Маскарад

Маскарадный зал гудел, как растревоженный улей. Среди рыцарей, испанских матадоров и русских боярынь, граф Александр Христофорович Бенкендорф в своей простой чёрной полумаске казался мрачной тенью, что было совершенно несправедливо. Его ум работал с точностью заведённого механизма. Он видел всё: как Жуковский с императором, замаскированные под античного философа и средневекового рыцаря, скрылись в нише, и как Пушкин, словно одержимый, искал в толпе свою избранницу. И вот он увидел её. Наталья Николаевна Гончарова в образе нежной мадонны в голубом, со скромно опущенными глазами. Александр Христофорович с лёгкой ироничной усмешкой на губах подошёл и пригласил её на танец. Девушка, не видя в нём ничего, кроме ещё одного замаскированного кавалера, согласилась. Ритм вальса подхватил их. Граф держался безупречно, но его вопросы во время были далеки от светской болтовни. — Скажите, мадемуазель, каковы, по-вашему, главные обязанности жены великого человека? — начал он, глядя куда-то мимо её уха. Натали удивлённо взглянула на него. —Любить его, — ответила она с лёгкой насмешкой. — И быть счастливой. Разве этого недостаточно? — Для частного лица — возможно. Для человека, чьё перо сравнимо со шпагой… Интересно, а вы разделяете все взгляды вашего избранника? На политику, например? Рука его сжала её пальцы чуть сильнее, чем требовал этикет. — Я разделяю взгляды Александра Сергеевича на красоту, — парировала Натали, пытаясь высвободить руку, — а политику оставлю вам, мужчинам. Она слишком пачкает перчатки. — Мудро, — сухо заметил Бенкендорф. — Но готовы ли вы к тому, что ваша жизнь будет под постоянным… скажем так, вниманием света? Что каждый ваш шаг будут обсуждать? — Меня и так обсуждают, — в её голосе впервые прозвучала сталь. — Говорят, что я красива. И что я выхожу замуж за гения. Со вторым я согласна, а первое — дело вкуса. Вы не находите? Его сыскное чутьё забило тревогу. С ней было «что-то не то». В ней была не та покорная, тихая невинность, которую он ожидал увидеть. Под маской юной мадонны скрывался острый, дерзкий ум, Это было опасно. Как для самого Пушкина, так и для империи. Танец закончился. Александр Христофорович отпустил её руку с лёгким чувством досады. В этот момент к нему, сияющий, подлетел Пушкин в костюме Демона. — Александр Христофорович! Не узнал вас сначала. Вы прямо затмили всех кавалеров на паркете, — усмехнулся поэт. Бенкендорф холодно взглянул на него. — Вы многого обо мне не знаете, Александр Сергеевич, — произнёс он, и их взгляды встретились. Взгляд поэта был полон надежды, взгляд графа — тяжёлого, непроницаемого знания. Не дав Пушкину опомниться, Бенкендорф уже закружил в танце сначала мать невесты, Наталью Ивановну, чьи речи свелись к размерам приданого дочери и высочайшему покровительству, а затем — старшую сестру, Екатерину. Обе дамы, несмотря на маски, явили ему неприкрытую меркантильность. От них веяло холодным расчётом. Его подозрения лишь укрепились. Тем временем Екатерине Гончаровой приглянулся статный Рыцарь, под маской которого как раз скрывался император. Поэтому, когда дамам предоставили право приглашать кавалеров, она, томно взмахнув веером, направилась прямо к нему. Николай Павлович, развеселённый маскарад ом, шампанским и обществом Жуковского, с рыцарской галантностью принял приглашение. Бенкендорф, наблюдавший за этой сценой, едва слышно вздохнул и устало закатил глаза. «Этого ещё только не хватало, — подумал он. — Теперь и Государь впутан в эту любовную авантюру». Жуковский стоял в стороне, его лицо под маской древнегреческого философа было хмурым. Он видел, как Пушкин парил от счастья, и предчувствовал беду. Всё было слишком хорошо. К поэту приблизился Бенкендорф. — Ну что, Василий Андреевич? Каковы ваши впечатления от милейшего семейства? — спросил граф, снимая маску и потирая переносицу. — Они напоминают мне героинь не самых лучших романов, Александр Христофорович, — печально заметил Жуковский. — Увы, боюсь, наш мальчик Александр совсем не видит дальше своего носа. Он ослеплён красотой и не желает замечать подводные течения. К ним, рассекая толпу, подошёл государь. Его лицо под маской было серьёзным, даже суровым. Танцевальная легкость исчезла. — Господа, — тихо, но властно произнёс он, — мне необходимо поговорить с вами. Сейчас же. В саду. Три могущественнейших человека империи, словно провинившиеся гимназисты, вышли через стеклянные двери в прохладный ночной сад. — Ваше Величество, что случилось? — встревоженно спросил Жуковский. Николай сдёрнул маску. Его лицо было бледным. —Только что со мной говорила одна из сестёр. Та, что постарше. Екатерина. Под влиянием шампанского и, я подозреваю, женской ревности, она сообщила мне крайне любопытные вещи. Девушка утверждает, что её сестра, ваша невеста, — Николай взглянул на появившегося в дверях Пушкина, — далеко не так невинна, как кажется. В прошлом году она уже предприняла попытку бежать из дому с неким гусарским офицером. Их вернули на полпути к границе. Всё это было скрыто, разумеется. Пушкин, весёлый и окрылённый, как раз направлялся к своему другу и графу, чтобы поделиться свалившимся на него счастьем. Увидев группу в саду, он подошёл ближе и… остолбенел, узнав в обличии рыцаря самого императора. — Ваше Величество?! — вырвалось у него. Он посмотрел на их мрачные, озабоченные лица. Веселье мгновенно слетело с него, уступив место недоумению и тревоге. — Александр Сергеевич, — сухо кивнул Николай. Пушкин, не понимая, что происходит, с улыбкой, в которой уже читалась неуверенность, обвёл взглядом троих мужчин: — Ну что, господа? Как вам моя невеста? Моя Натали? Превосходна, не правда ли? Воцарилась тягостная пауза. Бенкендорф смотрел куда-то в сторону, в темноту сада. Жуковский потупился, больно сжимая свою маску в руках. Император жестом поправил перчатку. Три высших чина Российской империи не знали, что ответить первому поэту империи на этот простой, полный счастья вопрос. Воздух наполнился гулким, невыносимым молчанием, которое было красноречивее любых слов. Тягостную паузу разрешили приближающиеся голоса и смех. Из распахнутых дверей на террасу выпорхнули, словны две бабочки, Натали и Екатерина Гончаровы. — Александр Сергеевич! А мы вас повсюду ищем! — звонко произнесла Натали, сияя и не замечая мрачной атмосферы. Её сестра тут же устремила взор на статного Рыцаря, быстро нашептывая: — Вы, сударь, оказались столь искусны в танце, что я просто не могла не найти вас снова… Николай, мгновенно преобразившись из озабоченного государя в светского льва, вернул маску на место и уже открыл рот, чтобы ответить, но был остановлен. Жуковский, до этого момента молчаливый и хмурый, вдруг резко шагнул вперёд. Какое-то тёмное, неосознанное чувство — ревность, желание защитить императора от назойливой интриганки или просто порыв — заставило его действовать. —Простите, мадемуазель, — его голос прозвучал неожиданно твёрдо, — но этот кавалер уже приглашён на следующий танец. Мной. Он взял Николая Павловича под руку с такой решимостью, будто вырывал его из лап дракона. Император, слегка удивлённый, но явно заинтригованный этой внезапной вспышкой собственности со стороны придворного поэта, лишь улыбнулся под маской и позволил себя увести. — Что ж… не смею спорить, — пробормотала сконфуженная Екатерина. Бенкендорф, оставшийся в одиночестве, сжал кулаки. Всё шло наперекосяк. Его план разведать обстановку обернулся фарсом с участием влюбленного поэта, меркантильных невест и внезапно ревнующего Жуковского. Он был зол. На Пушкина, на Гончаровых, на весь этот дурацкий маскарад. В зале зазвучал новый вальс. Василий Андреевич, не выпуская руки Николая Павловича, повёл его в танце. Они были странной парой: мрачноватый античный философ в тоге и блистательный рыцарь в латах. — Василий Андреевич, — тихо, так чтобы услышал только он, произнёс Николай, наклоняясь к его уху, — что это было? Зачем вы это сделали? Жуковский вздрогнул. Его щёки под маской залились густым румянцем. Он не знал, что ответить. Не мог же он сказать: «Потому что она вам не пара, Ваше Величество, и я… не могу на это смотреть». —Я… хотел спасти вас от назойливого внимания, — с трудом выдавил он. — Эта особа… её намерения слишком очевидны. — О? — в голосе императора зазвучала весёлая искорка. — Ваши намерения, мой друг, внезапно стали для меня гораздо интереснее. Жуковский окончательно смутился, сбился с ритма и наступил государю на ногу.

***

На следующее утро Пушкин, не выдержав ночного ожидания, снова ворвался в кабинет Бенкендорфа. Ночные тревоги улеглись, сменившись утренней решимостью. — Александр Христофорович! Ну что? Вы видели её! Она ангел! Теперь-то вы дадите мне эту злополучную бумагу? Вы же не сможете утверждать, что такой цветок невинности может быть кем-то иным, кроме как благословением Божьим и опорой трона! Александр Христофорович, не поднимая глаз от бумаг, медленно отложил перо. Он смотрел на Пушкина с холодной раздражительность — Ваш «цветок невинности», Александр Сергеевич, — начал он ледяным тоном, — судя по достоверным источникам, уже пытался «опылиться» в прошлом году в объятиях какого-то гусара по дороге к польской границе. Его, к слову, вернули обратно, как заблудшую овечку. Не слишком благонадёжное прошлое для будущей жены первого поэта Российской империи, не находите? Лицо Пушкина стало каменным. Вся его горячность, весь восторг мгновенно испарились, уступив место ярости. — Что вы себе позволяете? — его голос стал тихим и опасным. — Я позволяю себе говорить правду, которая, как всегда, вам неприятна. Вы хотите жениться на легкомысленной девице с подпорченной репутацией из семьи, где мать и старшая сестра видят в вас лишь кошелёк и доступ ко двору. Поздравляю. Вы сами себя загоняете в ловушку. — Вы лжёте! — взревел Пушкин, ударив кулаком по столу. — Вы всегда лжёте! Вы видите грязь везде, потому что сами состоите из неё! Вы не можете вынести чужого счастья! Вы… вы жандармский душитель! Бенкендорф медленно поднялся. Его глаза сузились. — Ваше счастье, Пушкин, меня волнует ровно настолько, насколько оно представляет угрозу спокойствию государства. Ваш же брак с этой девицей — представляет. Я не дам вам никаких бумаг. Более того, я официально не рекомендую вам вступать в этот брак. И моего слова будет достаточно, чтобы его запретить на самом высоком уровне. Вам ясно? Они стояли друг напротив друга, разделённые столом, как две враждующие державы: пламенный, униженный гений и холодный, всесильный страж системы. Скандал был неминуем.