Маскарад

Тишина в кабинете на этот раз не радовала Пушкина. Перо лежало забытое, чистый лист бумаги казался немым укором. Его мысли были далеко от поэзии. Они кружились вокруг одного человека. Александра Христофоровича Бенкендорфа. Он смотрел в окно на моросящий петербургский дождь и анализировал, к своему удивлению, не рифмы, а… их «отношения». Это слово само по себе казалось абсурдным. «Он — шеф жандармов. Столп режима. Человек, чья должность заключается в том, чтобы обрезать крылья таким, как я. Ему под пятьдесят. Он сух, циничен, несгибаем, а я… я — ветер, бунт, непредсказуемость. Нам не место рядом. Это противоестественно. Это ошибка. Прекрасная, пьянящая, но ошибка». Он думал о своих прежних увлечениях — ярких, страстных, быстрых, как вспышка пороха. Там всё было понятно. А это? Это было тихое, глубинное, опасное течение, которое могло унести в неведомые воды. Его мучил вопрос: правильно ли это? Не предаёт ли он сам себя, свои идеалы, позволяя себе чувствовать нечто подобное к тому, кто олицетворяет всё, против чего он всегда боролся? В дверь постучали. Вошёл сам объект его размышлений — граф Бенкендорф, с обычной папкой под мышкой, но без обычной маски холодности. — Вызываю вас на боевое задание, историограф, — произнёс он без предисловий. — В архивах Третьего отделения обнаружился ящик с бумагами времён Петра Первого. Полная неразбериха, почерк нечитаемый, половина на латыни. Мои жандармы плачут. Ваша задача — разобраться и составить опись. Поехали. Это был приказ, но звучал он почти как приглашение. Пушкин, оглушённый внутренними терзаниями, лишь кивнул и послушно последовал за ним. Архив Третьего отделения оказался лабиринтом из высоких стеллажей, пахнущих пылью, старинной бумагой и государственными тайнами. Они засели за огромным дубовым столом, заваленным кипами пожелтевших листов. Сначала работа шла молча. Пушкин вчитывался в каллиграфию петровских дьяков, Бенкендорф делал пометки в журнале. И вдруг всё изменилось. Они наткнулись на письмо, написанное таким ужасным почерком, что не могли разобрать ни слова. — Да это же курица лапой писала! — воскликнул Пушкин. — Это, вероятно, был сам фельдмаршал Шереметев после баталии, — парировал Бенкендорф, прищурившись. — Видимо, раненой рукой. Попробуйте посмотреть на просвет. Они вместе поднесли лист к свече, их головы почти соприкоснулись. — Кажется, здесь «порох», — сказал Пушкин. — Нет, «поросёнок», — с невозмутимым видом ответил Бенкендорф. — Видимо, доклад о провианте. Пушкин фыркнул, и смех вырвался наружу. Бенкендорф улыбнулся ему своей редкой, но тёплой улыбкой. Лёд был сломан. Дальше работа пошло как по маслу. Они спорили о переводах латинских терминов, вместе восхищались язвительными пометками Петра на полях донесений, Бенкендорф рассказывал историю того или иного документа, а Пушкин ловил каждое слово, видя в нём не жандарма, а блестящего, эрудированного собеседника. — Знаете, — сказал Саша, откладывая очередную папку, — я всегда думал, что ваше ведомство занимается лишь моими эпиграммами. — А мы и ими занимаемся, — не поднимая глаз, ответил Бенкендорф. — Но иногда, между делом, спасаем национальное достояние от забвения. Не без помощи самого достояния, впрочем. Они проработали несколько часов, и в какой-то момент Пушкин поймал себя на мысли, что он… счастлив. Глубоко, мирно, по-настоящему счастлив. Не от опьянения вином или успехом, а от простого чувства — нужности, понимания, интеллектуального и человеческого родства. Рядом с этим человеком, с его острым умом, сухими шутками и вечной ответственностью на плечах, которая когда-то раздражала, а теперь казалась опорой. Саша отложил перо и посмотрел на Александра, который в очках внимательно изучал какую-то карту. — Александр Христофорович? — М-м? — Всё это… должности, возраст, условности… Это же всё пустяки, правда? Бенкендорф снял очки и внимательно посмотрел на поэта. Он всё понял без слов. — Пустяки, — тихо подтвердил он. — Суета. Истина всегда одна. Она либо есть, либо её нет. Всё остальное — просто фон. И этих слов было достаточно. Все сомнения Пушкина развеялись. Он никогда не был так счастлив, как в этой пыльной комнате, рядом с этим немолодым, уставшим человеком, который видел его насквозь и всё равно был здесь.

***

Следующие несколько дней Пушкин и Бенкендорф провели, уткнувшись в архивные бумаги. Работа, начавшаяся с боевой задачи, превратилась в захватывающую интеллектуальную игру. Они были уже не жандарм и поэт, а два сыщика, разгадывающие шифр вековой давности. Их внимание привлекло одно странное, полуистлевшее письмо Петра I к губернатору Меншикову, написанное на смеси голландского, немецкого и латыни. В нём упоминались некие «спрятанные свидетельства» и «запасной выход на случай потопления», привязанные к месту «у старого дуба, где Филипп шведскую картечь ставил». — Филипп? Какой Филипп? — Пушкин в нетерпении ходил взад-вперед по кабинету Бенкендорфа. — И где этот дуб? Это же Петербург! Здесь каждый камень пахнет историей! Александр Христофорович, уже вовлеченный в азарт поиска, отложил свою обычную сдержанность. — Филипп — это мог быть Филипп Нильсон, шведский перебежчик, служивший у Петра артиллеристом. Он был ранен при закладке Петропавловской крепости, а старый дуб… — Он подошел к полке с историческими картами и стал их листать. — На первых планах города там, где сейчас Летний сад, обозначена дубовая роща. Один дуб был особо отмечен. — Значит, Летний сад? — глаза Пушкина загорелись. — Но это же огромная территория! И потом, «запасной выход на случай потопления»… Это наводит на мысль о чем-то подземном. О тайном лазе. Решение пришло неожиданно. Пушкин, перечитывая письмо, споткнулся о фразу «под знаком орла и единорога». — Орёл и единорог? Но это же геральдические фигуры! Они могут быть на фасаде какого-то здания! Бенкендорф щёлкнул пальцами — редкий для него жест эмоциональности. — Грот! В Летном саду! На его фасаде как раз есть и орлы, и единороги! И он сильно пострадал от наводнения 1824 года. Часть его фундамента была размыта, могли открыться какие-то ходы. Не сговариваясь, они схватили шинели и выбежали на улицу. Дождь уже прекратился, но с Невы продолжал дуть холодный, пронизывающий ветер. Добравшись до Летнего сада, они обнаружили, что Грот, действительно, был на реставрации и окружён стоительными лесами. — Охраны нет, — констатировал Бенкендорф, осматриваясь с профессиональным взглядом. — Рабочие уже ушли. — Значит, это наш шанс! — Пушкин уже карабкался вверх по лесам. — Пушкин! Слезайте немедленно! Это безумие! — шипел Бенкендорф, но было поздно. Поэт, как мальчишка, уже исчез в проеме одного из окон. Через секунду его голова снова появилась в проеме. — Александр Христофорович! Лестница! Здесь вниз ведет железная лестница! Идёт под землю! С проклятие на губах, но с неподдельным интересом, Бенкендорф последовал за ним. Внутри царила гнетущая темнота и сырость. Они спустились по скрипящей лестнице в узкий, тёмный коридор. Бенкендорф достал из кармана всегда припасенные на подобный случай спички и зажег свечу, которую нашёл на полу дворца, когда они только влезли. Луч света выхватывал из мрака своды старого подземного хода. Они шли, согнувшись, то и дело натыкаясь на паутину и многовековую пыль. — Пётр Алексеевич бы одобрил наш азарт, — пробормотал Пушкин, потирая ушибленный лоб. — Его Величество бы нас обоих повесил за самоуправство, — парировал Бенкендорф, но в его голосе слышала усмешка. Переплетение коридоров привело их в небольшое круглое помещение. В центре стоял проржавевший металлический сундук, прикованный цепью к стене. — Вот он, «запасной выход» и «свидетельства!» — воскликнул Пушкин. Цепь не поддавалась. Александр, к удивлению Пушкина, достал из другого кармана отмычку. — Служебная необходимость, — сухо пояснил он, принимаясь возиться с замком. С щелчком замок поддался. Крышка сундука, со скрипом открылась. Внутри, завёрнутые в промасленную кожу, лежали несколько папок с документами и… небольшой, изысканно украшенный портрет Екатерины I в молодости, с дарственной надписью Петра на обороте. Пушкин осторожно взял портрет. Это была не государственная реликвия, а глубоко личная, интимная вещь. Свидетельство любви, спрятанной от чужих глаз. — Он спрятал это здесь, — прошептал Пушкин. — Своё самое большое сокровище. Не планы крепостей, не указы… а её портрет. На случай, если всё рухнет. Они стояли в луче фонаря, держа в руках доказательство того, что даже у железных великанов истории есть уязвимое, любящее сердце. В этом сыром подземелье, среди вековой пыли, они нашли не артефакт, а символ. — Знаете, — тихо сказал Бенкендорф, глядя на портрет, — возможно, мы и не нашли то, что искали, но нашли что-то гораздо более важное. Их взгляды встретились в полумраке. В их глазах мелькнуло: понимание, признание, странная, нерушимая связь, которая казалась крепче цепей и замков. Внезапно сверху донеслись голоса и шаги. Рабочие вернулись! Бенкендорф мгновенно преобразился. — Всё, конец экскурсии. — Он быстро, но бережно упаковал находки обратно в сундук, оставив себе только одну папку и портрет, и потушил свечу. — На выход. Быстро и тихо. Они, как два опытных заговорщика, выбрались обратно на улицу как раз в тот момент, когда к Гроту подходила группа рабочих. Смешавшись с толпой прохожих, они пошли по набережной, стараясь не смотреть друг на друга, чтобы не выдать сдерживаемый смех и торжество.

***

Вечером того же дня Пушкин, всё еще под впечатлением от их подземного приключения, не мог усидеть на месте. Он порхал по своему кабинету, как мотылек, и в конце концов, не выдержав, помчался к Жуковскому. — Василий, Василий Андреевич, ты не поверишь! — ворвался он в покои друга, не обращая внимания на приличия. — Мы с Бенкендорфом… мы нашли сокровища! Нет, не золото! Лучше! Жуковский, мирно делавший пометки на полях новой баллады, вздрогнул и уронил перо. — Александр, ради Бога! Что за сокровища? Вы с графом… что? Опять? — в его голосе зазвучала паническая нотка. Пушкин, не сбавляя темпа, вывалил на стол перед ошеломленным поэтом копии нескольких документов из сундука и, главное, бережно завернутый в бархат портрет Екатерины. — Смотри! Пётр Великий! Его личная переписка с Екатериной Алексеевной! И её портрет! Он спрятал его от всех! В подземном ходе у Грота! Мы чуть не попались рабочим, Бенкендорф чуть не сломал ногу, спускаясь по лестнице, а я… Он замолчал, увидев выражение лица друга. Тот смотрел не на документы, а на портрет. На нежную, ещё юную улыбку Екатерины Алексеевны и на твёрдый, но полный скрытой нежности почерк Петра на обороте. Его собственное лицо залилось лёгким румянцем. «Катеринушка, друг мой сердешнинькой». — Видишь? — воскликнул Пушкин, не уловив его смущения. — Великий преобразователь, железный император… а какая нежность! Какая страсть в этих строках! Да они все, эти Романовы, под толстой коркой — сплошные романтики! Видимо, это у них в крови — прятать свою любовь в подземельях, за семью печатями… Он залился своим заразительным смехом, но вдруг замолк. Жуковский не смеялся. Он сидел, опустив глаза. — Василий? — тревожно спросил Пушкин. — Что с тобой? Я что-то не то сказал? Жуковский медленно поднял на него глаза и моргнул, будто сбрасывал наваждение. — Нет, Александр. Ты сказал всё абсолютно верно. Про романтиков. Про любовь, которую прячут. — Он глубоко вздохнул, словно решившись на что-то. — Я… ведь тоже прячу. Пушкин сел в кресло напротив, его веселье мгновенно испарилось. — Прячешь? Что? Кого? — Любовь, — покачал головой Жуковский, и его голос дрогнул. — Мою… нашу любовь. С Николаем Павловичем. В комнате повисла тишина. Пушкин смотрел на друга, и кусочки пазла в его голове наконец сложились в единую картину. Тёплые взгляды, лёгкие прикосновения, ревнивые взгляды, особая близость, которая всегда чувствовалась между императором и поэтом… — О, — выдохнул он. — Вот как. Вот оно что. Василий! Я… я не знал. — Никто не знает, — Жуковский сгорбился, словно на его плечах была вся тяжесть этого мира. — И не должен знать. Иногда… иногда мне так тяжело от этой вечной скрытности. Хочется кричать о своём счастье на всех перекрёстках, а я должен молчать. И улыбаться. И быть всего лишь «другом семьи и царским наставником». Пушкин встал, подошёл к нему и молча обнял за плечи. В этот момент он почувствовал себя взрослее своего всегда мудрого наставника. — Прости, что я так бестолково болтал про Романовых. Я не хотел… — Ты не виноват, — Василий слабо улыбнулся. — Ты нашёл своё сокровище. Я нашёл своё. Просто мы храним их по-разному. Ты и Александр Христофорович… вы как два пирата, вас тянет на приключения и опасности, а мы с ним… мы как письма. Тихие, спрятанные, но от этого не менее интимные.

***

Император Николай Павлович вернулся с военного смотра усталым, но в приподнятом расположении духа. Учения прошли блестяще, и он предвкушал тихий вечер в обществе своего поэта. Завидев Жуковского, император по-мальчишески скинул перчатки на столик у двери и довольно потянулся. — Василий! Ты бы видел этот парад! Гренадеры держали шаг, как заведённые, даже лошади кланялись ровнее, чем мои министры. — Он рассмеялся собственной шутке и, подойдя ближе, заглянул Василию в лицо. — Ну, сознавайся. Пока я мёрз на плацу, ты тут наверняка писал что-то гениальное и грустил без меня. Василий, который и правда сидел над бумагами с несколько задумчивым видом, мягко улыбнулся и поднялся ему навстречу. Он положил руку на плечо императора, чуть погладив бархат мундира. — Писал, хоть не гениальное, но вечное. О суете. О том, что что-то проходит, а что-то — остаётся. Но не бери в голову. Садись, я прикажу подать чай. Николай с готовностью сел в кресло, но от чая отказался, вместо этого он поймал руку Василия и притянул его поближе к краю. — «Не бери в голову?» — усмехнулся государь, целуя его пальцы. — Ты чем-то встревожен? Рассказывай! — Нет, право, пустяки, — поэт попытался сменить тему на более лёгкую. Он потрепал императора по руке. — Ты слишком мнителен. Я думал об истории. О том, как странно порой переплетаются человеческие чувства и долг. О… Петре Великом и его Марте. — О Петре и Екатерине? — Николай удивлённо приподнял бровь, но не разорвал прикосновения. — О чём именно? О том, как император сбривал бороды, а она вязала ему носки? — Как он, будучи железным тираном и великим реформатором, прятал свою любовь и нежность за семью печатями, — голос Жуковского стал чуть тише, интимное, заговорщеским, на губах появилась улыбка. — Подозреваю, у Его Величество было много секретов, но любовь к ней он проявлял открыто. Подозреваю, что он даже мог… оставить тайные ходы во дворце, чтобы всегда иметь возможность быть с ней рядом. Ирония в том, что все считали его бесчувственным. Николай усмехнулся, но взгляд его стал серьёзным и тёплым. — Что за мысли? Тайные ходы? Ты снова общался с Пушкиным? Имя поэта сорвалось с губ Николая почти автоматически, как привычная причина всех душевных волнений. Жуковский тихо рассмеялся, вспомнив их недавний разговор. Он чуть наклонился и доверительно прошептал, словно заговорщик: — На сей раз, представь себе, Александр почти не причём. Он, конечно, как всегда, заходил, сверкал глазами, что-то тараторил про исторические артефакты и чуть не сломал Бенкендорфу ногу… — Николай закатил глаза с видом «ну разумеется», — …но в целом вёл себя на удивление прилично. Это просто... мои стариковские мысли. Мы с тобой чем-то похожи на них. Ты — мой император-реформатор, я — твоя Марта, только с рифмами вместо прялки. С лица Николая наконец сошла тень напряжения, и он расхохотался — громко, открыто, так, как смеялся только наедине с Василием. — Боже, ты сравнил себя с Мартой Скавронской, которая мыла посуду и не умела писать?! Льстишь мне, душа моя. Ты — самый утончённый человек в империи, а она, говорят, была груба и невежественна. Но если ты настаиваешь… — он притянул поэта за лацкан ближе к себе, почти касаясь губами его уха, — …для тебя я тоже построил бы какой-нибудь тайный подземный ход. Можно прямо из моего кабинета в твою спальню. Жуковский звонков рассмеялся, поглаживая императора по щеке. — Так значит в спальню… Дверь в гостиную с силой распахнулась, и на пороге возник взъерошенный, потерявший всю выправку адъютант. Глаза его были безумны, дыхание сбитлось — Ваше Императорское Величество! — выпалил он, забыв о всяком этикете. — Беда! Пожар в западном флигеле! В библиотеке! Николай застыл на мгновение. Усталость слетела с него, как шелуха. Плечи расправились, лицо превратилось в ту самую маску несгибаемого монарха, которую Жуковский так хорошо знал. В считанные секунды перед ним стоял уже не уставший любящий мужчина, а самодержец. — Библиотека? — переспросил он ледяным тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Поднять полк! Всех свободных людей — на тушение! Бенкендорфа ко мне немедленно! — Он уже сделал шаг к двери, но резко обернулся, его взгляд метнулся к Жуковскому, и маска на секунду треснула, обнажая тревогу. — Ты останешься здесь, Василий. Это приказ. Там опасно. Но Жуковский уже выпрямился во весь рост. Его мягкое лицо обрело твёрдость гранита, а в глазах не было и тени страха — только преданность и непоколебимое спокойствие. — Николай, — тихо, но стальным тоном произнёс он. — Я не останусь в стороне, пока горят вековые знания! Я буду там, где ты. Николай хотел было возразить, но лишь взглянув на решительное лицо поэта, понял, что спорить было бесполезно. Император лишь коротко кивнул, на бегу сжимая его локоть. — Хорошо, — бросил он. — Но если я скажу «назад», ты немедленно отступишь! Ради всего святого!