Маскарад

Кони мчатся по буграм,

Топчут снег глубокий...

Вот в сторонке божий храм

Виден одинокий.

Вдруг метелица кругом;

Снег валит клоками;

Черный вран, свистя крылом,

Вьется над санями;

Вещий стон гласит печаль!

Кони торопливы

Чутко смотрят в темну даль,

Воздымая гривы...

(Жуковский)

Идея была, разумеется, пушкинской. Вдохновлённый их подземным приключением, он уговорил Бенкендорфа съездить в Царское Село, чтобы на месте изучить одну архивную карту, связанную с петровскими временами. Граф, к своему удивлению, согласился — видимо, азарт сыщика засел в нём основательно. Обратная дорога в Петербург оказалась ловушкой. Небо, до этого ясное, вдруг затянулось свинцовыми тучами, и на них обрушилась настоящая русская метель — слепая, яростная, стирающая все ориентиры. — Я же говорил! — рявкнул Бенкендорф, пытаясь перекричать вой ветра. Тройка еле ползла, сани то и дело заносило в сугробы. — Надо было оставаться во дворце! Но нет, «Александр Христофорович, это же всего лишь три версты!» — Это была прекрасная исследовательская вылазка! — отзывался Пушкин, кутаясь в медвежью шубу и с восторгом наблюдая за разгулявшейся стихией. — Настоящая романтика! Как у Карамзина в «Бедной Лизе»! Только вместо неё — мы с вами! — Напоминайте мне подать в отставку, когда мы выберемся, — пробормотал Александр, высунувшись из саней и пытаясь разглядеть дорогу. — Если мы выберемся. В итоге добрались они не до Петербурга, а до одиноко стоящей на опушке лесника избе. Из трубы вился дымок — знак того, что внутри есть жизнь. Возница, он же жандарм, едва откопал дверь. Внутри их встретил невысокий, коренастый мужик с умными глазами. — Ну, занесло же вас, господа, — без особого удивления констатировал он. — Милости прошу к нашему шалашу. Места хватит. Изба была крохотной, но невероятно уютной. Главное место занимала огромная русская печь, на столе тускло горела лучина, пахло хлебом, дымком и сушёными травами. Пока их мундиры и шинели сохли на печке, они ужинали скромной крестьянской похлёбкой и чёрным хлебом. Первый поэт империи и шеф её тайной полиции сидели на грубых лавках в крестьянской избе и хлебали из одной миски. — Знаете, — с набитым ртом проговорил Пушкин, — а ведь это восхитительно! Прямо как в народных сказках! Два царевича в избушке на курьих ножках! — Я чувствую себя не царевичем, а замерзшим воробьём, — парировал Бенкендорф, но даже он не мог скрыть, что греющий душу жар печи и простая еда делают своё дело. — И если вы сравните меня с Бабой-Ягой, я прикажу вознице оставить вас здесь до весны. Хозяин, наблюдавший за ними, вдруг предложил: — Банька у меня тут протоплена, коли желаете, господа. С метелицы — самое оно. Баня оказалась маленькой, тёмной и обжигающе горячей. Они сидели на полках, распаренные, как раки, и снова спорили — на этот раз о достоинствах берёзового веника против дубового. — Берёзовый — для поэтов! — декламировал Пушкин, с наслаждением хлестая себя по спине. — Он звенит, как стихи! —Дубовый — для жандармов, — отзывался из пара Бенкендорф. — Он твёрд и основателен. И не разбрасывается листьями. Потом они молча лежали на полках, слушая, как за стенами завывает метель, а здесь, внутри, тихо потрескивают угли в каменке. И в этой тишине не было нужды в словах. Было только тепло, покой и чувство полного понимания. Ночью спали на печи — единственном месте, где можно было лечь вдвоём. Подстелив овчины и укрывшись тулупом, они лежали плечом к плечу в полной темноте, слушая дыхание друг друга. — Вы ведь страшно меня ненавидели, да? — вдруг тихо спросил Пушкин. — Страшно, — так же тихо ответил граф. — Вы были как нарыв на теле государства. Постоянный, болезненный и крайне раздражающий. — А теперь? — А теперь… — Александр повернулся на бок, его лицо угадывалось в темноте как бледное пятно. — Теперь вы как хроническая болезнь, к которой я привык и которая, как ни странно, скрашивает моё существование. Саша тихонько рассмеялся в темноте. — Это самое романтичное признание, что я слышал в жизни. — Молчите уже, — буркнул граф, но его рука под тулупом нашла руку поэта и сжала. Его пальцы были твёрдыми и тёплыми. — Спите. Завтра предстоит долгая дорога. И я не потерплю никаких стихов о метели до самого Петербурга. Пушкин не стал спорить. Он закрыл глаза, чувствуя тепло печи снизу, тепло тела рядом и твёрдое рукопожатие в темноте. Завывание метели за стеной уже звучало не как угроза, а как ласковой колыбельной. Он никогда не чувствовал себя так защищённо. Так… на своём месте. Утром метель стихла. Пространство вокруг избы представляло собой белое, нетронутое полотно. Они щедро поблагодарили хозяина и уселись в сани. — Ну что, историограф, — спросил Бенкендорф, кутаясь в медвежью шубу, — нашли вдохновение для новых стихов? — Ещё какое, — улыбнулся Пушкин, глядя на ослепительную белизну на горизонте. — Но, пожалуй, обойдусь без них. Некоторые вещи слишком хороши, чтобы о них писать. Их нужно просто… помнить. Их сани тронулись, оставляя на чистом снегу первый след. Два самых несовместимых человека в империи ехали домой.

***

Зима в Петербурге вступила в свои права окончательно и бесповоротно. Город утопал в пушистом снеге, а солнце, редкое и бледное, отражалось в тысячах искр на сугробах. Именно в такое утро Александр Сергеевич Пушкин, не в силах усидеть в четырёх стенах, ворвался в кабинет графа Бенкендорфа с лицом, сияющим, как само зимнее солнце. — Александр Христофорович! Бросьте ваши бумаги! На улице идеальный день для прогулок! Бенкендорф, не отрываясь от доклада, поднял на поэта усталый взгляд. — У меня, Александр Сергеевич, идеальный день для того, чтобы привести в порядок империю. Ваши прогулки подождут. — Империя рухнет без зимних забав! — объявил Пушкин, выхватывая перо из его рук. — Это исторический факт! Все великие державы гибли от скуки! Мы же с вами, как верные служаки, обязаны этого не допустить! Я уже всё организовал! Под «организовал» оказалось, имелся в виду небольшой замёрзший пруд под окнами Третьего отделения, где уже кипела жизнь. Жуковский, закутанный в огромный шарф до самых бровей, неуклюже пытался привязать к валенкам лезвия. Рядом, с невозмутимым видом наблюдая за этим, стоял сам император в простой, но тёплой офицерской шинели и… тоже валенках. Бенкендорф, выглянув в окно, застыл в немом ужасе. — Это… что? Государь… на коньках? Василий Андреевич… Вы совсем рехнулись, Пушкин?! — Это патриотическая инициатива! Развитие спорта среди чиновничества! — невозмутимо парировал Пушкин, уже натягивая на графа собственноручно принесённый тулуп и вручая ему пару валенок. — Ваша задача — поддерживать порядок на льду и не упасть. Особенно не упасть. В итоге Саша буквально выволок жандарма из кабинета.

***

Воздух был звонким и колким. На льду царило лёгкое хаотичное веселье. Николай Павлович, к всеобщему удивлению, оказался устойчивым конькобежцем и уже описывал вокруг Жуковского неторопливые, величавые круги. Василий Андреевич же передвигался медленно и крайне осторожно, словно боясь распугать всех муз. — Василий Андреевич, не бойтесь! — кричал ему Николай. — Шире шаг! Представьте, что вы не на льду, а на паркете! — Я на паркете и то падаю! — несчастно отзывался поэт, вставая после очередной встречи со льдом. Александр Сергеевич Пушкин носился как угорелый, пытаясь исполнить какие-то замысловатые пируэты и то и дело приземляясь в сугроб с радостным воплем. Бенкендорф стоял на берегу, как скала, с выражением величайшего недоумения на лице. Его импозантная фигура в тулупе и валенках с лезвиями вызывала у проходящих жандармов слёзы сдерживаемого смеха. — Александр Христофорович! Лёд проверен, он крепкий! — доложил ему один из них, салютуя. — Что? А… Да. Несите… э-э-э… самовар, чтобы греть… руки, — скомандовал граф, чувствуя себя полным идиотом. Вскоре на снегу появился походный самовар. Рядом разложили коврик, поставили корзину с баранками, пряниками и горшком с мёдом. Картина была до невозможности сюрреалистичной: Император Всероссийский катался на коньках, царский наставник валялся в сугробах, официальный историограф пытался поймать равновесие, а шеф тайной полиции командовал самоваром. В конце концов, Пушкин умудрился уговорить Бенкендорфа выйти на лёд. — Хотя бы просто постойте! Для отчётности! И Александр, скрепя сердце, вышел. Он стоял неподвижно и прямо посреди катка, как маяк в бушующем море безумия, в то время как Саша кружил вокруг него, дразня и смеясь. — Ваше Сиятельство, хоть раз в жизни расслабьтесь! — кричал он. — Улыбнитесь! Как будто вам доложили, что все декабристы внезапно перевоспитались и записались в монахи! И тут случилось невероятное. Уголок рта Бенкендорфа дрогнул. Потом он фыркнул, а затем и вовсе рассмеялся — тихим, грудным, искренним смехом, который Пушкин никогда от него не слышал. — Ладно, вы победили, — сказал он, сдаваясь. — Теперь давайте выпьем чаю, пока я не замёрз окончательно. Они уселись на разложенных овчинах вокруг самовара, пили чай с мёдом и пряниками, смеялись над неуклюжестью Жуковского, обсуждали, как ловко император исполняет «циркуль». Бенкендорф, оттаяв, рассказывал забавные случаи из своей молодости, когда ему тоже приходилось участвовать в «зимних забавах» при дворе. — Вы знаете, — сказал Пушкин, откусывая пряник и глядя на розовые от мороза щёки графа, — а вы совсем не страшный, когда смеётесь. — Это государственная тайна, Пушкин. Не разглашайте, — фыркнул Александр, но без привычной сухости.

***

Вечером, в своих покоях, отогреваясь у камина, Пушкин поймал себя на мысли, что этот день — с его глупостью, зимним морозом и всеобщим смехом — был одним из самых счастливых в его жизни. Он был нужен. Не как поэт, не как историограф, а просто как человек, который может заставить улыбнуться даже самого мрачного человека в империи. В кабинете же Бенкендорфа после этого дня на самом видном месте, рядом с папкой секретных донесений, теперь лежал один случайно завалявшийся пряник в форме звезды. Время от времени граф бросал на него взгляд, и на его лице появлялась лёгкая, почти неуловимая улыбка.