Маскарад

Вечер в особняке графа Бенкендорфа проходил в атмосфере домашнего уюта. Шампанское шипело. В камине потрескивали дубовые поленья, отбрасывая на стены причудливые тени. Пушкин, окончательно оживший, развалился на всё том же диване и с упоением делился рассказами о своём «речном приключении», безбожно приукрашивая подробности. —… и тут я понимаю, что течение меня несёт прямиком к льдине, на которой, как я полагаю, восседают музы! Одна, та, что с лирой, уже протянула мне руку… — Чтобы отправить вас обратно, — не выдержал Бенкендорф, поправляя одеяло на коленях Пушкина с видом сурового садовника, ухаживающего за капризным экзотическим цветком. — Судя по всему, им ваша настойчивость тоже не пришлась по вкусу. Николай Павлович, откинувшись в кресле, с наслаждением потягивал шампанское. Он давно не позволял себе таких простых, почти мещанских радостей. — Значит, сибирский золотопромышленник, — произнес он задумчиво. — Интересно, он читал «Евгения Онегина?» Будет ли он обсуждать с мадемуазель Гончаровой тонкости построения любовной линии? — Думаю он будет обсуждать с ней тонкости построения золотого прииска, Ваше Величество, — мрачно заметил Жуковский. — Какая же прозаичная развязка у этой романтической истории. — Прозаичная? — возмутился Пушкин. — Василий, да это же чистый романтизм! Поэт, гонимый властями, теряет рассудок от любви и бросается в пучину волн! Его невеста, не вынеся горя, выходит замуж за богача! Это гениально! Я обязательно этим воспользуюсь! — Только без меня, — предупредил граф. — Моё участие в ваших литературных упражнениях исчерпано. Я своё уже отплавал. Он сказал это так сухо, что все снова рассмеялись. Атмосфера была на удивление тёплой и лёгкой. Казалось, лёд тронулся не только на Неве, но и в отношениях между этими четырьмя мужчинами. Но всему приходит конец. Первым поднялся Николай. — Мне пора. Завтра ранний доклад, — он посмотрел на Жуковского, и в его взгляде промелькнула улыбка. — Василий Андреевич, вы меня проводите? Жуковский, конечно же, согласился. Они попрощались с Пушкиным, пожелав ему скорейшего выздоровления и… новых творческих успехов, на что Бенкендорф только тяжело вздохнул. Дверь за Николаем и Василий закрылась. Пушкин, всё ещё бледный, но с лихорадочным блеском в глазах, откинулся на подушки дивана. Граф стоял у камина, поправляя манжеты, и делал вид, что изучает языки пламени с невероятной серьезностью. — Александр Христофорович, — голос поэта звучал хрипловато, но в нём уже сквозила знаменитая пушкинская насмешка. — Вы так и будете стоять там, изображая статую командора? Или всё-таки подойдёте? — Я обдумываю, не приказать ли мне вас выпроводить, — сухо отозвался граф, не оборачиваясь. — Вам пора спать. Вы больны. — Я здоров, как сто сибирских купцов, — парировал Александр Сергеевич и, собрав остатки сил, встал с дивана. Шатаясь, он сделал шаг к графу. — Вы сами проверяли мой лоб своими губами. Температуры нет. — Это было… обычное медицинское исследование, — Бенкендорф наконец развернулся, и его глаза сузились. — Не надумывайте себе лишнего. — А я и не надумываю, — поэт подошёл вплотную и, не давая графу опомниться, схватил его за отвороты мундира. — Я требую сатисфакции. Вы поцеловали меня при свидетелях. Это ставит пятно на моей репутации. — На вашей репутации уже давно не пятно, а сплошная чернильная клякса, — начал было Александр, но Пушкин заткнул его рот своим. Поцелуй вышел жадным, неуклюжим, с привкусом лекарственных трав и шампанского. Бенкендорф замер на секунду, словно ему в лицо бросили горсть снега, а потом неведомая пружина разжалась. Он вцепился в плечи поэта, отвечая с такой яростью, будто пытался задушить его губами. Их зубы стукнулись, и оба тихо выругались. — Вы… невозможны, — прохрипел граф, отрываясь на мгновение. — Вы тоже, — заметил Пушкин, и снова потянулся к нему. Они целовались, спотыкаясь, путаясь в одеялах, и не заметили, как переместились из гостиной в спальню графа. Бенкендорф, придя в себя, попытался восстановить потерянный контроль. — Стойте. Пушкин! Александр Сергеевич. Вы только что бредили. У вас горячка была. — У меня всё ещё горячка, — пробормотал поэт, стаскивая с графа одежду. — Только другого рода. — Это безумие, — прошептал Александр Христофорович, но его руки уже сами тянулись к пуговицам на рубашке поэта. — Наша с вами встреча и есть безумие, — философски заметил поэт, сам с трудом справляясь с пуговицами на рубашке. — Чёрт, сколько их тут! Вы что, на все случаи жизни застёгиваетесь? — Порядок превыше всего, — коротко бросил Бенкендорф и, потеряв терпение, просто рванул рубашку на поэте. Пуговицы со звоном разлетелись по полу. — Это была моя любимая рубашка! — возмутился поэт. — Я куплю вам дюжину, только замолчите, — приказал граф и толкнул его на кровать. Пушкин упал на спину, раскинув руки, и захохотал. — Вы меня завалили! Это нечестно! Я ещё слаб! — Зато я — нет, — Александр Христофорович, навис над ним с видом генерала, идущего на решительный штурм. Он был бледен, мускулист, с вязью шрамов на боках — подарками военной молодости. Саша, перестав смеяться, посмотрел на него с почтительным изумлением. — Вы… красивее, чем я думал, — признался он. — Перестаньте, я не нуждаюсь в ваших комплиментах, — буркнул грпф, наклоняясь и целуя его шею, ключицы, грудь. Пушкин тихо постанывал, извиваясь под ним. — Осторожнее, там синяк, — отозвался поэт, когда губы графа наткнулись на тёмное пятно от ушиба. — Где? — Бенкендорф замер, а потом вдруг очень осторожно, почти невесомо, коснулся его губами. — Здесь? — Да… — выдохнул Саша, поражённый этой нежностью. — Вы… умеете быть мягким? — Не смейте никому рассказывать, — предупредил граф, и его рука скользнула вниз, сжимая напряжённую плоть поэта. Пушкин вскрикнул, выгибаясь дугой. — О! Это… это уже не шутки… — Я никогда и не шутил. Бенкендорф, привыкший делать всё быстро и эффективно, в этот раз двигался медленно, изучающе, словно читал новую, запретную книгу. Его пальцы ласкали, дразнили, сжимал член поэта, пока тот не начал умолять. — Александр… Христофорович… вы… изверг… — бормотал поэт, вцепившись в простыни. — Сделайте уже что-нибудь! — Не торопите события, — сухо отозвался Александр, но его собственное дыхание уже сбилось. Он приподнялся на локте, и в этот момент Пушкин, любопытный, как сорока, скользнул взглядом ниже пояса. И замер. — Господи… — выдохнул он с искренним, неподдельным изумлением. — Александр Христофорович… это… объект государственной важности. Бенкендорф покраснел. Впервые в жизни Александр Христофорович Бенкендорф покраснел, как институтка. — Пушкин! — рявкнул он, но вышло как-то сипло. — Немедленно прекратите! — Не могу, — покачал головой поэт, всё ещё не отводя взгляда. — Это же… это орудие массового поражения! Вы им, наверное, доносы подписываете? Или преступников запугиваете? — Я вас убью! — пригрозил граф, но в его голосе не было привычного металла. — Не убьёте, — уверенно сказал Пушкин и вдруг, протянув руку, осторожно коснулся его. — О… какой тёплый и приветливый. Я думал, у вас там всё из гранита. Бенкендорф издал странный звук — не то стон, не то рык. От прикосновения поэта его тело выгнулось само собой. — Пожалуйста, — прошептал граф, и это слово явно далось ему с трудом. — Продолжайте. Пушкин, к его изумлению, не стал спорить. — Хорошо, — тихо сказал Александр. — Тогда вы — мне, а я — вам. Честный обмен, как на ярмарке. — На ярмарке ничего подобного не происходит, — пробормотал граф, но его рука уже снова легла на горячую плоть поэта, и они задвигались в унисон — медленно, жадно, не отрывая друг от друга глаз. Бенкендорф оказался удивительно терпеливым любовником. Его ладони, привыкшие подписывать смертные приговоры, теперь скользили по телу Пушкина с почти благоговейной нежностью. Он знал, как доставить удовольствие, не причиняя боли, как дразнить, как отступать в самый последний момент, заставляя поэта выгибаться и ругаться сквозь стиснутые зубы. — Вы… садист, — прошептал Саша, когда Александр в очередной раз замедлился. — Я — методист, — поправил граф, ускоряясь. — Терпите. Это вам на пользу. Их дыхание смешалось. Бенкендорф почувствовал, как мышцы живота Пушкина напряглись, понял — тот близко. Он сжал его крепче. Пушкин кончил первым, с тихим, почти жалобным всхлипом, вцепившись пальцами в плечи графа. Его тело сотрясала мелкая дрожь. Бенкендорф замер, давая поэту время прийти в себя, после чего, перехватил его ладонь и вернул к своему ещё твёрдому, пульсирующему члену. — Теперь вы, — сказал он с той же невозмутимостью, с какой приказывал подавать чай. Александр Сергеевич, ещё не отошедший от собственной разрядки, послушно сжал пальцы. — Как… как вы хотите? — Быстро. И не смотрите на меня так. — Как? — лукаво прищурился поэт, начиная двигать рукой. — С выражением государственной важности? Александр не ответил, лишь 6ромко застонал, запрокидывая голову. Пушкин, не скрывая усмешки, принялся за дело. Он тоже был искусен, и его горячая, чуть шершавая ладонь, его дыхание на шее и тихий, вкрадчивый голос, шепчущий: «Вот так? А так? А если вот здесь?» — сводили Александра Христофоровича Бенкендорфа с ума. Граф кончил с глухим, сдавленным рыком, уткнувшись лицом в плечо поэта. Они лежали, вспотевшие, тяжело дышащие, и какое-то время молчали. — Ну, — первым нарушил тишину Пушкин, вытирая руку о край простыни. — Должен признать, Александр Христофорович, вы превзошли мои ожидания. Теперь я точно могу умереть спокойно. Я познал и жандармию, и поэзию. — Если вы умрёте, — пробормотал Бенкендорф, не открывая глаз, — я вас лично воскрешу и убью снова. За крамольные речи. Он чуть приподнялся и посмотрел на Пушкина сверху вниз. В его взгляде не было привычной холодности. Лишь усталость на грани с нежностью. — Кажется, я сам создал себе проблему в вашем лице на всю жизнь. — Не проблему, — поправил его Пушкин, прижимаясь к нему, словно замёрзший котёнок, — а смысл. В камине догорали последние поленья, а двое самых невыносимых, гениальных и одиноких мужчин в империи наконец остановили сражение и просто уснули в объятиях друг друга под тихое потрескивание углей.

***

Бальный зал сиял тысячами свечей, сливаясь в ослепительном калейдоскопе мундиров, шифона и бриллиантов. Музыка лилась рекой, но для Пушкина она звучала приглушенно. Он стоял у колонны, наблюдая за танцующими, и чувствовал себя удивительно… легко. Груз сомнений был сброшен в ледяные воды Невы, а вместе с ним ушла и тягостная одержимость. И тут он увидел их. Натали. Она парила в вальсе, сияющая, неземная. Рядом с ней, тяжело ступая, но с видом полного собственника, кружился солидный мужчина с окладистой бородой и золотой цепью на жилете — тот самый сибирский золотопромышленник, его, поэта, «спаситель» Мамонтов. Пушкин с интересом наблюдал за парой. В его взгляде не было ни боли, ни ревности — лишь лёгкая ирония и любопытство. «Ну что ж, мадонна, — мысленно обратился он к ней. — Обрела ты своего практичного архангела. Желаю счастья. И чтобы золотые прииски не слишком наскучили после поэзии». К нему сбоку с двумя бокалами шампанского мягко прильнула знакомая тень. — Ну что, Александр Сергеевич, — голос Бенкендорфа прозвучал прямо у его уха, низкий и бархатный. — Наблюдаете за ускользнувшим счастьем? Или за новым меценатом русской литературы? Говорят, он скупает книги пачками. Правда, в основном для обивки кабинетов в своих имениях. Для тепла. Пушкин взял предложенный бокал, его губы тронула улыбка. — Александр Христофорович, вы, как всегда, проницательны. Я наблюдаю за торжеством здравого смысла над романтической белибердой. — О, это торжество я наблюдаю каждый день, — парировал шеф жандармоа, и его взгляд скользнул по Натали и её супругу с легким, уничижительным презрением. — Но обычно оно не бывает так… блестяще упаковано. Бриллианты, конечно, впечатляют. Жаль, они не могут затмить пустоту в голове и отсутствие вкуса. Ни у него, ни у той, что их носит. Он сделал глоток шампанского, а затем его рука лёгким, почти неприметным движением обвила талию Пушкина, притягивая его к себе. — Впрочем, зачем нам портить вечер наблюдением за чужой посредственностью? Здесь есть куда более интересные объекты для изучения и разговора. И, не дав поэту опомниться, плавно, но неумолимо граф увел его от колонны вглубь зала, оставив пару Мамонтовых сиять в одиночестве. В этот момент музыка смолкла, и на небольшом возвышении появился Николай I. Все замерли в почтительных поклонах. — Присутствующим здесь господам и дамам, — его голос громко прозвучал под сводами, — имеем удовольствие объявить о новом назначении. Господин Александр Сергеевич Пушкин, чей талант и рвение к изучению отечественной истории неоспоримы, отныне назначается на должность нашего царского историографа! В зале пронесся одобрительный гул. Пушкин, застигнутый врасплох, покраснел и сделал глубокий поклон императору. Их взгляды встретились — в глазах Николая читались и одобрение, и предупреждение: «Держись за историю, поэт, и дай нам всем передохнуть». Бенкендорф, стоявший рядом, тихо фыркрул: — Поздравляю. Теперь ваше бунтарство будет строго задокументировано и архивировано. Под моим неусыпным надзором, разумеется. Александр Сергеевич расплылся в широкой улыбке. Наконец он может вздохнуть спокойно. Но не успели стихнуть поздравления, как произошла досадная неловкость. Отходя от буфета, Василий Андреевич Жуковский по неосторожности наступил на край длинного шлейфа одной из дам. Раздался неприличный звук рвущейся ткани. Дама вскрикнула, все обернулись. Жуковский замер в ужасе, его лицо побагровело от стыда. И тут, как из-под земли, рядом возник Николай Павлович. Он снял свою императорскую накидку с горностаевым мехом и с рыцарским видом накинул его на плечи смущенной даме, полностью скрыв повреждение. — Сударыня, — произнес он громко, с обаятельной улыбкой, — вините во всем сквозняк в этих залах. Он сегодня особенно нахальный. Позвольте проводить вас. Он предложил ей руку и под одобрительный гул гостей повёл ее дальше, по пути бросив на Василия Андреевича взгляд, полный тепла и понимания: «Ничего, мой друг. Я рядом». Вечер близился к концу. Пушкин, оставшись на мгновение один, наблюдал за Бенкендорфом, который о чём-то строго разговаривал с группой офицеров. Граф почувствовал его взгляд, обернулся. Их глаза встретились через всю залу. Ни слова не было произнесено, но в воздухе повисло целое послание — напоминание о вчерашней ночи, о жарких объятиях, о невысказанной преданности. Александр Сергеевич чуть кивнул. Бенкендорф в ответ едва заметно коснулся пальцем своего виска — жест, который мог сойти за обычную манерность, но для них двоих означал гораздо большее: «Я тебя вижу и всё помню».