Маскарад

Судьба была беспощадна. Два самых могущественных, самых непримиримых жителя империи — поэт и жандарм — лежали теперь рядышком в одной огромной кровати в покоях графа Бенкендорфа, и оба громко, в унисон, чихали. Простуда свалила их наповал. Ледяная вода Невы, адреналин, ярость и последующее переохлаждение сделали своё дело. У обоих горели щеки, слезились глаза, а носы были красными и совершенно негодными для государственных дел или сочинения стихов. Бенкендорф, закутанный в два халата и под тремя одеялами, несмотря на жар, сидел, прислонившись к груде подушек, и с суровым видом листал докладную записку. Вдруг он чихнул так, что бумаги взлетели в воздух. — Будьте вы прокляты, Пушкин, — прохрипел он, с насморком и ужасным отёком это прозвучало особенно жалко. — Из-за вашего идиотского представления я теперь не только не могу заниматься государственными делами, но и… апчхи!.. чихаю, как сумасшедший. Пушкин, бледный и мрачный, лежал на спине, уставившись в потолок. Он был закутан с головой, виднелся только нос и пара лихорадочно блестящих глаз. — Я вас в воду не звал, Ваше Сиятельство, — пробормотал он. — Вы сами, с характерным для вас упрямством, полезли спасать «достояние империи». Теперь мучайтесь. Мы оба будем мучатся. Это по-братски. — Молчите! — рявкнул Бенкендорф и тут же закашлялся так, что ему пришлось схватиться за грудь. — О, Господи… я чувствую, как с каждым вашим словом моя жизнь становится короче. В дверь постучали. Вошел лакей с подносом, на котором дымились две огромные кружки чая. — С лимоном, медом и коньяком, по вашему приказу, Ваше Сиятельство. — Ставьте и убирайтесь, — буркнул Бенкендорф. Лакей, стараясь не смотреть на странную пару, быстро ретировался. Бенкендорф с трудом дотянулся до кружки и сделал большой глоток. — Пейте, — бросил он через плечо Пушкину. — Чтобы хоть немного смягчить то невыносимое бормотание, что вы называете речью. Пушкин с неохотой приподнялся и взял свою кружку. Глоток обжигающего, сладкого с горечью напитка пришелся кстати. — Вы знаете, — сказал он после паузы, — это довольно странно. — Что именно? То, что вы до сих пор не повешены? Согласен. — Нет. То, что мы вот так. В одной постели. Почти как супруги после ссоры. Бенкендорф поперхнулся своим чаем. — Ещё одно слово, Пушкин, и я, сломя голову, побегу сам топить вас в Неве. И в этот раз шансов спастись у вас не будет. Они замолчали, прислушиваясь к тому, как хрипят друг у друга легкие. — Я всё думаю о том, что вы сказали, — негромко прохрипел Пушкин. — На берегу. Про то, что мне нужно повзрослеть. Бенкендорф не ответил, лишь уставился в свою кружку. — Возможно, вы правы, — продолжал поэт. — Всё это… с Натали… было жестом отчаяния. Попыткой поймать призрак нормальной жизни, а получилось лишь хуже. — Вы хотели простого человеческого счастья, — неожиданно тихо сказал Бенкендорф. — В этом нет преступления. Вы просто выбрали не тот объект и не тот метод для достижения цели. Поэт повернулся к нему, удивленный. — Вы… сочувствуете мне? — Я сочувствую государству, которое вынуждено терпеть ваши выходки, — отрезал граф, но в его голосе не было прежней едкости. — И… возможно, я понимаю вашу тоску. Все мы в какой-то мере в плену у своих должностей и образов. Это было самое откровенное признание, которое Пушкин когда-либо слышал от шефа жандармов. Они снова замолчали. Жар и слабость делали свое дело, снимая привычные защитные слои. — Знаете, а ведь чучело ворона — это было гениально, — вдруг сказал Бенкендорф, и уголки его губ дрогнули. — Жуковский чуть не подавился чаем, когда прочитал донесение. Его Величество… Даже Его Величество смеялся до слез. Пушкин впервые за этот вечер улыбнулся. — Правда? — Да. Так что ваш жест, хоть и идиотский, возможно, сработал. Они вас простят. Они всегда прощают. — А вы? Вы тоже меня простите? — спросил Пушкин с наигранной надеждой. — Нет. Я просто как и раньше буду вынужден мириться с фактом вашего существования. Как мирятся с хронической болезнью. Иногда бывают обострения, — он кивнул на всю ситуацию в целом, — но в целом я уже научился с этим жить. Пушкин рассмеялся, и этот смех перешел в новый приступ кашля. Бенкендорф, скрипя зубами, протянул ему свою кружку. — Пейте и замолчите наконец. Мне нужно выспаться, чтобы завтра с новыми силами продолжать вас ненавидеть. Пушкин послушно выпил. Тепло разлилось по телу, сморив его. Он снова улегся, повернувшись лицом к Бенкендорфу и прижавшись щекой к подушке. — Спите, Александр Христофорович. Обещаю, утром я буду таким же невыносимым, как и всегда. — Не сомневаюсь, — буркнул граф, гася свечу. В темноте было слышно только их сопящее, затрудненное дыхание. И через какое-то время Пушкину, уже почти спавшему, почудилось, что Александра что-то сказал, совсем тихо, скорее для себя: — Главное — чтобы утро наступило. Для нас обоих.

***

Утро застало графа Александра Христофоровича Бенкендорфа в более решительном настроении. Чувствуя себя если не бодрым, то хотя бы функциональным, он с трудом, но облачился в привычный мундир. Вид в зеркале был, мягко говоря, потрепанный: глаза запавшие, нос красный, но осанка оставалась безупречной. Порядок должен был восторжествовать, даже если его носитель едва держался на ногах. — Иван! Подать карету! — прокричал он, выходя из спальни, и тут же закашлялся. Из гостиной, где он оставил Пушкина, донесся тревожный шорох. Поэт, завернутый в одеяло, как гусеница в кокон, сидел на диване и смотрел на него воспаленными глазами. — Куда? — По делам, — отрезал Бенкендорф, стараясь не смотреть на поэта, чтобы не заразиться повторно его безумием. — Империя не будет ждать, пока мы с вами окончательно выздоровеем. — Никуда вы не поедете, — заявил Пушкин с внезапной силой и, сбросив с себя одеяло, встал. Он был бледен, но полон решимости. — Вы больны. Вы свалитесь где-нибудь в коридоре Третьего отделения, и вас отнесут в больничное крыло. Я не позволю. Бенкендорф фыркнул: — Вы? Мне? Не позволите? Смешно. Шеф жандармов сделал шаг к двери. Поэт — шаг ему навстречу. Они стояли друг напротив друга, как два больших, немощных петуха. — С дороги, Пушкин. Я не намерен с вами бороться. — И я не намерен вас пропускать. Что произошло дальше, Бенкендорф потом помнил смутно. Пушкин, вероятно, пытался его просто удержать, но из-за слабости и головокружения его движения были резкими и нескоординированным. Поэтому он просто навалился на графа всем своим весом. Тот, ослабленный болезнью, не удержал равновесия и с глухим стуком рухнул на спину на персидский ковер, а Пушкин сверху на него. Наступила секунда ошеломленной тишины. Они лежали, запутавшись в конечностях. Саша упирался руками в грудь Александра, его недышащий нос был всего в паре дюймов от графского. — Я… я предупреждал, — сипло выдохнул он. Бенкендорф от изумления на секунду потерял дар речи. Затем его лицо исказила гримаса ярости. — Сейчас же снимите с меня свою тушу, вы… вы… сумасшедший… апчхи! Чих его был могуч и неожидан. Пушкин вздрогнул, но не отстранился. Вместо этого его лицо вдруг исказилось не болью, а какой-то странной нежностью. Он обвил руками шею Бенкендорфа и прижался к его мундиру горячим лбом. — Не ходите, — пробормотал поэт, и его голос звучал глухо, почти детски. — Останьтесь. Здесь… теплее. И вот тут лёд в груди Бенкендорфа треснул. Не от гнева, а от внезапного осознания. Теплее? Кожа Пушкина пылала сквозь ткань рубашки! Это был не просто жар от борьбы, это была настоящая горячка. Все его собственные недомогания мгновенно отступили на второй план перед этой очевидной опасностью. Он резко перекатился, сбросив с себя поэта, и встал на колени рядом с ним. — Пушкин? Александр Сергеевич? Тот лежал на ковре, раскрасневшийся, с закрытыми глазами, его дыхание было частым и поверхностным. Он что-то бормотал про льдины и воронов. — Чёрт возьми! — выругался Бенкендорф и, забыв о собственом достоинстве, поднялся и бросился к двери. — Иван! Немедленно послать за доктором! Самого лучшего! Немедленно!

***

В это утро Николай I проснулся поздно. Он чувствовал себя отдохнувшим и… одиноким. Рядом на подушке еще оставался легкий запах парфюма Жуковского, но самого Василия уже не было. Государь потянулся, лениво размышляя о планах на день, как вдруг дверь приоткрылась, и в ней показался его камердинер с крайне озабоченным видом. — Ваше Величество, простите за беспокойство… Граф Бенкендорф прислал курьера. У поэта Пушкина приступ горячки. Просят разрешения пригласить лейб-медика Виллие. Николай сел на кровати, потирая переносицу. — Опять этот… — он не договорил, потому что в дверях появился Василий Андреевич, бледный и встревоженный, с целой охапкой каких-то склянок, свёртков и банок в руках. — Николай, ты слышал? Александр! У него жар! Я не мог остаться, я собрал всё, что может помочь! Малиновое варенье! Сухая горчица для ног! Настойка прополиса! Сухая крапива для пазух носа! — он говорил захлебываясь. Николай смотрел на него с нежностью и легким раздражением. — Василий, успокойся. Приедет Виллие, всё будет… — Нет! — Жуковский был непреклонен. — Я должен быть там! Он один! Бенкендорф, я уверен, только ругается на него! Он нуждается в заботе! В итоге к концу дня в гостиной Александра Христофоровича Бенкендорфа царила абсолютно сюрреалистичная картина. На диване, под грудой одеял, метался в бреду Александр Сергеевич Пушкин. Рядом в кресле с выражением величайшего страдания на лице, сидел сам хозяин дома, всё ещё кашляющий и чихающий. У изголовья суетился знаменитый доктор Виллие, готовя какие-то микстуры. В дверях застыл Император Всероссийский, наблюдавший за всем этим с видом человека, попавшего в сумасшедший дом. И вокруг них, как торнадо, носился Василий Андреевич Жуковский, пытаясь то втереть Пушкину в виски мед с прополисом, то насыпать горчицу в носки Бенкендорфу. — Василий Андреевич, умоляю вас, успокойтесь! — уговаривал его доктор. — Вы мне мешаете! — Но он же горит! Александр, ты меня слышишь?! Вдруг Пушкин в бреду резко сел. Его стеклянный взгляд упал на Николая Павловича, стоявшего в дверях. Ужас исказил его лицо. — Ваше Величество! — он сорвал с себя одеяло и попытался встать, но силы оставили его, и он почти рухнул на пол, успев схватиться за край дивана. — Простите! Я не хотел! Я знаю, вы не простили! Я опозорил вас, опозорил себя… Он был в полном отчаянии, готовый буквально ползти к ногам императора. — Я всё брошу! Натали, стихи, всё! Только не гоните меня прочь! Я не переживу вашей немилости! Николай, ошеломленный этой сценой, сделал шаг вперёд. Его строгое лицо смягчилось. Он видел перед собой не дерзкого поэта, а больного, напуганного, почти обезумевшего от жара человека. — Александр Сергеевич, успокойтесь, — сказал он твердо, но без гнева. — Никто вас не гонит. Ложитесь обратно. — Но вы… вы не смотрите на меня… — бормотал Пушкин, и по его щекам потекли настоящие, детские слезы. — Я смотрю на вас, — тихо заверил его государь. — И вижу друга, который нуждается в лечении, а не в покаянии. Ложитесь. Жуковский сам подхватил Пушкина и уложил его обратно. Бенкендорф, забыв о собственой болезни, смотрел на эту сцену, и в его усталых глазах было что-то похожее на понимание. Даже на сочувствие. Доктор Виллие сделал Пушкину кровопускание. Поэт постепенно затих, его дыхание стало ровнее. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Четыре самых могущественных и самых несчастных человека империи были вместе в одной комнате, объединенные болезнью одного сумасшедшего гения. Николай тяжело вздохнул и посмотрел на Бенкендорфа. — Ну что, Александр Христофорович, как ваше… хозяйство? Шеф жандармов лишь мрачно указал пальцем на заснувшего Пушкина. — В полном порядке, Ваше Величество. Как видите, полный хаос и непредсказуемость. В лучших традициях.

***

Тишина в доме Бенкендорфа была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Пушкина и тихим потрескиванием огня в камине. Доктор Виллие, закончив свои манипуляции, вытер лоб. — Кризис миновал. Теперь сон и покой. И никуда не отпускать больного, — он строго посмотрел на графа, словно именно тот был причиной всех бед. — За температурой следить, питье тёплое. Я завтра заеду. Он поклонился императору и удалился. В комнате остались четверо: спящий Пушкин, изможденный Бенкендорф и Николай с Жуковским. Василий Андреевич, наконец исчерпав свой запас народной мудрости, тихо подошёл к дивану и поправил одеяло на своём подопечном. — Ну вот, — прошептал Василий. — Уснул. Бедный мальчик. — Не мальчик, а стихийное бедствие в лице одного человека, — хрипло пробормотал Бенкендорф, с трудом поднимаясь с кресла. — Но да. Уснул. Николай подошёл к шефу жандармов и крепко сжал его плечо. — Вы тоже едва держитесь на ногах, Александр Христофорович. Ложитесь отдыхать. Мы с Василием Андреевичем посидим с ним. Бенкендорф хотел было возразить, что это его дом и его ответственность, но ноги сами подкосились от слабости. Он лишь кивнул и, не говоря ни слова, побрёл в спальню, пошатываясь. Дверь закрылась. Николай и Василий остались одни в тихой комнате со спящим поэтом. Император подошёл к Жуковскому, стоявшему у изголовья, и обнял его сзади, положив голову на плечо. — Ну что, Василий? Успокоился? — тихо спросил он. Жуковский обернулся, его глаза всё ещё обеспокоенно сияли. — Он так испугался, что мы его отвергнем, и мы… мы ведь и правда могли так поступить. — Могли, — согласился Николай. — Но не сделали этого. Он же наш. Наше наказание, наша головная боль и… наша радость. Прям как ты. Он развернул поэта к себе и мягко коснулся губами его лба. — Ты сегодня сам был похож на раненую птицу, которая пытается спасти своего птенца. Это и трогательно, и ужасно печально. — Я не могу иначе, — прошептал Жуковский, прижимаясь к нему. — Когда он упал тогда, на пол… я почувствовал, что теряю не просто друга. Я теряю часть собственной души. Николай не стал ничего говорить. Он просто держал его, качая в своих объятьях, как ребенка, пока тот не успокоился. Пушкин во сне что-то пробормотал и повернулся на бок. Они замерли, но поэт снова заснул. — Знаешь, — тихо сказал Жуковский, глядя на спящего Александра, — я сейчас подумал… Мы все здесь — его семья. Как это ни странно. Ты — строгий отец, Бенкендорф — вечно недовольная, но заботливая мать… А я… — А ты — его старший брат, который всегда за него заступается и верит в него, даже когда он совершает глупости, — закончил за него Николай. Они улыбнулись друг другу. Эта абсурдная аналогия была на удивление точной. — Я боюсь за него, — признался Василий. — Он так беззащитен в своем максимализме. Этот брак… он может сломать его. — Тогда мы его не отпустим, — твёрдо сказал Николай. Он подвёл Жуковского к креслу, усадил его, а сам сел на подлокотник, не выпуская его руку. Они сидели так в тишине, охраняя сон своего непокорного, талантливого, безумного протеже. Двое могущественнейших людей империи, забывшие на время о власти и долге, помнившие только о простом человеческом участии.

***

Утро следующего дня застало особняк Бенкендорфа в состоянии, близком к мирному. Пушкин, побледневший, но уже с ясным взглядом, сидел, закутанный в одеяло, и с некоторым удивлением обнаружил, что ему подали не солдатскую похлебку, а изысканный бульон в тонкой фарфоровой тарелке. Бенкендорф, уже полностью оправившийся и вновь принявший вид кремневого утеса, заглянул в гостиную. — Ну что, «достояние империи», ещё не испустили дух? — поинтересовался он своим обычным сухим тоном. — Увы, Ваше Сиятельство, приходится разочаровать могильщиков, — слабо, но уже с привычной дерзостью парировал Пушкин. — Бульон, кстати, превосходный. Не ожидал от вашей кухни таких высот. — Это от меня, — в дверях неожиданно появился Жуковский, с огромным букетом цветов. — Я лично всё проконтролировал. И привез тебе книг. И варенья. И чистых носовых платков. — Он устроился на краешке дивана, тихо вздыхая. Следом, чуть смущенно, вошёл государь. Он нёс… нет, это не могло быть правдой… небольшой горшок с цветущей геранью. — Для оздоровления воздуха, — пробормотал он, ставя горшок на стол и избегая смотреть Пушкину в глаза. — Врач рекомендовал. Как итог: император всероссийский, придворный поэт и шеф жандармов столпились вокруг выздоравливающего Пушкина, как няньки вокруг захворавшего младенца. Бенкендорф, наблюдая за этой идиллией, почувствовал странное тепло в груди. Он подошёл к дивану, сделал вид, что поправляет складку на пледе Пушкина, и его рука на мгновение задержалась на его лбу, проверяя температуру. Затем, быстрым, почти незаметным движением, он наклонился и коснулся губами его лба. В комнате повисла оглушительная тишина. Жуковский замер с открытым ртом. Николай поднял брови так высоко, что они почти скрылись под линией волос. Сам Пушкин просто остолбенел, ощущая на своей коже призрачно прикосновение графских губ. Александр Христофорович выпрямился, его лицо было абсолютно невозмутимым, будто он только что подписал сам себе смертный приговор, а не поцеловал первого поэта России. — Температура в норме, — отчеканил он. — Можете уже начинать беспокоить окружающих в привычном режиме. Он развернулся и вышел, оставия за собой троих ошеломленных мужчин. — Я… Кажется, я ещё в бреду, — первым нарушил молчание Пушкин. — Мне почудилось, что Александр Христофорович… — Не почудилось, — перевел дух Жуковский. — О, Господи… это исторический момент. Надо записать дату. — Лучше забудьте, — проворчал Николай, но в его глазах плескалось веселье. Неловкость сменил смех, пока Жуковский вдруг не вспомнил о чём-то важном. — Кстати, о твоей невесте, Александр. Я, пока ты бредил, съездил к Гончаровым. Успокоить их, сообщить, что ты жив и поправляешься. — И как они? — оживился Пушкин. — Натали? Она беспокоилась? Жуковский отвёл взгляд и принялся поправлять манжет рубашки. — Как бы сказать… Девушка беспокоилась. О да. Но… несколько в ином ключе. — В каком ещё ключе? — насторожился Пушкин. — Видишь ли… — Жуковский замялся, подбирая нужные слова. — Слух о твоем… купании в Неве… дошёл до них в несколько преувеличенном виде, а именно, что ты, цитата, «окончательно спятил и утопился, не оставив даже прощальной записки, что крайне невежливо». Пушкин уставился на друга в непонимании. — Они что, действительно поверили, что я… — Они не просто поверили! — перебил его Василий. — Они, проявляя похвальную практичность и скорость реакции, уже присмотрели Наталье Николаевне нового жениха! Николай поперхнулся воздухом. Пушкин онемел. — К-кого? — выдавил он наконец. — Какого-то купца первой гильдии, — с неподдельным страданием в голосе продолжил Жуковский. — Сибирского. Фамилия, кажется, Морозов. Или Мамонтов. Не важно. Важно, что у него, процитирую Наталью Ивановну, «состояние громадное, связи прочные и главное — разума твердого, и к эксцентричным поступкам не склонен». Они уже обсуждают приданое. Кажется, твои перстни с гербами их не слишком впечатлили в сравнении с сибирскими золотыми приисками. Пушкин сидел с абсолютно бледным лицом. Затем медленно повалился на подушки и зашелся совершенно не болезненным, а истерическим хохотом. — Так-так… Пока я боролся с самим Бенкендорфом, чуть не утонул, насмерть застудил шефа жандармов, впал в горячку, они… они уже нового жениха ей подыскали! О, это великолепно! Это шекспировская комедия! — Александр Сергеевич, это же ужасно! — воскликнул Жуковский. —Ужасно? Это гениально! — хохотал Пушкин до слёз. — Представляешь, Василий Андреевич, я выздоравливаю, прихожу к ним весь такой бледный, а там уже сидит этот… этот Мамонтов-Морозов и чавкает вареньем! И Натали смотрит на него с обожанием! О, мне надо это записать! Это же чистый фарс! Николай Павлович, сначала ошеломленный, тоже начал улыбаться, а затем и вовсе рассмеялся. — Ну что ж, Пушкин, похоже, ваша любовная драма обернулась водевилем. Признаю, даже я не ожидал такого поворота. — Ваше Величество, это не водевиль! — заметил Жуковский. — Это трагедия! — Нет, дорогой Василий, — утирая слезы смеха, сказал Пушкин. — Это жизнь. И она, как всегда, оказалась куда остроумнее любого из нас. Сибирский купец! Вы слышите? Я должен ему написать. Послать благодарность за то, что вовремя подсуетился. В этот момент в дверь снова постучали. На пороге стоял Александр Христофорович с папкой в руках. — Что здесь происходит? Я слышу дикий смех. Вы в конец рехнулись? — Александр Христофорович! — воскликнул Пушкин, сияя. — Поздравляю вас! Вы больше не должны беспокоиться о моей женитьбе! Мою невесту уже сосватали за сибирского золотопромышленника! Ваши мундир и репутация спасены! Бенкендорф замер на пороге. Он посмотрел на хохотающего императора, на отчаявшегося Жуковского и на сияющего Пушкина. Шеф жандармов медленно подошёл к столу, положил папку, достал из кармана флакон с нюхательной солью, понюхал, чихнул и сказал: — Я даже не буду спрашивать. Я просто прикажу подать шампанское. Похоже, мы всё-таки что-то празднуем.