянулась, глубже, чем следовало, и дым обжёг горло, проник в лёгкие, заставил их сжаться в возмущённом спазме. Она подавила кашель с трудом, глаза заслезились, щёки вспыхнули, но это было почти приятно. Почти отрезвляюще. Вопрос Пэнси повис в воздухе, тяжёлый и неудобный. Ответа на него не было, точнее, был, но такой, который она не могла произнести вслух. Не перед Пэнси, которая при всей её неожиданной дружелюбности всё ещё оставалась Пэнси Паркинсон. — Всё сложно, — сказала она наконец. Слова вышли жалкими, избитыми, беспомощными, но других у неё не было. Пэнси закатила глаза, так выразительно, что, казалось, зрачки совершили полный оборот вокруг своей оси. — Ах, сложно. Ну конечно. Как же иначе, — она стряхнула пепел и усмехнулась. — Знаешь, Мэри, ты, конечно, странная. Но я начинаю понимать, почему он так в тебя вцепился. Ты загадочная. И красивая, я это ещё вчера сказала, а я редко говорю такое дважды. И явно что-то скрываешь. А мужчины обожают, когда от них что-то скрывают. Это их заводит. Мэри не нашлась, что ответить. Она просто стояла, курила и слушала, как ветер шуршит в колючих ветвях терновника, как где-то вдалеке, за теплицами, смеются студенты, как размеренно, успокаивающе дышит Пэнси рядом. И думала о том, что Пэнси права во всём кроме одного. Она не представляла, что именно скрывает Мэри. Не представляла, что каждую ночь Мэри может оказаться на берегу Чёрного озера или в библиотеке, а голос, бархатный, страшный, не понятно почему родной шепчет ей на ухо «ты моя». И, возможно, эта мысль кольнула совесть, ей лучше никогда не узнать. Потому что Пэнси, какой бы колючей она ни была, не заслужила оказаться между Мэри и тем, кто приходил к ней во снах. — Ладно, — сказала Пэнси после долгой, наполненной дымом и молчанием паузы. — Не хочешь говорить, не говори. Но я за тобой присмотрю. Ты теперь моя подружка, забыла? А Пэнси Паркинсон о своих подружках заботится. Даже если они водятся с гриффиндорцами. — Вообще-то, только с братом. — Не важно, Поттер. Она подмигнула, и Мэри против воли улыбнулась. Улыбка вышла слабой, кривоватой, но настоящей. И, наверное, это было лучшее, что случилось с ней за весь этот бесконечный день.