Маскарад

Александр Сергеевич Пушкин, направлявшийся по длинном коридору Зимнего дворца к кабинету Бенкендорфа, внезапно почувствовал себя мишенью. Сначала из-за угла высунулась озорная физиономия великого князя Александра Николаевича, а следом — любопытное личико его сестры, Марии Николаевны. — Александр Сергеевич! — прошептал наследник престола с заговорщическим видом. — Вы как раз кстати! Нам нужен взрослый! — Для… чего именно? — с опаской поинтересовался поэт, чувствуя, как его втягивают в очередную авантюру. — Для миссии! — вступила Машенька, её глаза сияли. — Мы подслушали, как папа говорил маме, что потерял свою любимую серебряную перочинку! Ту, что ему дядя Александр подарил! Мы хотим её найти и вернуть! Это будет сюрприз! — И мы решили, что вы — идеальная кандидатура на роль детектив! — добавил Саша. — Вы же всё про всех знаете и с графом Бенкендорфом общаетесь! Пушкин хотел было возразить, что общение с шефом жандармов и поиск пропавших перочинок — разные вещи, но было уже поздно. Двое юных Романовых схватили его за руки и потащили за собой. — План таков, — на ходу объяснял Александр Николаевич. — Мы уже обыскали папин кабинет — нету. Значит, он потерял её где-то по дороге из маминых покоев. Мы проследим весь путь! Их «миссия» быстро превратилась в хаотичное и весёлое приключение. Они ползали под диванами в парадных залах, заглядывали за портьеры, поднимали ковры. Пушкин, забыв о своей важности, с азартом участвовал в поисках, подавая идеи. — Может, она закатилась под тот бюст Цезаря? — предположил он. — Александр Сергеевич, Цезарь жил до изобретения перочинных ножей! — со знанием дела парировал двенадцатилетний Саша. В какой-то момент Мария, залезая на стул, чтобы посмотреть на верхней полке книжного шкафа, едва не уронила вазу. Пушкин поймал её в воздухе, а Саша подхватил сестру. Они замерли в тишине, слушая, как бьются их сердца, а потом расхохотались. — Вот это приключение! — выдохнула девочка, поправляя бант. — Это не приключение, — сказал Саша с внезапной серьёзностью. — Это секретная операция, как у дяди Бенкендорфа. И Александр Сергеевич — наш главный агент! Пушкин поклонился с комичной важностью. — Честь имею, Ваше Императорской Высочество. Их поиски привели их в небольшую, уютную гостиную, где у камина в кресле сидела императрица Александра Фёдоровна и читала книгу. Увидев трёх запыхавшихся, немного запылённых сыщиков, она подняла брови. — Дети? Александр Сергеевич? Что-то случилось? —Мы… мы гуляем, мама! — быстро соврала Мария. — Изучаем архитектуру, — добавил Саша. — С Александром Сергеевичем. Пушкин только растерянно улыбался. Императрица посмотрела на него с лёгкой, понимающей улыбкой. — Я вижу. Ну, не задерживайтесь, скоро обед. Они уже было отчаялись, когда поэт, уже чисто инстинктивно, засунул руку в щель между спинкой дивана и сиденьем в той самой гостиной, где только сидела императрица, и его пальцы вдруг наткнулись на что-то холодное и металлическое. — Есть! — воскликнул он так громко, что дети вздрогнули. Он извлёк на свет божий изящную серебряную перочинку с вензелем. Это был триумф! Александр и Мария прыгали вокруг поэта от восторга. — Ура! Агент Пушкин, вы просто гений! — Мы сделали это! В этот момент в дверях появился сам Николай. Он смотрел на весёлую троицу, на сияющее лицо жены и на серебряный ножик в руке Пушкина. Его брови поползли к волосам. — Это… что тут происходит? — Папа! Мы нашли твою перочинку! — хором выпалили дети, подбегая к нему и вручая трофей. Николай Павлович взял нож, повертел его в руках, потом посмотрел на Пушкина, который стоял, вытянувшись, готовый ко всему. — И как же вы её нашли, Александр Сергеевич? С помощью сыскного отдела графа Бенкендорфа? — Нет, Николай Павлович, — с искренней улыбкой ответил Пушкин. — С помощью двух самых лучших и преданных сыщиков вашей империи. Мы провели секретную операцию, и, считаю, блестяще её завершили. Николай посмотрел на счастливые лица детей, на свою улыбающуюся супругу, потом снова на Пушкина. Строгость медленно сползла с его лица, сменившись тёплой, отеческой улыбкой. — Благодарю вас. Всех троих. Операция и вправду была проведена блестяще. — Он положил руку на плечо Пушкину. — Но в следующий раз, прежде чем устраивать погони по дворцу, предупреждайте, хорошо? А то мои жандармы уже тревогу бить начали.

***

Вечером, докладывая Бенкендорфу о «происшествии», Пушкин не мог сдержать улыбки. —Представляете, Александр Христофорович, мы чуть ли не под диванами ползали! — Я знаю, — сухо ответил граф, подписывая бумаги. — Мне доложили. В протоколе значится как «несанкционированное перемещение высокопоставленных особ с участием поэта Пушкина». Но, — он взглянул на него поверх очков, — учитывая результат и… повышение настроения у Его Величества… дело предлагается закрыть.

***

Александровский театр сиял огнями. В ложe Императорской фамилии царило торжественное оживление. Сам Николай восседал в центре, по правую руку — императрица Александра Фёдоровна в ослепительном бриллиантовом ожерелье, по левую — его брат, великий князь Михаил Павлович, скептически разглядывавший програмку. Впереди теснились дети: наследник Александр, его сестры Мария, Ольга, Александра. Чуть поодаль, в соседней, менее парадной ложе, расположилась странная троица: Василий Андреевич Жуковский, Александр Сергеевич Пушкин и Александр Христофорович Бенкендорф. Последний был облачён в полный мундир с орденами и смотрел на сцену с видом человека, присутствующего на обязательной, но крайне скучной церемонии. Пушкин, ёрзая на бархатном кресле, наклонился к Жуковскому. — Василий, а чего это ты, воспитатель будущего государя, не там, с «ними»? — он кивнул в сторону царской ложи. — Места хватило бы. Жуковский смущённо поправил шарф. — Меня звали, Александр, конечно, звали, но… понимаешь… после всего… после того как… — он смутился и понизил голос до шёпота, — после того как наши отношения с Николаем вышли за рамки сугубо служебных… как-то неловко сидеть рядом с его супругой и братом. Чувствую себя… как посторонний элемент. Будто на мне написано что-то, что все видят, но делать вид, что не замечают. — Написано «любимый поэт и доверенное лицо», — парировал Пушкин. — Или ты думаешь, они до сих пор ничего не знают? Да они все в курсе! Смотри, как Александра Фёдоровна на тебя смотрит — с умилением! — Она смотрит на меня, как на человека, который развращает её мужа, — мрачно пробормотал Жуковский. — Ну, развращает — это громко сказано, — вставил своё слово Бенкендорф, не отрывая глаз от сцены, где актёр с трагическим видом произносил монолог. — Скорее, слегка портит. Прививает любовь к сентиментальной поэзии и излишней чувствительности. Пушкин повернулся к нему, его глаза весело сверкнули. — Ах, Александр Христофорович! А вам разве не нравятся сентиментальные сцены? — Он томно вздохнул и придвинулся чуть ближе. — Представьте: два сердца, одно — пламенное, как факел, другое — холодное, как лёд… но под холодной поверхностью таятся вулканические страсти… Они борются, они ненавидят друг друга, но не могут расстаться… Александр медленно повернул к нему голову. — Вы сейчас описываете наши отношения или новую пьесу, которую собираетесь написать? Если первое — то вы сильно преувеличиваете. Если второе — то прошу меня в неё не вписывать. У меня и так хлопот хватает. — Но я уже вписал! — не унимался Пушкин. — Вы там — граф Ледяное Сердце, а я — поэт Пламенное Перо. — И чем всё кончается? — поинтересовался Бенкендорф с убийственной вежливостью. — Тем, что сердце графа таит! — воскликнул Пушкин. —Тем, что поэта арестовывают за нарушение общественного порядка, — парировал Бенкендорф. — И высылают в имение графа под надзор. Пьеса окончена. Смотрим спектакль. В это время на сцене случилась мелкая накладка. Актриса, игравшая пастушку, должна была подать пастуху цветок, но слишком размахнулась и случайно зацепила своим широким рукавом за шляпу партнёра. Шляпа слетела и покатилась по сцене прямо к рампе. Актер, не растерявшись, продолжил монолог, пытаясь ногой поддеть шляпу и незаметно надеть её обратно. Получалось комично и крайне неуклюже. В зале повисла неловкая пауза. Великий князь Михаил Павлович фыркнул и громко прошептал брату: — Я же говорил, надо было брать французскую труппу! Николай нахмурился. Императрица смущённо опустила глаза. Казалось, вот-вот разразится скандал. И тут Пушкин, сидевший в первом ряду своей ложи, не выдержал. Он наклонился вперёд и громко, на весь зал, сказал с искренним восхищением: — Браво! Вот это игра! Настоящий пастух! В жизни тоже бывает — то ветром шляпу снесёт, то овца убежит! Его звучный голос разнёсся по залу. Несколько секунд тишины, и наконец кто-то сдержанно рассмеялся. За ним — ещё кто-то. Император Николай, сдерживая улыбку, одобрительно кивнул в сторону Пушкина. Актёр на сцене, ободрённый, подхватил шляпу, сделал с ней забавный пируэт и вписал этот момент в свою роль. Неловкость превратилась в милую шутку. В антракте, едва зажёгся свет, дверь в ложу распахнулась, и в неё ворвались наследник Александр и его сестра Мария. — Александр Сергеевич! — закричал Саша. — Мы с сестрой так рассмеялись! — Как здорово, что вы тоже тут! — добавила Мария и тут её взгляд упал на Жуковского. Её лицо просияло ещё больше. — Василий Андреевич! И вы здесь! Можно на следующем уроке мы тоже будет читать сказку про царевну?! Дети облепили их обоих, наперебой делясь впечатлениями. Василий, смущённый и тронутый, расцвёл под их вниманием. — Ваше высочество, Мария Николаевна… я очень рад вас видеть. Вам нравится спектакль? — Скучный! — хором ответили дети. — Очень хорошо, что шляпа упала, — добавил Саша. — Стало веселее! В этот момент в дверях показалась внушительная фигура великого князя Михаила Павловича. — Ага! Беглецы! Родители волнуются! — он вошёл в ложу и окинул её обитателей насмешливым взглядом. — Пушкин, Жуковский, Бенкендорф… Три мушкетёра, как я погляжу. Детей сбиваете с пути истинного? — Напротив, Ваше Высочество, — с достоинством ответил Бенкендорф. — Обсуждаем важность сохранения самообладания при любых, даже самых неожиданных, обстоятельствах. На примере пастуха. Михаил Павлович усмехнулся и взял детей за руки. — Ну, орлы, пора возвращаться, а то ваша матушка уже беспокоится, не унесла ли вас эта… литературная вольница. — И, уводя их, бросил через плечо: — Александр Сергеевич, в следующий раз, если будете комментировать представление, делайте это тише, а то я свой биноколь от смеха чуть не проглотил.

***

Представление продолжилось. Второй акт был длинным, пафосным и, несмотря на все усилия актёров, бесконечно затянутым. Александр Христофорович сидел неподвижно, как изваяние, но его взгляд постепенно замер. Жуковский начал передаваться возвышенным мыслям. А Пушкин… К концу действия голова Пушкина начала склоняться всё ниже и ниже. Его укачали ритмичные стихи, тёплый воздух и, возможно, бокал шампанского в антракте. В самый патетический момент, когда герой заключал героиню в объятия под восторженные вздохи зала, Александр Сергеевич тихо и мирно заснул, положив голову по инерции, — на затянутое в парадный мундир плечо Бенкендорфа. Граф вздрогнул, как от электрического разряда. Он повертел головой, пытаясь увидеть, что за тяжесть на его плече, и увидел лишь кучу кудрявых волос. Его лицо исказилось гримасой крайнего раздражения. — Пушкин, — прошипел он, стараясь не двигаться. — Пушкин! Проснитесь! Вы в императорском театре, а не в своей спальне! В ответ Пушкин лишь глубже уткнулся в его плечо и во сне пробормотал что-то невнятное, в чём Бенкендорфу почудилось словосочетание «Ледяное Сердце…». — Невероятно, — пробормотал граф, закатив глаза к небу. — Меня используют как подушку. Это новый уровень даже для вас. Жуковский, наблюдавший за ними, с трудом сдерживал смех. — Оставьте его, Александр Христофорович, — прошептал он. — Он устал. Поэты часто устают от собственных мыслей. — Полагаю, этот поэт устал от собственного существования, — мрачно парировал Бенкендорф, но так и не стал его будить. Когда занавес окончательно закрылся под гром аплодисментов, Бенкендорф аккуратным, но решительным движением стряхнул с себя Пушкина. — Подъём! Пушкин вздрогнул, открыл глаза и посмотрел вокруг счастливым, ничего не понимающим взглядом. — Что? Уже кончилось? А чем всё кончилось? Пастух получил свою пастушку? — Пастуха арестовали за хулиганство со шляпой, — отрезал жандарм, поднимаясь. — Идёмте, пока вы не уснули на чьём-нибудь ещё плече. Например, на плече у Его Величества. — О, это было бы эпично! — оживился Пушкин, потягиваясь. — «Поэт уснул на плече у императора»… Как тебе такой сюжет для новой баллады, Василий? — Как шеф жандармов, я запрещаю вам двоим не только писать, но даже думать о подобной балладе, — заявил он, решительно направляясь к выходу и увлекая за собой двух самых неподходящих спутников для чопорного дворцового общества — двух смеющихся поэтов.

***

Василий Андреевич Жуковский, покинув ложу после спектакля, чувствовал себя слегка ошеломлённым. Смех Пушкина, ворчание Бенкендорфа и внезапный визит царских детей создали приятный, но хаотичный вихрь эмоций внутри него. Ему хотелось найти тишины и уединения, чтобы прийти в себя. Он свернул в один из менее людных коридоров театра, надеясь переждать там толпу. И почти сразу же столкнулся с великим князем Михаилом Павловичем. Он буквально не заметил его, выходя из ниши и почти угодил тому прямо под мышку. — Осторожнее, поэт! — сухо произнес Его Высочество, отступая на шаг и поправляя мундир. — Вас словно ветром сносит. Или это такой новый творческий метод — наскакивать на членов императорской фамилии для вдохновения? Жуковский отпрянул, смущённо приглаживая одежду. — Ваше Высочество, тысячу извинений! Я вас не заметил, задумался о... —Да-да, я понимаю, — великий князь обвёл его насмешливым взглядом. — Мысли там, облака, рифмы… а под ноги смотреть — это не для поэтов. Ну что, как ваше… положение при дворе? Утвердилось? Чувствуете себя как дома? В его голосе звучала лёгкая, почти язвительная усмешка. Жуковский почувствовал, как под воротником становится жарко. — Я старательно исполняю свой долг, Ваше Высочество. Воспитывать наследника престола, служить отечеству словом… — Словом, словом… — Михаил Павлович сделал шаг вперёд, и Жуковский инстинктивно отступил назад. — А как же всё остальное? Армия, дисциплина, порядок? Или теперь всё решается с помощью сонетов и вздохов у камина? Он смотрел на Жуковского испытующе, почти вызывающе. Слухи о близости поэта к его брату доходили и до него, и Михаил, человек сугубо военный и практичный, относился к этому с плохо скрываемым скепсисом. — Николай Павлович… то есть, Его Величество… ценит и искусство, и мощь армии, — попытался парировать Жуковский, чувствуя себя как на экзамене. — Ценит, это верно, — великий князь скрестил руки на груди. — Но я вот что думаю, Василий Андреевич. Вы человек тихий, смирный, а при дворе, знаете ли, тишина — вещь подозрительная. За ней всегда что-то скрывается. Иногда — интриги. Иногда — нечто… иное. Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Мой брат — император. На его плечах — тяжесть короны, и мне бы не хотелось, чтобы его… отвлекали. Слишком сильно. Вы понимаете, о чём я? Жуковский понимал. Слишком хорошо понимал. Его сердце упало. Это был не просто разговор — это было предупреждение. Вежливое, завуалированное, но чёткое. — Ваше Императорское Высочество, — голос поэта дрогнул, но он заставил себя говорить твёрдо, — я служу Его Величеству и России всей душой. И моё единственное желание — быть ему опорой, а не обузой. Если я хоть в чём-то… — Да полно вам, Жуковский, — вдруг неожиданно отрезал Михаил, и его суровое лицо смягчилось. — Я не собираюсь вас пугать. Просто… будьте осторожны. Свет — он как болото. С виду спокойный, а под ним трясина. И вас он может запросто поглотить вместе со всеми вашими… чувствами. Он похлопал Жуковского по плечу, и тот вздрогнул от неожиданности. — Идите-идите, а то ваш… друг Пушкин, наверное, уже потерял вас и задумал написать злостную эпиграмму на вашего похитителя. — В его голосе снова зазвучала привычная усмешка, но уже без злобы. Он развернулся и ушёл тяжёлой, уверенной походкой военного, оставив Жуковского одного в полутемном коридоре. Василий Андреевич прислонился к прохладной стене, пытаясь перевести дух. Сердце бешено колотилось. Эта встреча встряхнула его сильнее, чем любая критика Бенкендорфа. Это был взгляд со стороны. Взгляд человека, который не осуждал, но… предостерегал. Того, кто видел опасность там, где он, Василий, видел только счастье. Он снова почувствовал себя тем самым «посторонним элементом», чужеродным — в отлаженном механизме двора. Его роман с Николаем казался ему таким естественным и прекрасным, но для других он был скандалом, слабостью, угрозой для репутации Императора. Василий закрыл глаза, слыша за спиной удаляющиеся шаги Михаила. «Будьте осторожны». Эти слова звенели в ушах. Как совместить осторожность с любовью? Как спрятать самое светлое, что у тебя есть? Проходя мимо зеркала в резной раме, он на мгновение остановился и посмотрел на своё отражение — испуганное, растерянное лицо поэта при дворе железного императора. Затем он выпрямился, расправил плечи, разгладил складки на сюртуке и тихо произнёс самому себе: — Нет. Нельзя прятаться. Надо вести себя достойно, чтобы ни у кого не повернулся язык назвать меня… обузой. Он развернулся и пошёл прочь от зеркала, намеренно выбирая самый людный маршрут — туда, где, как он знал, его уже ищет взволнованный Пушкин и где, возможно, его ждёт взгляд Николая — единственный, который для него действительно имел значение. Предупреждение великого князя он принял к сведению, но отступать не собирался.

***

Василий Андреевич шёл по пустынным, уже погружённым в вечерние сумерки коридорам дворца, как лунатик. Слова великого князя Михаила звенели в его ушах колоколом, заглушая всё остальное. «Будьте осторожны…» «Не хотелось, чтобы его отвлекали…» Он машинально свернул к своим покоям, забыв обо всём на свете. Ему нужно было остаться одному. Обдумать всё. Пережить этот укол боли и стыда. Он не думал о том, что сегодня, как и вчера, его ждут. Ждёт он. Открыв дверь, Василий Андреевич замер на пороге. В его скромных, по-домашнему обставленных покоях горел неяркий свет лампы. В кресле у камина, откинув голову на спинку и закрыв глаза, сидел Николай. На столике рядом стоял недопитый бокал вина. Он ждал. Сердце Жуковского дрогнуло от нежности. Он хотел было тихо отступить, но пол скрипнул под его ногой. Николай мгновенно открыл глаза. Его взгляд, сначала отстранённый, тут же сфокусированный на поэте, смягчился, но почти сразу же насторожился. — Василий? — Он поднялся с кресла. — Где ты пропадал? Я жду уже больше часа. Что случилось? Ты выглядишь… расстроенным. Жуковский молча закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что он хотел забыть, вся горечь от слов Михаила Павловича, нахлынула на него с новой силой. — Николай… — его голос прозвучал сдавленно, чуть ли не шёпотом. — Мне… нужно сказать тебе кое-что. Император сделал шаг вперёд, его лицо стало серьёзным, почти суровым. — Говори. Немедленно. Ты меня пугаешь. — Я сегодня говорил с твоим братом… с великим князем Михаилом Павловичем, — начал Василий, глядя куда-то в пол. — И он… дал мне понять, что моё присутствие здесь… моя близость к тебе… может быть воспринята как нечто… неподобающее. Что я могу… отвлекать тебя. Вредить твоему образу. Твоей… репутации. Он выпалил это почти без пауз, словно боялся, что не решится договорить до конца, если остановится. Николай слушал, не перебивая, его лицо становилось всё мрачнее и холоднее с каждым словом. — И что же именно сказал мой брат? — спросил он, и в его голосе зазвучал опасный, металлический оттенок. — Он сказал, что нужно быть осторожным. Что свет — это болото. Что он может поглотить нас вместе со всеми нашими… чувствами, — Жуковский сглотнул ком в горле. — Он прав, Николай. Я… я ведь и правда всего лишь поэт. Я не принадлежу этому миру интриг и условностей. Я приношу тебе лишь проблемы. Я — твоя слабость, а император не должен иметь слабостей. Последнюю фразу он произнёс с такой горькой убеждённостью, что Николай вздрогнул, словно от удара. Он подошёл вплотную, его глаза горели. — Молчи. Сию же секунду прекрати нести эту чушь. — Но это правда! — воскликнул поэт, и в его глазах блеснули слёзы. — Все смотрят! Все видят! Все шепчутся за спиной! Я чувствую это каждый день! Я не могу больше делать вид, что мы просто государь и подданный, когда… когда… — Когда ты — единственный, кто видит во мне не императора, а просто человека? — тихо, но властно перебил его Николай. — Когда твои стихи для меня дороже всех докладов? Когда твоя вера в меня поддерживает меня больше, чем вся гвардия? Это слабость, Василий? По-твоему, это слабость?! Он взял его за плечи, заставив поднять голову. — Михаил — солдат. Он видит мир через прицел ружья. Он не понимает, что сила бывает разной. Да, ты — моя слабость. Но знаешь, в чём моя сила? В том, что я позволяю себе эту слабость. В том, что я не боюсь её. Я ношу корону, Василий. Я несу её тяжесть каждый день, каждый час, и я имею право на несколько минут покоя. Имею право на человека, который не боится меня, а любит. Который видит Николая, а не Императора Всероссийского. Жуковский смотрел на него, заворожённый, его страх постепенно таял под горячим, убеждённым взглядом Николая. — Но… репутация… двор… — Двор? — Николай усмехнулся. — Двор будет говорить то, что я ему позволю говорить, а я позволяю ему говорить лишь то, что Василий Андреевич Жуковский — гений русской словесности, воспитатель наследника престола и мой близкий друг. Всё остальное — не их дело. Он отпустил его плечи и провёл рукой по щеке, смахивая непрошеную слезу. — Василий, ты — моя тихая гавань. И никто, слышишь, никто не имеет права указывать мне, кто может ею быть, а кто нет. Даже мой собственный брат. Он наклонился и поцеловал его в лоб — жест, полный нежности и защиты. — А теперь я запрещаю тебе грустить! Я ждал тебя весь вечер, чтобы расспросить наконец, почему голова Пушкина половину представления покоилась на плече моего шефа жандармов? Жуковский слабо улыбнулся, наконец позволяя себе расслабиться. Гнетущая тяжесть спала с его плеч. — Прости, — прошептал он. — Я… просто испугался. Испугался потерять всё это. Потерять тебя. — Не потеряешь, — твёрдо пообещал Николай. — Пока я жив, ты под моей защитой. И после тоже. Теперь иди сюда. — Он потянул его к креслу. — Расскажи мне всё, что наговорил тебе Михаил. Дословно. Мне нужно знать, с чем я имею дело. И они заговорили. Тихо, вполголоса, сидя в кресле у потухающего камина. Василий — говорил, Николай — слушал, иногда хмурясь, иногда усмехаясь. Но теперь это был разговор не испуганного подданного и государя, а двух любящих людей, которые вместе противостоят целому миру. И в этой тихой комнате, в круге света от лампы, весь остальной свет с его условностями и предрассудками вдруг стал казаться чем-то очень маленьким и очень далёким.