Наследница

      Все оставшиеся дни Гермиона лихорадочно искала информацию. Она зарывалась в министерские архивы, поднимала старинные генеалогические свитки и выуживала крупицы данных о своем теперь уже родном древе. Разум требовал структурности, но сухие исторические справки не могли унять разрастающийся внутри трепет.       Мистер Трэверс, как и обещал, явился ровно в полдень. Он молча протянул ей порт-ключ — тяжелую серебряную монету, на которой тускло проступал фамильный герб. На секунду её пальцы замерли над металлом, но затем она уверенно коснулась ребра.       Рывок в районе пупка, смазанная круговерть пространства, сухой щелчок аппарации — и они оказались на продуваемом ветрами скалистом выступе Эксмура, в самом сердце графства Сомерсет. Холодный воздух, пахнущий солью и мокрым вереском, ударил в лицо. К смотровой площадке, обрывающейся в туманную низину, вела лишь едва заметная, узкая козья тропа.       Мистер Трэверс шагнул к отвесной скале и коснулся ладонью серого валуна. Камень пошел тяжелой оптической рябью, воздух задрожал, преломляя солнечные лучи. — Добро пожаловать домой, мисс Дагворт-Грейнджер, — негромко произнес поверенный и отступил в сторону.       Гермиона затаила дыхание и шагнула прямо в плотную серую массу камня. Пространство вокруг нее вывернулось наизнанку. Секунда — и она уже стояла посреди густого, векового леса перед высокими коваными воротами, сплошь увитыми диким плющом. Створки с глухим стоном медленно распахнулись.       Перед ней открылась та самая панорама из сна. Безупречно подстриженный газон, залитый мягким светом, и величественный особняк из серого камня. Сердце болезненно кольнуло, но в ту же секунду лавина древней магии замка окутала её, словно теплый кашемировый плед. Земля под ногами больше не казалась чужой.       Трэверс уверенно зашагал по гравийной дорожке к парадному входу. На пороге дома стояла семейная пара. Ноги Гермионы на мгновение словно приросли к земле, парализованные страхом перед неизвестностью. Но уже через секунду тело само сделало шаг. Встречающая ее женщина была ее точной копиеей, только старше лет на двадцать, с такими же непослушными кудрями, заколотыми старинной серебряной шпилькой. Рядом с ней замер высокий мужчина с темными, проницательными глазами, которые сейчас смотрели на Гермиону с безграничной, копившейся годами нежностью. За несколько метров до крыльца Гермиона невольно замедлила шаг, робея. Но лорд и леди Дагворт-Грейнджер, не выдержав, сорвались с места. Они преодолели разделяющее их расстояние в несколько стремительных мгновений. — Гермиона... доченька, пташка наша, — тихим, прерывающимся от слез голосом произнесла Роуз.       Они одновременно протянули к ней руки, и Гермиона шагнула вперед, позволяя затянуть себя в это кольцо. В их общих объятиях смешались первоначальная неловкость, растерянность, беззвучные слезы и чистая, концентрированная радость утерянного счастья. И снова этот запах — густой, обволакивающий аромат роз, скошенной травы и сладкой мяты. Он заполнил легкие, убаюкивая внутреннюю панику и возвращая чувство безопасности, которого она была лишена.       Психологическое напряжение, грозившее перерасти в рыдания, внезапно было прервано настойчивым, требовательным «Мяу» со стороны крыльца. — Рюрик! — одновременно, в один голос выдохнули Гермиона и её мать.       Гермиона испуганно моргнула, не понимая, откуда её сознание вытащило это имя, но оно прозвучало так просто, естественно и правильно, словно она никогда и не уезжала. Пухлый рыжий кот вальяжно спустился по ступеням, принюхался и принялся преданно тереться пушистым боком о подол её мантии. Гермиона опустилась на корточки, чувствуя, как дрожат пальцы, и привычным движением почесала кота за ухом. Тот оглушительно замурчал.       Когда она выпрямилась, над лужайкой снова воцарилось неловкое, звенящее молчание. Гермиона отчаянно, до боли в висках всматривалась в лица стоящих перед ней мужчины и женщины. Она жадно ловила каждую черточку, каждую морщинку у их глаз, пытаясь силой воли расколоть ментальный блок и вспомнить хоть что-то еще из своего потерянного детства. Но замок памяти держался крепко, оставляя её один на один с глухим, томящим ожиданием. — Маленькая мисс! С возвращением, маленькая мисс! — Колин так скучал, Колин так ждал маленькую мисс!       На пороге дома, согнувшись пополам так, что его длинный, сморщенный нос едва не касался паркета, стоял старый домовой эльф. В его огромных, зеленых, как теннисные мячи, глазах стояли слезы. Он судорожно сжимал в кулачках чистую, белоснежную наволочку, на которой тускло поблескивал вышитый герб с весами, котлом и Уроборосом. — Маленькая мисс теперь большая... Большая, сильная волшебница! Маленькая мисс победила Тьму, Колин всё знает, Колин слышал! О, пророчество сбыться, мисс вернуться домой!       Гермиона смотрела на дрожащего от нахлынувших чувств домовика, и внутри неё шевельнулось что-то настолько глубокое, что ей отчаянно, вопреки всему захотелось его обнять. В её памяти, словно сквозь толщу воды, проступило смутное ощущение: этот эльф когда-то укрывал её ноги одеялом с изображением единорогов. Она едва сдержала порыв протянуть руку. — Колин, не торопи Гермиону. Она всё ещё не вспомнила нас, — мягко остановил домовика Эдвард. Он положил ладонь на плечо дочери, слегка сжав его. — Процесс начался, но магии нужно время. — Колин, накрывайте на стол. Давайте для начала пообедаем вместе и постараемся ответить на все её вопросы. Проходи, дочка.       Эльф преданно закивал, хлопая себя ушами по щекам, и бросился вперед, утирая слезы краем наволочки: — Колин дурак! Колин старый глупый эльф, Колин мешать маленькой мисс! Колин бежать на кухню, Колин подавать индейку! Проходите, мисс Гермиона, проходите!       Гермиона переступила порог и замерла, завороженно осматриваясь. Поместье Висдом внутри разительно отличалось от всего что она видела раньше. Здесь царили свет и простор. Стены были обшиты панелями из светлого дерева, на которых строго и элегантно смотрелись портреты предков в рамах из темной бронзы. Прямо возле лестницы, уходящей на второй этаж, росло настоящее живое дерево, раскинувшее крону под самым потолком, а в его тени уютно расположилась кушетка для чтения. Вдоль всего лестничного пролета тянулось колоссальное окно, из которого, как на ладони, был виден залитый солнцем сад.       Слева в коридоре виднелись две двери. Гермиона вдруг поймала себя на мысли, что за неприметной, узкой дверью находился проход в крыло домовиков, а за второй — огромная кухня с тремя прохладными кладовыми. Каждая клеточка её тела кричала о том, что она дома, но мозг продолжал лихорадочно, до головной боли искать логические зацепки, пытаясь выудить из темноты что-то большее, чем просто интуитивные ощущения и запахи.       Справа огромные арки вели в парадные зоны. Следуя за Роуз и Эдвардом, Гермиона вошла в столовую и на секунду лишилась дара речи. Помещение буквально утопало в лучах полуденного солнца. Посреди комнаты гордо возвышался массивный обеденный стол из светлого дуба, вокруг которого стояли десять мягких стульев, обитых натуральным светлым льном. Над столешницей в медленном, гипнотическом танце кружили зачарованные свечи. Одна из стен столовой представляла собой сплошной живой ковер из редких трав и цветов — воздух здесь был напоен ароматами оранжереи. По центру этой зелени висел монументальный семейный портрет. С него на Гермиону смотрела она сама — маленькая кудрявая девочка, весело болтающая ногами на высокой стопке книг, а рядом, обнимая её, счастливо улыбались Роуз и Эдвард.       Напротив портрета располагался проход в зал для приемов. Две зоны разделяла уникальная стена-перегородка из прозрачных стеклянных кубов, составленных в три ряда, внутри которых навечно застыли листья растений. Окна в пол открывали вид на бескрайнюю террасу. Гермионе понадобилось несколько минут, чтобы унять дрожь и просто заставить себя сесть на стул.       Стоило ей опуститься на льняное сиденье, как на столешнице с тихим хлопком соткались из воздуха изысканные, дышащие паром блюда. Колин преданно поклонился у двери и растворился в пространстве.       Тяжелый, судьбоносный разговор был неизбежен. — Итак, книжная душа... Что же ты помнишь? — негромко спросил Эдвард, внимательно глядя на нее своими глубокими, теплыми глазами цвета крепкого кофе.       Гермиона опустила взгляд на хрустальный кубок с прохладным малиновым соком, в котором плавали свежие листики мяты. Кончики пальцев все еще мелко дрожали. — Почти ничего, — честно призналась она, сглотнув подступивший к горлу ком. — Моё настоящее прошлое - это скорее осколки, запертые в сновидениях. Всего месяц назад я начала видеть странные сны. Самым первым пришло смутное воспоминание-колыбельная. Голос пел: «Сова, весть принеси, через горы пролети...» — «...счастье дочке подари», — тихо, едва дыша, закончила за нее Роуз.       Женщина подалась вперед, и её певучий, размеренный голос подхватил старинную мелодию, в точности как в тех ночных видениях Гермионы. Гермиона зажмурилась. Стоило этим звукам наполнить залитую солнцем комнату, как реальность вокруг поплыла. В сознании, вспыхнула отчетливая, живая картинка: полумрак уютной детской комнаты, звездное небо, тяжелое одеяло и нежные, тонкие пальцы матери, которые перебирают её непослушные каштановые кудряшки, баюкая после долгого дня. Одинокая горячая слеза скатилась по щеке Гермионы и упала на льняную салфетку. Когда песня затихла, она медленно открыла глаза и с отчаянием посмотрела на женщину напротив. Она так сильно, до боли в висках хотела удержать это мгновение, выудить из темноты разума хоть одну деталь, хоть одно слово... Но вместо этого в ушах раздался лишь глухой, монотонный звон. — Доченька, не надо, — Роуз мягко перехватила её руку через стол, заметив её усилия. — Пожалуйста, не пытайся вспомнить насильно. Замок памяти истончается сам. Всё восстановится, нужно лишь время. — Да, с именем Рюрика ведь получилось само собой, — поддержал жену Эдвард, и на его строгом лице промелькнула ободряющая улыбка. — Не торопи магию крови, Гермиона. Расскажи лучше о себе. Кем ты стала? Пока шла война, мы получали лишь редкие, крайне скудные и зашифрованные витьеватые письма от Альбуса Дамблдора. После битвы за Хогвартс, когда не было больше опасности и защита немного ослабла, мы начали тайно выписывать «Ежедневный пророк». Мы читали о твоих подвигах, о спасении магического мира... Но какая ты на самом деле, как ты росла — мы не знаем.       Отец сделал глоток из своего кубка и добавил с бесконечной теплотой: — Если у тебя есть вопросы о проклятии или о нашем роде — мы обязательно ответим на каждый из них. Но, может быть, тяжелое прошлое пока стоит отложить? Нам всем нужно сначала заново познакомиться с тем, кем мы являемся прямо сейчас.       Гермиона подняла глаза на своих настоящих родителей, чувствуя, как внутри, вопреки привычному скептицизму, начинает прорастать робкое, но такое долгожданное тепло. Она сделала глубокий вдох, стараясь унять внутреннюю дрожь, и обхватила пальцами прохладный хрустальный кубок. Мысль о том, что ей предстоит пересказать всю свою жизнь людям, которые подарили ей эту самую жизнь, казалась невероятной. — С чего же начать… — Гермиона слабо улыбнулась, глядя на Роуз и Эдварда. — Наверное, с того, что я всегда была несносной всезнайкой. Маглы, у которых я росла, были хорошими, добрыми людьми. Они дали мне стабильность, но когда во мне проснулась магия, они испугались. Я и сама испугалась, потому что книги летали вокруг меня каждый раз, когда я злилась. А потом пришло письмо из Хогвартса. При упоминании школы магии глаза Роуз блеснули гордостью, и она ободряюще кивнула дочери. — В поезде до замка я познакомилась с Гарри Поттером и Роном Уизли, — продолжала Гермиона, и её голос потеплел. — Сначала я показалась им невыносимой. Я знала все учебники наизусть еще до начала семестра. Шляпа долго колебалась между Когтевраном и Гриффиндором. Мой разум требовал логики и знаний, но в итоге она отправила меня на факультет храбрых. И, кажется, не ошиблась. Храбрость мне пригодилась - нам пришлось рисковать слишком часто, — тише добавила Гермиона, опустив взгляд на свои тонкие пальцы. —       На первом курсе мы спасали Философский камень. На втором я очнулась в больничном крыле после встречи с василиском. Мы боролись, учились, совершали ошибки. Я брала на себя слишком много — на третьем курсе Министерство даже выдало мне Маховик времени, чтобы я успевала посещать все лекции одновременно. Я буквально разрывала сутки на части, лишь бы знать больше.       Эдвард тепло, негромко рассмеялся, и в его кофейных глазах мелькнули искры искреннего веселья: — Значит, ты выбрала мамин факультет, пташка. А вот я в свое время окончил Когтевран. Наш род всегда славился пытливым, расчетливым разумом, но без истинной гриффиндорской отваги великую алхимию не сотворить. Роуз, кажется, наша дочь взяла от нас самое лучшее.       Роуз ласково улыбнулась мужу и ободряюще сжала ладонь Гермионы, пока Эдвард качал головой, пораженный тем, сколько ответственности магическое общество взвалило на плечи его дочери. — А потом началась война, — Гермиона выпрямилась, и в её осанке снова проступила та самая несгибаемая сталь. — Мы не вернулись на седьмой курс. Весь год мы втроем скитались по лесам, голодали, прятались в палатке и искали способ уничтожить Тьму. Я стерла память своим маглам-родителям и отправила их в Австралию, чтобы защитить от Пожирателей смерти. Я думала, что это моя идея… а оказалось, я просто повторила то, что вы когда-то сделали ради меня. Круг замкнулся.       В столовой воцарилась тишина. Настоящее и выдуманное прошлое Гермионы переплелись в один тугой узел. — Сейчас война окончена. Я работаю в Министерстве магии, в Отделе магического правопорядка. Пишу законы, перебираю тонны бюрократических отчетов и… пытаюсь заполнить внутреннюю пустоту. Я думала, что это послевоенный синдром. Но теперь я здесь. И я хочу знать: кем являюсь я, кем являетесь вы и что нам делать с этим замком, который до сих пор отказывается Вас выпускать?       Эдвард стал серьезным и сосредоточенным. — Раз уж мы знакомимся заново... Меня зовут Эдвард, а твою маму — Роуз. Мы встретились в Хогвартсе, на седьмом курсе, и сразу после выпуска вернулись сюда, в поместье Висдом. Наш род веками занимается высшей алхимией и изготовлением редких медицинских сывороток. Долгие годы у нас был налажен закрытый контракт с французскими отделениями Больницы Святого Мунго — мы поставляли им противоядия, которые не умел варить больше никто в Европе. Роуз горько улыбнулась, подхватывая рассказ мужа: — Но всё, что мы имеем, и то, что мы вообще живы — это заслуга твоих дедушки Пола и бабушки Кэролайн. Наш семейный союз всегда был переплетением противоположностей. Твой дед Пол Дагворт-Грейнджер учился на Слизерине. Более того, первые два года в Хогвартсе он прожил в одной спальне с Томом Реддлом. Пол обладал феноменальной интуицией и уже тогда чувствовал, какая бездонная, опасная тьма зреет в мальчике с соседней кровати. Дед умел собирать секреты. Он как-то обмолвился, что знает точное место, где спрятана утерянная диадема Когтевран, и какое именно зелье нужно использовать, чтобы тайник в Албании открылся. Гермиона едва заметно вздрогнула. Диадема. Та самая, которую они с Гарри и Роном так отчаянно искали в адском пламени перед финальной битвой. — Когда Том Реддл, уже став Волан-де-Мортом, пришел к Полу в поисках этой диадемы, твой дедушка разыграл безупречную партию, — продолжил Эдвард, и в его голосе зазвучало глубокое уважение. — Он обменял знание на безопасность рода. Пол заставил Тёмного Лорда заключить Непреложный обет. Тот поклялся своей магией, что ни он сам, ни его последователи никогда не прольют кровь семьи Дагворт-Грейнджер и их будущих детей, не совершат покушения на их жизни и не причинят им прямого физического вреда. — Но Тёмный Лорд не умел проигрывать, — тихо произнесла Роуз, и её тонкие пальцы крепче сжали руку Гермионы. — Когда началась Первая война, он снова явился в Висдом. Ему нужно было переманить наш сильный, светлый род на свою сторону. Мы отказались. И тогда магия Тома Реддла проявила себя в своей самой изощренной, безупречной жестокости. Он обошел Непреложный обет, вывернув его наизнанку. Он направил палочку на замок и произнес слова, которые выжглись на этих стенах: «Раз я не могу причинить вам вред, я защищу вас от этого мира так, что никто не сможет до вас добраться. Но и вы больше никогда не дотянетесь до этого мира». Гермиона затаила дыхание. — Заклятие абсолютной изоляции... — прошептала она. — Да, — кивнул Эдвард. — Магия кокона восприняла его слова не как атаку, а как щит. Именно поэтому родовая защита Висдома не отринула чары Волан-де-Морта, а послушно слилась с ними. Тёмный Лорд превратил наш дом в золотую клетку. Мы оказались полностью выключены из обеих войн, не имея возможности ни финансировать Орден Феникса, ни передавать наши сыворотки раненым. Единственное, что мы смогли выторговать в тот день — это жизни тех, кто находился в поместье. Роуз мягко улыбнулась, глядя куда-то сквозь стену, в прошлое: — Волан-де-Морт согласился оставить прислугу в замке. Это была его дань памяти твоей бабушке Кэролайн. Она была истинной когтевранкой, но однажды ради спасения близких поступила совсем по-слизерински и помогла Реддлу. Все, кто захотел остаться с нами, были в безопасности под этим куполом долгие годы. И только совсем недавно, когда Тёмный Лорд окончательно погиб и оковы начали слабеть, Трэверс, Колин и остальные слуги смогли наконец покинуть поместье, чтобы вернуться к близким. К сожалению, войну пережили далеко не все их семьи...       Эдвард замолчал, давая Гермионе возможность переварить услышанное, и добавил тише: — Вот почему мы оказались заперты здесь, пташка. Родовое проклятие Реддла, завязанное на Непреложном обете и нашей крови, до сих пор держит нас. Магия считает это все «абсолютной защитой». Роуз нежно погладила Гермиону по тыльной стороне ладони, и её голос зазвучал еще тише, уходя в воспоминания: — Ты появилась на свет здесь, внутри этой золотой клетки. Мы безумно любили тебя, но каждый день проклинали стены, которые обрекли нашего ребенка на вечное заточение. Но однажды случилось чудо. Тебе было года четыре, когда ты, заигравшись с Рюриком, случайно убежала далеко за ворота замка. Мы с Эдвардом едва не сошли с ума от ужаса, бросившись следом... Но купол изоляции пропустил тебя. Ты стояла снаружи, на тропе, живая и невредимая. Именно так мы поняли: защита Реддла на тебя не действует.       Эдвард кивнул, подхватывая рассказ, и его кофейные глаза потемнели от пережитого когда-то страха: — Но это открытие принесло не радость, а новый, удушающий кошмар. Магический кокон Волан-де-Морта удерживал и защищал тех Дагворт-Грейнджеров, которые были наложены на его кровный контракт изначально. Непреложный обет оберегал нас с Роуз, но не тебя, пташка. Ты была уязвима. Если бы Пожиратели смерти прознали, что у нашего скрытого от мира рода родилась незащищенная наследница, тебя бы уничтожили в одно мгновение. Мы начали лихорадочно искать выход. И к тому моменту нашли способ передавать весточки во внешний мир.       Гермиона слушала отца, боясь пошевелиться, пока мозаика её жизни складывалась в единую картину. — Мы оставляли зашифрованные записки в расщелине скалы Эксмура, прямо на границе барьера, — продолжал Эдвард. — Маленький мальчик-магл из соседней деревни нашел тайник. За несколько серебряных монет, которые мы подбрасывали ему, он относил наши послания старой травнице, жившей на окраине. Так мы смогли наладить тайную связь с Альбусом Дамблдором. Его сова просто сбрасывала ответные письма в наше ущелье, а мы отправляли свои обратно через травницу. — Именно директор Хогвартса предложил этот безумный, отчаянный план: спрятать тебя за год до поступления в школу среди маглов, — Роуз тепло улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы гордости. — Уже тогда ты была невероятным, феноменальным ребенком. В четыре года ты самостоятельно научилась читать и начала методично, книга за книгой, опустошать нашу родовую библиотеку. К восьми годам ты на память цитировала учебники первых трех курсов Хогвартса. Возможно, именно поэтому учеба давалась тебе с такой поразительной легкостью — твой разум просто воспроизводил то, что впитал здесь в раннем детстве. А в семь лет... О, Мерлин, в семь лет ты втайне от нас пробралась в отцовскую лабораторию и самостоятельно сварила безупречную Амортенцию! Гермиона невольно округлила глаза, а по столовой разнесся тихий, искренний смех Эдварда. — Мы поняли, что твой талант невозможно удержать под замком, — мягко произнесла Роуз. — С девяти лет мы начали методично готовить тебя к отъезду. Это было самое тяжелое, горькое время для нашей семьи. С десяти до одиннадцати лет ты должна была прожить в доме сквибов-Грейнджеров, полностью привыкнуть к их магловому быту, забыть о магии, чтобы потом, в положенный срок, получить официальное письмо из Хогвартса и вернуться в волшебный мир чистым листом. Без шлейфа опасной чистокровной фамилии.       Дамблдор лично контролировал твою память. Мы добровольно отдали свое сердце и душу, чтобы подарить тебе свободу и жизнь, доченька. — Когда началась Вторая война, я лишь молилась ночами, чтобы с тобой всё было в порядке, — тихо произнесла Роуз, и её ладонь на руке Гермионы заметно дрогнула. — Из-за видения, которое когда-то посетило провидца-кентавра, мы не находили себе места от ужаса.       Гермиона нахмурилась, её рациональный разум мгновенно перешел в режим предельной концентрации. — Предсказание? Обо мне? Эдвард молча кивнул. Он поднялся из-за стола, его высокая фигура на секунду заслонила солнечный свет. Отец подошел к семейному портрету и коснулся скрытого выступа на бронзовой раме. Холст плавно отъехал в сторону, открывая глубокую родовую нишу. На её полках хранилось множество удивительных артефактов: тускло поблескивало багровое перо феникса, в стекле застыли флаконы с редчайшими зельями, маховик времени покоящийся на бархатной подушке под стеклянным куполом, лежали свитки старых пергаментов. Но Эдвард потянулся к самому центру, извлекая небольшую, подернутую внутренним туманом стеклянную сферу. Он бережно опустил её на светлое дерево стола прямо перед Гермионой. — Дотронься, — негромко скомандовал отец и жестом указал Роуз сделать то же самое.       Как только их пальцы одновременно коснулись прохладного стекла, туман внутри сферы пришел в бешеное движение. По столовой разлилось глухое, вибрирующее эхо, и в серебристой дымке соткался глубокий, рокочущий, словно идущий из самой чащи леса голос:

«Явится миру наследник твоей чистейшей крови, отмеченный знаком бесконечного круга, и в часе рождения его сойдутся множество девяток... Ему предначертано свергнуть беспросветную тьму Лорда, что посмел спрятать само небо от людских глаз... Чтобы сокрушить врага, наследник обратится змеей, вонзив клык в часть черной души тирана... Сам же наследник уподобится великим Весам судьбы, где на одной чаше дух его пребудет на стороне отважных, занеся меч справедливости, а на другой — разум, в коем скрыта его вековая мудрость... Но горе миру, если наследнику не хватит духа и стойкости выдержать это великое испытание! Ибо тогда Тёмный Лорд поглотит эту землю, погрузив всё сущее во тьму, и зальет города невинной кровью и вечной несправедливостью...»

Серебристая дымка медленно растаяла, оставив после себя легкий запах озона и сухой полыни. Гермиона сидела неподвижно, чувствуя, как по спине пробежал ледяной трепет. Каждое слово кентавра било точно в цель. «Отмеченный знаком бесконечного круга» — Уроборос на их родовом гербе и книге из её снов. «Множество девяток» — дата её рождения: девятнадцатое сентября тысяча девятьсот семьдесят девятого года (19.09.1979). «Вонзив клык в часть черной души» — чаша Пенелопы Хаффлпафф, которую она лично пронзила клыком василиска в Тайной комнате.Перед глазами вспыхнул ядовито-зеленый полумрак Тайной комнаты, хруст пробитого золота чаши Пенелопы Пуффендуй и брызги черной, дымящейся крови крестража. Она ведь сделала это сама. Считала это чистой импровизацией от безысходности, а кентавр видел этот удар за десятилетия до её рождения. «Весы судьбы: отвага и мудрость, меч справедливости» — её вечные метания между Когтевраном и Гриффиндором, её верность мечу Годрика. — Это пророчество одного из кентавров Эксмура, оставленное еще для твоего дедушки Пола, — Эдвард мягко вернул сферу в тайник за портретом. — О нем не знает никто во внешнем магическом мире. Ни Министерство, ни Отдел тайн. Даже Альбус Дамблдор знал лишь его крупицы, которые Пол посчитал нужным открыть ему ради твоего спасения. Мы знали, на что ты обречена, Гермиона. И мы знали, что если Тёмный Лорд доберется до предсказания, он сожжет Англию дотла, лишь бы найти тебя, чтоб гарантировать свою победу.       Гермиона сидела неподвижно, уставившись в одну точку на полированном дубе стола, где мгновение назад стояла пророческая сфера. В ушах всё ещё вибрировал глубокий, рокочущий голос кентавра, но её собственный внутренний голос впервые в жизни полностью затих.       Внутри неё происходил тектонический сдвиг. Словно огромный, выстроенный годами замок из фактов, логики и гордости за своё маглорожденное происхождение осыпался мелкой пылью. Вся её жизнь, каждый шаг, который она считала результатом собственного выбора и упорного труда, оказался предначертанной траекторией.       Ей казалось, что её использовали. Что её ювелирно выточили, как смертоносное оружие, а затем вложили в руки Поттера. Ей стало трудно дышать. Воздух в залитой солнцем столовой вдруг показался таким же горячим и вязким, как недавно в кабинете Кингсли. Сердце бешено колотилось в ребра. С одной стороны, внутри неё разливалось пугающее, но могущественное эхо магии крови, признающее каждое слово пророчества. С другой — гриффиндорка внутри неё бунтовала против мысли, что она была лишь безвольной фигурой на шахматной доске Альбуса Дамблдора и судьбы.       Гермиона медленно опустила взгляд на свои ладони. На одной из них, едва заметный под маскирующими чарами, белел уродливый шрам, вырезанный Беллатрисой: «Грязнокровка». Самая жестокая, издевательская ирония судьбы.       Она закрыла лицо руками, чувствуя, как неловкость и растерянность окончательно уступают место оглушительному, опустошающему осознанию: Гермионы Грейнджер, девочки из семьи обычных лондонских дантистов, больше не существовало. Была лишь наследница Дагворт-Грейнджер, Весы Судьбы, которая исполнила свое предназначение… Внезапно, на колени к Гермионе, бесцеремонно перешагнув через край стола, прыгнул пухлый рыжий кот. Рюрик требовательно боднул её руку головой, звучно замурчав, словно напоминая, что его маленькая мисс вернулась и больше никто в этом доме не должен грустить. Его теплое, пушистое присутствие подействовало как спасительный якорь. Гермиона выдохнула, её пальцы автоматически зарылись в густую рыжую шерсть, а плечи наконец расслабились. Эдвард поднялся, мягко обошел стол и положил руку на плечи Роуз, успокаивая её. Затем он посмотрел на Гермиону: — На сегодня потрясений слишком много, пташка, — тихо, с теплой улыбкой произнес он. — Твой разум перегружен, а магия крови только начинает просыпаться. Тебе нужно отдохнуть. Роуз, давай покажем нашей книжной душе её комнату? Она ждала тебя долгие годы. Там всё точно так же, как в день твоего отъезда.       Гермиона бережно перехватила Рюрика поудобнее, прижимая кота к груди, и поднялась из-за стола. Ей действительно нужно было остаться одной, чтобы переварить всё услышанное.