Красный лотос

Позади меня пела птица. Чив-чив-чив, у-и-у-иу! Она словно приветствовала и солнце, и меня саму, и новый день, щедро подаренный всем нам небесами. Где-то там, за решеткой окна... Она чирикала, стрекотала, прыгала по каменным плитам, изучая пространство. Чив-чив-чив. И я отчего-то догадалась: зовет меня на улицу, ведь я кормлю ее каждый день. Хм-м-м. Только я не иду. Мне будто не до того, не до неё, птица не имеет значения. Свет на улице кажется непривычно ярким, и в этом видится странная несправедливость. Почему такое ласковое солнце решило взойти именно сегодня? Чудится дурной знак. Я вижу, как мои руки что-то пишут, выводят черные точечки символов. Только мои руки совсем не выглядят моими. Эти странные незнакомые руки – руки старика. Такие же были у моего дяди, Ломэня. Может, это он и есть? Я – он и есть? Тоска захватила разум во время сна, и вот я вновь вижу его перед собой, словно Ломэнь учит меня смешивать травы и записывать рецепты. Он не оставил детей, ни единого отпрыска за всю свою долгую жизнь... Иногда мне думалось о том, что у них с отцом одна на двоих болезнь. Не стопроцентное бесплодие, но явно пониженные шансы. Я бы могла посчитать себя плодом материнской измены, но в лице моем отчётливо проглядывались черты Локана. Да что там в лице, в образе наших мыслей почти не было разницы. Отцу повезло родиться мужчиной, он может проявлять нашу суть во всей красе, мне же приходится изгаляться. – Потерпи минутку, – с губ моих сорвался скрипучий старческий голос. – Сейчас я дам тебе риса. Рис, надо же. Птица неполохо живёт, даже если из-за риса жизнь ее может и сократиться. В душе моей ворочалось странное предчувствие, неприятное ожидание беды. Птица все пела и пела, а я продолжала писать. Я не могла разглядеть текст, но ощущала: в нем есть что-то страшное, что-то, чего я не захочу перечитывать, но должна буду... Я тяжело вздохнула, сворачивая свиток в положенную ему форму и перевязывая красной лентой. Пора? Позади зашумел чьи-то шаги, и я осознала, что вот оно. Финал сей истории. Птица не дождалась своего риса, она испугалась чужеземца и взметнулась к далёким небесам. Свиток пришлось спрятать под одним из камней в полу. В маленькой деревянной нише с остальными дорогими сердцу побрякушками. Я знала, что, когда обернусь к дверям, пойму, что нахожусь здесь не одна. Только я и не успела оглянуться. Я попыталась повернуть голову, но вместо этого распахнула глаза. Я снова спала на своей циновке под крышей главного храма комплекса. Пришлось резко подняться, отогнать от себя странное чувство страха. Оно прокатывалось по телу волной, разгоняло стук сердца. Мне хотелось кричать, но приходилось держать рот закрытым. Женьши сидел напротив меня, и по крошкам вокруг его рта я поняла – вторую лепешку он доел лишь сегодня утром. Мужчина взглянул на меня с сочувствием, сощурил глаза, не отвернулся, встретив мой взгляд. Занимался рассвет, я наконец-то проснулась достаточно рано. Впечатляющее происшествие. – Ты говорила во сне, Мао-Мао, – заметил он тихо, и что-то внутри меня поежилось от мысли о том, что генерал наблюдал за тем, как я сплю. – Кошмары? – Просто странные сны, господин, – отмахнулась я. – Ляжешь снова? – привык к тому, что я сплю долго? – Нет. Покажите мне библиотеку, – попросила я. Женьши дал мне время, чтобы привести себя в порядок. Не в такой, в какой приводили себя женщины его времени: эти восхитительные сложные прически, держащиеся тридцать дней, плотный слой белил, подведенные углем брови. Нет. У меня не было ни желания, ни возможности. Генералу придется потерпеть мою бесхитростную прическу и короткие рукава моего ао, другого-то у меня и нет. Страшно подумать, что придется делать, если это одеяние испортится. Стыд не заливал мое лицо краской при одной только мысли о том, что придется ходить раздетой… Но Женьши не касался женщины уже четыреста лет. Где-то должна закончиться его сдержанность. Путь к библиотеке шел через общежития, у которых мы и встретились с Женьши впервые. Место это преобразилось с тех пор, как я видела его в первый раз. Неужто из-за дождя? Нет. Я оглядывалась по сторонам, пока мы шли все глубже и глубже. Здесь точно должен был кто-то убраться. – Вы убрали битую посуду, господин? – спросила я, осмотрев каменную плитку. – Давно, – задумался Женьши. – Я стараюсь держать храм в чистоте. Насколько это возможно в одиночку. – Тогда выходит неплохо, – ведь совсем недавно тут лежали осколки, разве нет? Словно кто-то бросил их не больше часа назад... Я нахмурилась, подметив эту деталь. Что, если изначально черепки посуды мне только привиделись? От затылка к шее побежали мурашки, и странный холодок вдруг завладел моим телом. Этот храм дурит меня. Женьши оглянулся, когда я остановилась на долю мгновения, но ничего не сказал и не спросил. Вопрос моего нахождения здесь ведь все ещё оставался открытым. За что? За что меня заперли здесь вместе с ним? Что такого я могла сделать? «А что, если сделал что-то твой отец? Или дядя? У него ведь не было детей, способных принять на себя его испорченную карму, и расплачиваться придется тебе, как его любимице», – подсказало сознание. Губы сами собой сжались в тонкую нить. «Что же ты сделала, Мао-Мао, ну? Вспоминай, думай», – спрашивала я саму себя. Ответа все не находилось. Да что я вообще могла сделать? Брови хмурились все сильнее, и Женьши указал рукой в сторону старого здания со срезанными углами. Странная пагодоподобная конструкция выглядела интересно. Генерал вошёл первым, а я юркнула внутрь за ним, осознав, что все свитки аккуратно лежат на своих прежних полках. Темно-каштановых, выполненных из неизвестной мне породы дерева. Не такого ждёшь от заброшенного буддийского храма. Слишком все вылизано для одного прихожанина, нет? Я надеялась, что Женьши уйдет, но он привалился боком к дверному косяку и буравил взглядом мою спину. Странная тяжесть легла между лопаток, и я оглянулась через плечо. – Здесь был стол, господин, – произнесла я, разрубив тишину надвое. – Что? – Вот здесь, – я наобум указала в сторону маленького окошка, за которым словно недавно пела та самая птица. – Маленький, для каллиграфии. – Он... Действительно был, – Женьши пожал плечами. – Пожалуй, что был. Откуда ты знаешь? – Просто там следы на полу, – взглядом я указала на полосы от его ножек. – Да и это логично, монахи практиковались в каллиграфии там же, где хранили свои тексты. Вы все прочитали? – за четыреста-то лет. – Все, – кивнул он, словно не настроенный на беседу. – Тогда позвольте теперь мне почитать. – Я тебя смущаю? – он не двинулся с места. – Честно сказать – да, – ответила я, испытав прилив храбрости. – Отвлекаете меня. – А ты без меня найдешь, где здесь свитки с описанием ритуалов? – Я разберусь. Странное чувство не покидало. Как и генерал, задержавши йся в дверях... Я отвернулась, но не слышала звука его удаляющихся шагов, потому что Женьши остался в комнате. Мимо меня пролетали пылинки, блестели в тусклом свете раннего утра. До чего приятный час. Место словно располагало к подъёмам с рассветом, ко встрече солнца и лесного ветра. Но почему? Неужели из-за пережитого стресса? Организм подстраивается под новую реальность. Я вдохнула и выдохнула, пытаясь представить, что Женьши здесь нет, но мне отчего-то не удавалось. Воображение подвело меня в первый раз в жизни. Неприятное ощущение. Интересно, какой именно ритуал он проводил? Можно было спросить, генерал ведь стоял рядом, но спросить – значит одобрить его здесь присутствие. Этого я не хочу.  Почему-то именно сейчас его присутствие ощущалось слишком тяжёлым, липким, словно грязь на лице. Женьши – словно грозовая туча, не давал мне заняться делом, путал планы ожиданием дождя. Живот заурчал, но я не двинулась с места. Поесть ведь ещё успеется... Тем более, что от голода я здесь не умру. Полезное приобретение. Вот бы и за пределами храма поесть можно было в любой момент, и никаких тебе голодных обмороков. Взглядом я пробежалась по полкам с иероглифами и весьма быстро нашла нужный нам свиток на маленькой полке. «За упокой». Наверняка ритуалы есть разные, можно перепробовать все по очереди. – Я знаю эту сутру наизусть, – произнес Женьши, едва я развернула свиток. – Я уже подносил цветы, готовил и жёг благовония, извинялся перед настоятелем и храмом, молил Будду о прощении. – Ага, ясно. Ну он вас не простил, господин, – заметила я, не оборачиваясь. – Где вы проводили ритуал? – В главном храме, – ответил генерал после недолгого молчания, ему не нравился тон беседы. – Давайте проведем его там, где вы убили монаха. От него... – как бы это вообще спросить? – От него что-то осталось? – Я похоронил его возле стены, – ответил мне Женьши. – Я знаю, что монах предпочел бы сожжение, но здесь не было достаточно дров. Да и тела сжигали не в этом храме, а где-то ещё. – Да. Раньше для этого использовали отдельные здания, – я прислонила палец к губам. – Особенно если речь шла о трупах знатных людей или великих деятелях. В любом случае, мы не сможем сжечь его останки. Если этот ритуал не сработает, можно попробовать откопать тело, – я пожала плечами. – Откопать? – возмутился генерал. – Вы вообще хотите отсюда выйти? – нахмурилась я. – Давайте попробуем по-моему, господин. – Два дня назад ты была мягче, – заметил он почти шепотом. – Вы были незнакомцем два дня назад, и я вас боялась. – А почему ты думаешь, что меня можно не бояться сейчас? – я не была уверена в том, что не слышу в его словах угрозу. – Кажется, что с годами ваша жажда убийств поутихла, господин. Женьши тихо хмыкнул, наконец оставив меня одну. Он ушел, а вместе с ним помещение покинула и вся тяжесть бытия. В одиночестве материал усваивается легче. Пробежав взглядом по строкам, я принялась загибать пальцы, считая необходимое. Первое – это алтарь. Первое и основное, что нам понадобится. Его нужно будет установить ровно напротив могилы, посадить туда маленького Будду, поставить чашу для благовоний и принести цветы. Белые ирисы, которые Женьши посадил недалеко у пруда, немного белых хризантем, лилии, если найдутся. Он говорил о том, что благовония уже приготовил, а это – хорошо. Спешить не стоит, но и задерживаться нам нет нужды. Вряд ли у него здесь есть порошок из древесины Нань Му. Я не могла вспомнить, в каком году из нее начали делать лучшие благовония. Дядя учил меня так: смоченная водой масса становится клейкой и равномерной, а после застывания остаётся твердой и хорошо воскуривается. Он любил сложные ароматы: пионы, вишня, морская соль. Я видела во дворе храма сандал, скорее всего Генерал использовал мелкую стружку сандала, смолу и сушеные цветы. Вот, почему он подарил такой большой кусок сада хризантемам! Умно. Он все же не теряет надежды выбраться, а это означает, что в его лице я все ещё могу найти союзника. Задумавшись, я вдруг остановилась посреди комнаты и огляделась по сторонам. Свиток лежал у меня подмышкой, и в голове вдруг возникла мысль: мне нужно что-то, на чем можно делать заметки. Углем, пожалуй. Низкий потолок нависал над моей головой, словно угрожая припечатать меня к земле своим немалым весом. Я поджала губы, повернув в сторону дальнего стеллажа, и на нем... На нем действительно хранились пустые свитки. Куски пергамента, бумага, хранившаяся здесь четыре века подряд, обрывки и обрезки. Странное чувство вновь прошлось вниз от затылка к шее, забегало цепочкой мурашек. Я вдохнула и выдохнула, пытаясь успокоить саму себя. Алтарь. О необходимости принести хотя бы маленькую статуэтку Будды к месту упокоения монаха, я рассказала генералу. Он собирал созревший лотос, когда я подошла к нему с этой просьбой. Во взгляде Женьши мелькнуло недоверие, но он все же ушел на поиски необходимого. Каменный алтарь действительно оказался в его руках. Мускулы напряглись, и я могла видеть их очертания и под рукавами. Твердые, круглые, сильные... Как много весит цельный кусок камня? Наверное, как полтора меня? Мысль о том, что он может вот так легко поднять его, вдруг напугала сильнее, чем мне того хотелось. Я отвернулась, сделав вид, что ничего особенного и не происходит. Солнце скользило по небу все дальше и дальше, и Женьши принес маленькую статую Будды, чтобы поставить ее у алтаря. Я прошла за ним, чтобы посмотреть на устроенную настоятелю могилу. Его последнее ложе. Скромная, но уютная могила у восточной стены. Здесь почти не бывает теней, именно в этом месте кроны деревьев не смыкаются, не образуют под небом купол. Облака скользили в сторону реки, и ветер раскачивал деревья из стороны в сторону. Здесь спокойно и тихо, и я невольно прикрыла глаза, наслаждаясь моментом отдыха. – Как вы похоронили его? – спросила я, касаясь земли. – Не сразу. Я провел здесь уже месяц или даже два, когда решился на это. Тогда я еще считал дни, просто сейчас забыл, когда именно лопнуло терпение. – Оу, – я вскинула бровь. – И вас так долго не смущал запах? – Он не разлагался. – Что? – Труп не разлагался, Мао-Мао. Он просто лежал там, где его настиг мой клинок... Просто лежал, будто убитый пару минут назад, понимаешь? – он вздохнул, вспомнив это зрелище, и тело Женьши содрогнулось под тяжестью картины. – Ты когда-нибудь видела трупы? Наши беседы явно стали откровеннее, четыреста лет назад господин Женьши вряд ли бы задал подобный вопрос женщине. Особенно малознакомой, без опекуна рядом. Я мотнула головой, но солгала ему. Дяде приходилось ходить на вызовы, и иногда он брал меня с собой, разрешая примерить наряд уличной замарашки, его маленькой служки-помощницы. Если дела были плохи, больной умирал быстрее, чем мы успевали дойти. Оставалось лишь обозначить смерть. Я видела эту обескровленную кожу, видела запавшие глазницы, губы, не держащиеся вместе. Ломэй перестал брать меня с собой, опасаясь, что я могу подхватить болезнь на одном из вызовов. А с возрастом он и сам перестал принимать вызовы на дом. Я поджала губы, представив себе, каково это. Целый месяц смотреть на мертвого настоятеля и не понимать, что вообще творится вокруг. Ему действительно было, над чем подумать все эти годы. Женьши принес благовония и установил их в каменные ниши. Дымок танцевал на ветру. Я чувствовала странную тревогу от каждого нового порыва, от каждого шороха и скрипа, идущего из самого чрева леса... Мне не хотелось поворачиваться к Женьши спиной. Генерал сделал шаг назад и остановился со мной рядом, свиток тихо хрустнул в моей ладони, сообщив о том, что руку я сжала слишком сильно. Генерал прочистил горло и вновь заговорил. – Глаза у трупов заволакивает сухой пленкой. Зрачки меняют цвет, сама радужка расплывается. Как у мертвой рыбы, – должно быть, он видел на поле сражения. – Его глаза оставались такими же черными, как в момент смерти, и я будто бы видел в них собственное отражение. Чан Шун оставался таким же, будто я и не убивал его. – Необычно, – выплюнула я, чувствуя странную дрожь от услышанного. – Давайте начинать? – Ты... Ты прочтешь сутру? – Женьши возложил погребальные цветы на могилу. – Нет, ее должны прочитать вы. Это же вы его убили, – напомнила я, моргнув, словно ни в чем не бывало. – Я извинялся уже сотни раз, – в голосе Женьши слышалось что-то ещё, что-то большее, чем простое сожаление. – Извинитесь в сто первый. Женьши поджал губы. Он опустился на колени перед алтарем, втянул носом воздух. Генерал зажёг и следующие благовония с помощью своих камней, и я отшагнула, развернув свиток. Я и сама опустилась на колени, и холод камня перекинулся на мое тело, впился зубами в ноги. Приятное ощущение... Знакомое? Что-то внутри меня сжалось. Вспомнился сон о месте, которого я никогда не видела прежде, птичья трель, ощущение чего-то ужасного. Эта комната – это ведь библиотека храма? «Зачем ты здесь, Мао-Мао?», – спросила я саму себя. Зачем я здесь? Женьши принялся читать сутру, и я мысленно повторяла слова. По памяти. «Уйди в небо, вернись на землю, отдохни, родись снова…». Взгляд мой устремился ввысь, туда, где кроны деревьев не могли сомкнуться и образовать плотную зелёную крышу. Лес замолчал, и в тишине этой слышалось что-то зловещее, кто-то ждал этого момента. Женьши растягивал слова, и я слышала нотки искренности в его речи, но чего-то не хватало. Чего-то не хватало мне самой. – Мне жаль, Чан Шун, – имя, имя убитого им настоятеля отозвалось, ответило. – Ты знаешь, что я не мог поступить иначе! Мы оба – служители, мы – два инструмента. Только ты служил небу, а я – его сыну, Императору Ли. Я не мог не исполнить приказ, – армейские извинения без извинений. – Мне жаль. Мне действительно жаль, что все произошло именно так, ты ведь знаешь это, – и я кивнула, словно голова перестала слушаться. – Но если бы я вновь оказался здесь в то же время, я бы убил тебя ещё раз. Я должен был. Губы мои сжались плотнее. Зачем говорить об этом духу, которого пытаешься задобрить? И все же часть меня согласилась с ним, искренность гораздо важнее правильных слов. Женьши наклонился, лоб его коснулся каменной плитки, и порыв ветра сбил в сторону его иссиня-черные волосы. Мужчина замолчал, и я заметила, что дым от благовоний начал раскручиваться иначе. Дым шел вверх ровным столбиком, а не петлял из стороны в сторону, будто танцуя. Я затаила дыхание, осознав вдруг, что мы на верном пути, но этого все равно мало. Что-то подсказывало нам обоим: ворота не отворились. Интересно, а над стеной лежит такая же невидимая граница? Генерал наверняка сотню раз пытался ее перелезть. Женьши оглянулся ко мне, и выражение лица его вдруг вызвало во мне жалость. Почти материнскую. Он побледнел: слова эти давались все тяжелее, надежды таяли. – Видишь? – спросил он хрипло. – Ничего не происходит. Я – вечный узник этого места, Мао-Мао. Мой грех невозможно искупить, и меня не ждет перерождение. – Я думаю, господин, что знаю, почему я оказалась здесь с вами, – произнесла я тихо, и взгляд снова метнулся к небу. – И почему, Мао-Мао? – Я думаю... Я думаю, что та часть Чан Шуна, что смогла покинуть этот храм, живёт во мне, – ответила я, смотря теперь в его глаза. – Я думаю, что я здесь потому, что должна помочь вам прийти к искуплению. Что это я должна простить вас. – Ты – это он? – шепнул Женьши, и губы его дрогнули. Я не мотнула головой, не кивнула, не сказала и слова. Просто смотрела на генерала, чувствуя, что что-то внутри меня жалко сжимается от страха перед его именем. Да. Я не могу знать точно, но все будто бы сходилось в одной точке. Я помнила эти постройки, вид из храма, количестве ступеней, рассветы и закаты… Птицу, библиотеку, лица монахов. Я понимала, почему циновка казалась такой удобной. Она просто была моей.