Маскарад

Ярость, кипевшая в Пушкине, была слепа и беспощадна. Он не видел ни позолоченных стен, ни почтительных поклонов слуг, лишь надменное лицо Бенкендорфа перед его взором, а ядовитые слова о Натали терзали слух. Александр Сергеевич понимал, лишь один человек в этой стране мог разрешить их спор — государь. И поэт, как торнадо, нёсся к нему по коридорам Зимнего дворца, сметая всё на своём пути. И почти у самой цели его перехватил Жуковский. Василий Андреевич, бледный и встревоженный, уже знал о ссоре — слухи во дворце распространяются куда быстрее, чем приказы. — Александр, остановись! Опомнись! Куда ты?! — К государю! Я потребую, чтобы он вразумил своего цепного пса! — пылко воскликнул Пушкин, пытаясь обойти друга. — Ты с ума сошёл! Ты не можешь являться к Его Величеству в таком состоянии! Это же бунт! — Это справедливость! Жуковский схватил его за рукав, пытаясь физически развернуть и вытолкнуть из парадных залов обратно. — Александр, умоляю тебя, одумайся! Ты всё погубишь! В запале борьбы Пушкин, не глядя, дёрнул рукой, чтобы высвободиться. Его движение было резким и нерасчётливым. Василий, не ожидавший такого напора, потерял равновесие и с тихим возгласом удивления рухнул на паркет, неудачно приземлившись на плечо. Александр тут же замер, его гнев мгновенно улетучился, сменившись ледяным ужасом. Он увидел испачканный в пыли сюртук друга, его бледное, искажённое болью лицо. — Василий… прости, я не хотел! — он протянул руку, чтобы помочь ему подняться. В этот самый момент из-за поворота коридора появилась группа людей. Впереди шёл Николай Павлович, рядом с ним — Бенкендорф, за ними — несколько адъютантов. Картина, представшая их глазам, была красноречива: взъерошенный, с безумный видом Пушкин и Жуковский, сидящий на полу у его ног, придерживающий больное плечо. Бенкендорф, не раздумывая, ринулся вперёд, грубо оттолкнув Пушкина, и опустился на колени рядом с Жуковским. — Василий Андреевич! Вам дурно? Что случилось? Пушкин, опомнившись, попытался объясниться: — Ваше Величество, это случайность, я нечаянно… Николай стоял неподвижно. Его лицо было напряжённой маской, но глаза метали молнии. Он смотрел на Пушкина с холодным, нарастающим гневом. Жуковский, превозмогая боль, поднял голову. Его взгляд упал на Бенкендорфа, потом на Пушкина. — Ничего, ничего, пустяки… оступился, — прошептал он, но затем, собравшись с силами, твёрдо добавил, глядя на шефа жандармов: — Александр Христофорович… разрешите этому сумасшедшему жениться на его прелестнице. Пусть поживёт в своём горе, познает свою радость и оставит нас всех в покое. Пушкин снова потянулся к нему, чтобы помочь подняться, но Жуковский резко дёрнул рукой, отстраняясь. С невероятным усилием он поднялся сам, отряхнулся, поклонился императору и, не глядя ни на кого, пошёл прочь, прихрамывая. Николай сделал шаг к Пушкину. Его тихий голос прозвучал громоподобно в мёртвой тишине коридора. — Вы перешли все границы, Александр Сергеевич. Вы позволяете себе не только буйство в стенах дворца, но и рукоприкладство в отношении человека, который был вашим единственным заступником. Мне отвратительно видеть это. Покиньте дворец, пока я не велел вас арестовать. Он развернулся и ушёл вместе со свитой. В пустом коридоре остались лишь двое: Пушкин и Бенкендорф, поднимающийся с колен. Граф отряхнул свои безупречные брюки. Он подошёл к Пушкину вплотную. В его глазах не было гнева, лишь странная, усталая обречённость. — Ну что, добились своего? — тихо спросил он. — Вы правда считаете, что это то, что вам надо? Этот брак? Эта борьба? Эта… суета? Пушкин хотел выпалить привычное «да», закричать о своём праве на счастье, но слова застряли в горле. Он смотрел на графа и вдруг увидел не всесильного шефа жандармов, а очень, очень уставшего человека, несущего груз, который ему, поэту, и не снился. Он увидел в его глазах не злорадство, а почти отцовскую тревогу. Александр Сергеевич хотел подойти, сказать что-то… что? Извиниться? Объясниться? Он сам не знал. Бенкендорф лишь печально усмехнулся, поймав его взгляд. — Я вас понял, — сказал он мягко и повернулся, чтобы уйти. Его шаги эхом отдавались в пустынной галерее.

***

Жуковский, добравшись до своих покоев, чувствовал себя разбитым. Не столько физически, хотя плечо ныло нестерпимо, сколько морально. Он велел подать ванну и, с трудом снимая одежду, подошёл к зеркалу. На плече и спине уже проступал огромный, страшный синяк, обещавший стать ещё живописнее к утру. Он уже собирался ступить в горячую воду, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Николай Павлович. Его лицо было мрачным, глаза горели. — Ваше Величество, я не… — Выйдите, — бросил он слугам, не глядя на них. Дверь закрылась. Он вошёл и щёлкнул замком. Николай подошёл к Василию, его взгляд приковывали свежие синяки на его бледной коже. Каждая отметина злила его, заставляя сжимать кулаки. — Он посмел поднять на тебя руку, — прошипел государь. — Этот… это исчадие ада! Жуковский смущённо попытался прикрыться рубашкой, но боль в плече не позволила. Он поспешно шагнул в ванну и погрузился в воду по горло, пытаясь спрятаться. — Николай, прошу тебя, это ничего. Неловкость. Он не хотел. — Не хотел? — Николай рассмеялся, но в его голосе не было веселья. Он медленно, не сводя с него глаз, стал расстёгивать свой мундир, скинул его, потом — жилет. — Он, как дикий зверь, носится по моему дворцу, а ты оправдываешь его? — Он влюблён. Он не ведает, что творит. — Тогда я ему помогу прозреть, — Николай, оставшись в одних штанах, подошёл к ванне. Он сел на корточки рядом, его пальцы осторожно, почти с благоговением, коснулись синяка на плече Жуковского. — Я убью Пушкина. Василий тихо рассмеялся. — Безумцев этим не напугать. Он сам ищет смерти в каждой дуэли. Ты лишь подаришь ему то, о чём он мечтает, — ореол мученика. — И что же мне делать с ним? — прошептал Николай, наклоняясь ниже. — Делай то, что ты всегда делаешь, — терпи его. Как и я. Как все мы. Несмотря на слабые возражения Жуковского, Николай взял губку и начал осторожно мыть его спину, обходя синяк. Его движения были удивительно нежными для руки, привыкшей сжимать шпагу и подписывать смертные приговоры. — Ты единственный, кто может говорить мне такие вещи, Василий, — тихо сказал он. — И единственный, кого я могу слушать. Они говорили обо всём. О Пушкине, о глупых влюблённых, о тяжести короны, о поэзии. Говорили тихо, чтобы слова тонули в плеске воды и не выходили за стены этой комнаты. В какой-то момент Василий, обернувшись, обрызгал его водой. —Ты весь промок, Ваше Величество. Николай улыбнулся своей редкой, счастливой улыбкой. — Это легко исправить. Он наклонился ещё ниже, чтобы поймать его губы в поцелуе, солёном от брызг и сладком от долгого ожидания. А потом Василий Андреевич с хитрым блеском в глазах схватил его за руку и со словами «раз уж ты здесь…», резко дёрнул на себя. Николай, не ожидая такого, с грохотом и фонтаном брызг рухнул в ванну, едва не опрокинув её. Они сидели друг напротив друга в воде, промокшие до нитки, в тесной медной ванне, и смеялись так, как не смеялся, наверное, никто в этом огромном и строгом Зимнем дворце.

***

Александр Христофорович Бенкендорф, отправившийся с докладом к Жуковскому, не ожидал, что застанет там самого Императора. Дверь в покои Василия Андреевича была приоткрыта, и он, постучав для приличия, вошел как раз в тот момент, когда Николай Павлович, уже полностью одетый в свежий мундир, поправлял у зеркала аксельбант. Василий Андреевич, бледный, но умиротворенный, сидел в кресле, закутавшись в халат. Граф замер на пороге, его бесстрастное лицо на мгновение выразило крайнее смущение. — Виноват, Ваше Величество, Василий Андреевич… я… я позже, — он сделал шаг назад, готовясь ретироваться. — Останьтесь, Александр Христофорович, — спокойным, ровным голосом произнес Николай, не оборачиваясь, продолжая смотреть на свое отражение. — Вы как раз кстати. Докладывайте. Бенкендорф перевел взгляд на Жуковского, ища поддержки, но тот лишь слегка кивнул, прикрываясь чашкой чая. Граф выпрямился, приняв свой обычный, отчетливый, почти машинный вид. — Так точно, Ваше Величество. Я видел Пушкина. Сообщил ему, что препятствий к браку с нашей стороны более нет. Бумагу о своей несуществующей благонадежности он получит. В комнате повисла короткая пауза. Николай перестал поправлять мундир и медленно повернулся к графу. — И? — И я отдал распоряжение дворцовой страже, — голос Бенкендорфа стал еще более металлическим, — впредь не пускать его в Зимний дворец. Ни под каким предлогом. Кроме особо оговоренных официальных приемов. Он… исчерпал лимит вашего гостеприимства. Тишина стала ещё гуще. Жуковский тихо вздохнул, поставив чашку. Николай внимательно смотрел на Бенкендорфа, изучая его невозмутимое лицо. — Это правильно, — наконец произнес государь. — Дистанция будет полезна всем. Особенно ему. Он должен понять, что за свои поступки приходится платить. Даже первому поэту империи. Николай Павлович подошёл к Бенкендорфу и неожиданно лёгким , почти невесомым жестом поправил складку на его безупречном мундире, смахнув несуществующую пылинку. — Вы поступили правильно, Александр Христофорович. Как всегда. Спасибо. Этот простой жест, знак доверия и почти интимного одобрения заставил каменную маску Бенкендорфа дрогнуть. Он кивнул, слишком тщательно выверенным поклоном. — Я исполняю свой долг, Ваше Величество. — Я знаю, — тихо сказал Николай. Его взгляд скользнул к Жуковскому, и в нём мелькнуло что-то тёплое, недоступное для посторонних. — Оставайтесь с Василием Андреевичем. Обсудите детали. Мне нужно идти. Он вышел, оставив за собой легкий запах одеколона и ощущение невысказанной тревоги. Бенкендорф молча смотрел ему в спину. Жуковский первым нарушил молчание. — Он прав. Вы поступили правильно. Хотя, конечно, Александр Сергеевич сойдет с ума от такого оскорбления. — Он должен быть счастлив, что отделался лишь запретом на вход во дворец, — холодно отрезал граф, наливая себе из стоявшего на столе графина воды. Его рука не дрожала. — Он получил то, чего хотел. Свою Натали. Пусть теперь наслаждается своим счастьем вдалеке от нас. Под вашим чутким руководством, разумеется, — он мотнул головой в сторону Жуковского. — И под моим неусыпным надзором. Он сделал глоток воды и посмотрел в окно, на затянутое тучами небо. — Пушкин, как стихийное бедствие. Его нельзя остановить. Можно лишь попытаться направить в такое русло, где он нанесет меньше разрушений. Я просто огораживаю императорский дворец дамбой. Для его же блага. Жуковский грустно улыбнулся. — Вы всегда так говорите, Александр Христофорович, но в глубине души вы… цените его. Как ценит мастер буйного, но породистого скакуна, которого никак не удается до конца объездить. Бенкендорф резко обернулся. На его губах играла такая знакомая Пушкину, ядовитая усмешка. — Ценю? Я ценю порядок, Василий Андреевич, а Пушкин — это хаос в человеческом обличье. Моя задача — следить, чтобы этот хаос не сжег дотла то, что нам дорого. Всё остальное — сантименты, недостойные нашего времени. Но в глазах шефа жандармов, когда он это говорил, читалась не только усталость, но и тщательно скрываемая обреченная надежда. Надежда на то, что однажды этот безумный поэт всё-таки поймет, что его свобода надежно охраняется теми самыми стенами, против которых он всегда восставал.