смерть автора

                     Это не та история, которую Иса хотела бы рассказать. Понимаете, она ведь писательница, поэтому знает всё о мономифе, трёхактной структуре и пирамиде Фрейтага. Увы, реальная жизнь не подчиняется парадигмам нарратива. Её история не из тех, в которых любовь превращает монстра в принца, или в которых девочка становится девушкой. Так что вместо этого она расскажет вам вот что: жила-была девочка, которая хотела, чтобы её любили. К концу этой истории она будет мертва. Иса не влюбилась в него с первого взгляда. Нет — первой любовью Исы была поэзия. Именно на четвёртом уроке английского она впервые услышала его стихи. Райан был старшеклассником, сидел напротив неё. У него были глубоко посаженные глаза, коротко подстриженные светлые волосы и брови, которые, казалось, всегда были чем-то расстроены. Тогда он ещё двигался как парень, не до конца привыкший к росту своего тела. Его неуклюжесть умиляла. Независимо от погоды, он был окутан разнообразными водолазками с рубашками поверх — и полагал, что это придаёт интеллигентности его виду. На самом деле, он выглядел лишь немного более собранным, чем большинство семнадцатилетних подростков, но Иса ценила его попытки казаться стильным. В конце урока он встал из-за стола. — Всем привет, — сказал Райан, глядя на мистера Киньонеза в поисках одобрения.  Учитель жестом велел ему продолжать. Райан прочистил горло. — Здравствуйте! — произнёс он почти чопорно. — Один из со-капитанов слэм-поэтической команды Уолтера Пейтона «Бомбик Санс». Мы участвуем в единственном в стране конкурсе поэзии в стиле слэм среди старшеклассников. Первый тур прослушиваний состоится в этот четверг, так что, если вам интересно, пожалуйста, приходите! А сейчас мой индивидуальный номер с прошлого года, «Конструкция».       Человеческое тело — это спроектированная катастрофа Вы не можете утверждать мне обратное Наши ступни не выдерживают Опутанного паутиной бетона Крупноплечих городов, питающих корпоративную коррупцию Они не могут не треснуть от малейшего звука, шепча Выстрел или фейерверк?       Наши колени не справляются С мошками в моём животе Грызущими слизистую оболочку, пока кислота Не подпрыгивает к моему горлу, и я плачу В самый неподходящий момент       Мой позвоночник не в силах поднять раздробленный череп Чернила просачиваются сквозь мой лоб Который с каждым днём становится все чернее и чернее Я не спроектирован для этого Электрические провода в переулке       Это чудеса современных изобретений Ведь они поддерживают небо в течение всего дня Даже когда оно тяжелеет сильным ливнем И на них подвешена пара кроссовок Nike Умоляющая владельца вернуться Провода всё ещё её держат       Фейерверк — это провал Во всех смыслах этого слова Ибо это ложные падающие звёзды Исчезающие прежде, чем будет загадано желание Однажды мы запустили фейерверк в дерево Пытались прицелиться, загадать желание Но мы промахнулись И он коснулся ветвей священным светом Зажёг провода, что держат воздух Встряхнул звёзды над головой И всё же конструкция устояла       Никогда она не слышала подобной поэзии — вырванной из когтей гнилых белых мужчин и переданной в руки подростков. Это было похоже на бунт, на зубастую беззаветную уверенность в своей правоте, на безрассудно-откровенное излияние чувств. Дело было не только в словах. Его голос обернулся инструментом, выплёвывающим слоги, будто пулемёт. У него был ударный тон, который заставлял строфы звучать правдоподобно. Это не было просто поэзией или перформансом, это было мелодией, предложенной для прослушивания. Казалось, мир поплыл перед ней. Вздрогнув, Иса с удивлением заметила, что плачет. Нечто в этом парне, в этом стихотворении тронуло её. Она не была уверена, что именно. Так или иначе — она влюбилась. Так Иса начала писать. По дороге домой, в поезде, она набрасывала стихи на салфетке. На красной линии  метро всегда пахло мочой, травкой и сигаретами. В час пик она и глазом моргнуть не могла, не натолкнувшись на кого-нибудь. Иса балансировала на распределительном щитке, спрятанном в тылу вагона, прижимая салфетку к рюкзаку; заднюю часть всегда трясло больше, что делало её блаженно свободной от людей. Иса никогда раньше не писала стихотворений. До того дня она и не задумывалась о подобном. И всё же она ополчилась на это дело с лихорадочной настойчивостью, отчаянно желая вырваться из тишины.  Первые стихи были дилетантскими. Исе никак не удавалось уловить синтаксис, полноценно, как у Райана. Она смотрела на Ютубе видео от Button Poetry и документальный фильм «Громче, чем бомба». Способов писать оказалось так много, что это ошеломляло. Это было катарсично, почти духовно. Вся ярость, которую она когда-либо испытывала, нашла выход в её ручке. Когда на следующее утро она перечитала свои стихи, все они показались ей мусором. Стихи о ненависти к своему отцу? Какая банальность! Но избавиться от них она не могла: прослушивание значилось через два дня. В душе она бормотала строфы себе под нос: «Окрашивая снег, словно поцелуй настоящей любви…» Четверг пришёл с грацией товарного поезда. То есть, без грации. Её отец напился настолько, что врезал по фонарному столбу кулаком и разбил костяшки пальцев, так что Исе пришлось добираться до школы по красной ветке. Весь урок у неё подёргивалась нога от нервов. Поэзия казалась магией. Этот парень, эти поэты, эти слова — сильнее ядерной бомбы. Часы шли недостаточно быстро.  По окончании учебного дня Иса вылетела из класса. Она остановилась у кабинета 240 на втором этаже нового корпуса. Стены внутри класса были облеплены бумагой: некоторые из них представляли собою blackout-поэзию, другие были заполнены рисунками предыдущих учеников, иные представляли собою мемы по «Гамлету». В комнате были Райан и девушка, которую Иса не видела до этого; позже она узнала, что её зовут Ацири. У Ацири были пышные чёрные волосы, уложенные широкой дугою локонов. Круглые очки обрамляли лицо с выступающими скулами и бледными бровями. Особенно ей шли джинсы-клёш и варёные рубашки. На её запястьях позвякивало множество разноцветных браслетов, позвякивало часто, потому что Ацири любила «говорить» руками. Услышав звук открывающейся двери, она вскочила. — О, привет! — она помахала Исе рукой. — Добро пожаловать, добро пожаловать! Ты пока что первая. Иса застыла в дверях, вдруг остро осознав посредственность своего вида. Она была тогда всего лишь девочкой, ещё не ставшей убийцей. На ней были простейшая чёрная толстовка с принтом Fly Boy и потёртые джинсы, которые, честно говоря, были ей маловаты. Её прическа почти не менялась. Каждый день Иса собирала свои тёмные кудри в пучок, и каждый день они выбивались из него. На ногах были те же туфли, которые она носила в средней школе; к середине учебного года Иса протёрла в подошвах дыры. — Это здесь проходит прослушивание для «Громче, чем бомба»? — спросила она. Ацири кивнула. — Ага! Меня зовут Ацири Кальсада, я со-капитанша «Бомбик Санс» вместе с моим чудесным парнем, — она указала в угол кабинета, где сидел, прислонившись к парте, Райан, — а это наши наставницы: мисс Хьюз и докторка Глюк. Две женщины помахали Исе с кафедры у передней стены. У мисс Хьюз на носу светилась россыпь веснушек, которую оттеняли её волосы с проседью цвета соли с перцем. Часто она носила вязаные свитера и много серого, который нарушался только красной оправою её очков. Докторка Глюк была круглолицей женщиной, красневшей от чикагского холода, с аккуратной стрижкой-боб, всегда в практичной фланелевой одежде. — Здравствуйте… — застенчиво пробормотала Иса, опуская рюкзак на стул. — Я Изабелла Абадиано. У меня нет никакого опыта в поэзии, это критично? Ацири улыбнулась ей самою ослепительной улыбкой, которую она когда-либо видела. — Тебе вообще не нужен никакой опыт, — заверила она, — у меня его тоже не было до прихода в команду. — Цири, — позвал Райан, — это та девочка, о которой я рассказывал. Та, которая со мной на английском. — О, Иса, верно? Вживую ты ещё симпатичнее. Лицо внезапно вспыхнуло. Иса нервно перебирала пальцами, глядя на этого парня, который открыл для неё новый мир. — Ты рассказывал обо мне? — спросила она. — Да, — ответил Райан так, будто это было само собой разумеющееся. — Ты всегда привносишь полезные мысли в дискуссии, и я видел твои записи в Classroom. Я надеялся, что ты придёшь. — Оу, — сказала она, — я тоже ценю твои мысли в дискуссиях. Потом стали подтягиваться люди. Некоторые, похоже, были бывшими членами команды, другие были одиннадцатиклассниками, как Иса, а кто-то — из десятого или даже девятого класса. Через пятнадцать минут Ацири хлопнула в ладони и произнесла ту же вступительную речь, какую произносила Исе, и затем объяснила, что у каждого будет три минуты на выступление, прежде чем таймер прервёт его.  — Итак, — сказала Ацири, — кто хочет выступить первым? Первое стихотворение было комическим письмом в Гарвард, которое плавно переходило в анализ академического давления. Потом шло стихотворение о сверчках, которых трясёт, когда им отрывают задние ножки, — как метафора еврейской идентичности. Другое было о проблеме невидимости в Бангладеш. Больше всего Исе понравилось стихотворение о сексуализации девочек, удачно и метко названное «Сказкой для мужчин, которые не могут оторвать от меня глаз». При каждом выступлении люди щёлкали пальцами или мычали: «ммм!» — там, где строчка особенно задела. Как только поэт заканчивал, все хлопали и одобрительно кричали. Все были такими талантливыми. Иса не могла поверить, что сидит в одном помещении с половиною из них. Когда подошла её очередь, она буквально дрожала от нервов. Неуверенно Иса поднялась к трибуре, стараясь унять тремор. — Привет, — взволнованно прохрипела она, — меня зовут Изабелла или Иса, как вам больше нравится, и у моего стихотворения нет названия. Она оглядела собравшихся в классе людей, пытаясь вытащить нужные слова. Взгляды казались проникающими ей в самую душу. Язык во рту вдруг показался слишком большим.  — Чёрт, — прошептала она. — У тебя получится, Иса! — воскликнула Ацири, подбадривая её. Присоединились и другие, выкрикивали слова поддержки. Иса сделала вдох, отсчитала мысленно до четырёх и выдохнула.       Ты разбил себе нос, когда споткнулся  Пьяный на парковке Four Seasons Это был канун Нового года и мне было десять И я смотрела, как моего папу рвёт Мечтами, от которых он отказался ради меня        Ты хотел стать авиационным инженером В этом было нечто святотатственное «Бог не наделил нас крыльями», сказал ты Покраснев сильнее, чем в тот день, когда мама ушла от тебя Кожа натянулась на твои сандалии Жир на шее таял, стекая по позвоночнику Умоляя о спасении «Полёт — это плевок в лицо Бога»   Миллиард птиц убивает себя  Каждый год врезаясь в окна Птица принимает своё отражение за самца-соперника И бросается в атаку  Раскалывая череп при ударе   Я ненавижу себя за то, что сочувствовала тебе Лежащему без сознания на мокром асфальте  Воняющему так, что хватило бы продезинфицировать больницу И выплёвывающему ругательства, словно родной язык Я так и не научилась говорить на тагальском   Мои десятилетние руки прижимали Kleenex к твоей губе Стирая тёплый багровый металл с твоего носа Я наблюдала, как он стекает вдоль линии твоей щеки Окрашивая снег, как поцелуй настоящей любви Красный оттенок Charlotte Tilbury       Когда она закончила стихотворение, в промежутке между аплодисментами наступил краткий миг бессмертия. Её тело горело пламенем. Иса чувствовала себя странно неостановимой. В груди бушевал океан гордости. Люди восхищались ей. Некоторые учителя аплодировали. Тревога жила в ней всю оставшуюся неделю. Хлопья, которые она ела на завтрак, были поэзией. Надпись «Хосе был здесь» на сиденье в поезде была поэзией. Дыра в её туфле была поэзией. В следующий четверг пришло электронное письмо:  Поздравляем! Мы рады приветствовать вас в «Бомбик Санс» Уолтера Пейтона… Чёрт возьми. С тех пор её жизнь закрутилась в настоящий вихрь. Присоединиться к слэм-команде было всё равно что войти в совершенно другой мир. У каждого в команде была своя фишка: Ацири блистала харизматичным сценическим обаянием, которое сопровождалось мифологическими отсылками к её науатльскому происхождению; Райан тяготел к более абстрактным стихам, которые звучали как мрачные виньетки из артхаусных фильмов — его слова балансировали на грани между повествованием и прозой. Ной, или «парень из Гарварда», как его называли, превращал слоги в паркур из острой самоиронии. Рифма давалась ему так же легко, как дыхание. Что касается Исы… никто ещё не был до конца уверен, но все верили, что она сделает что-нибудь невероятное. До конца января у них был срок подготовиться. К тому времени у каждого должно было сплестись индивидуальное произведение, «инди». Команда могла выставить до четырёх поэтов на каждый баттл. Традиционно существовало и групповое выступление на четверых, но в том году его не проводили. «Громче, чем бомба» была переименована в «Rooted & Radical», что, по мнению Исы, звучало значительно менее впечатляюще. — Да, в общем, Young Chicago Authors переживает… — Ацири поморщилась, — небольшую перестройку. — Из-за ковида? — поинтересовалась Иса. — Один из организаторов домогался несовершеннолетних, — прямо пояснил Райан. Ацири ударила его по плечу. — Мы не можем знать наверняка! — Что ж, очевидно, что-то случилось, — Ной задумался. — Я слышал, «Стейнбек» уходит из-за этого, очень жаль. Они были одной из лучших команд. Мисс Хьюз раздражённо вздохнула и постучала по столу. — Поэты, как продвигаются дела с номерами? Вскрикнув, все суетливо позанимали места. Ацири сидела впереди, Райан рядом с нею с таймером, Ной делал заметки, а Иса в последний раз прогоняла черновики. Так легко было отвлечься от обсуждений. Иса ещё никогда не встречала настолько страстных, увлечённых людей. Они провели так много дней — пылкие и юные, — заперевшись в классе мисс Хьюз. Иногда учительница даже приносила им перекусы, с гордостью называя «своими поэтами». Постепенно Иса стала оставаться там всё дольше и дольше. Отец, похоже, не замечал, когда она задерживалась допоздна. Ей это нравилось. Она не хотела, чтобы он знал о чём-то столь личном для неё. Но, как всегда говорила Ацири, всё, что происходит в группе, остаётся в группе. Ной постоянно уходил в с репетиции в 16:30, поэтому у Исы была возможность проводить много времени с Ацири и Райаном. Иса очень восхищалась этой парой. Она была убеждена, что Ацири победит в том году. Её инди был посвящён фетишизации мексиканских женщин, которые яростно выступали против превосходства белых. В конце выступления Ацири называла себя Кецалькоатлем, божеством, которого следует бояться и уважать, а смуглые девушки были у неё почти мифическими в своей силе. К сожалению, Райану, похоже, эта идея не доставляла удовольствия. — Я имею в виду, я белый парень, который с ней встречается, — прошептал он однажды Исе. — Она пытается мне что-то сказать? Потому что я бы предпочёл, чтобы она сказала напрямую. После того, как школа закрылась на ночь, они вдвоём доехали по 95-й до Дэна Райана, в то время как Ацири поехала по красной линии до Говарда в противоположном направлении. Райан сошёл на Лейк-стрит. Иса сошла на Рузвельт-стрит. Пока Ацири казалась слишком эффектной, чтобы Иса смогла по-настоящему заговорить с ней, Райан представлялся ей гораздо более доступным для общения. — Я не думаю, что это лично про тебя, — сказала Иса. — Ты хорошо к ней относишься. Скорее всего, это про мужчин в целом. Ты же знаешь, какими жуткими могут быть некоторые парни. Райан вздохнул, откидываясь на спинку. — Да, возможно, — признал он. — Я просто переживаю. В последнее время у нас всё как-то тяжело, но она не хочет об этом говорить. Иса нахмурилась. Райан и Ацири встречались ещё со средней школы. По-видимому, они ходили в какую-то модную школу Монтессори в Уикет-парке. Если они смогли пережить вместе переход из средней школы в старшую, несмотря ни на что, она не понимала, почему вдруг сейчас возникли проблемы. — Что-то случилось? — спросила она. — Я не особо нравлюсь её семье, — сказал он. — Они не одобряют межрасовые пары. — А, — сказала Иса. Она не знала, что ещё сказать. Не могла же она сказать, что он зря расстраивается. Он был её другом, и ей бы не хотелось, чтобы друг чувствовал, будто его мнение не имеет значения, но Иса не могла винить и семью Ацири за настороженность. Один мужчина говорил тите Чинг Чинг, что в Америке он сказочно богат — только для того, чтобы поселить её в подвале дома своих родителей. Другой пришлось выйти замуж за военного вдвое старше неё. Белые мужчины обладают невероятной властью, но любят притворяться, что это не так. Именно это делает их опасными.  Но парень, сидевший перед ней, он ведь был обычным, рассуждала Иса. Он казался страстным, артистичным, чувствительным. Этот мальчик, может, и был неуверенным в себе, но он умел учиться. Он любил Ацири. Когда бы Иса ни видела их за обедом, они всегда смеялись или целовались. Райан подарил Исе поэзию, подарил новую причину жить, и поэтому она была обязана ему всем. Это было наивное суждение. Не всегда насильники ходят с щетиною или в майке-алкоголичке. Некоторые из них — практически дети. Большинство не кажутся плохими людьми. Райан Уитман был опасным мальчишкой, который вырос и стал опасным мужчиной. Девятнадцатилетняя Иса знает это. Сейчас она мертва. Девочки вроде неё умирают каждый день. Но шестнадцатилетняя Иса сказала следующее: — Я думаю, Ацири действительно любит тебя. Если бы её что-то волновало, она бы сказала. Возможно, это и нелегко, но это важный разговор. Райан усмехнулся, закрывая лицо руками. — Я реально слишком много надумал, да? — Может быть, совсем немного, — тихонько рассмеялась Иса, — но вы вдвоём справитесь с этим. Вы же мои капитаны, в конце концов. Вместе вы можете всё, что угодно. Динамик над ними прозвенел, оповещая о прибытии на 37-й квартал. Райан собрал сумки, виновато улыбаясь. — Спасибо, что выслушала меня, — сказал он. — Ты очень зрело рассуждаешь для своего возраста. От этой похвалы у неё внутри что-то сжалось. — О, спасибо, — сказала Иса, не вполне уверенная, как к этому относиться. Она помахала Райану на прощание, когда он выходил на Лейк-стрит. Поезд продолжал грохотать, пока она добиралась до Рузвельта. По дороге домой она напевала себе всякое под нос. Она так и не придумала, какое стихотворение исполнить. Конечно, можно было доработать прослушной номер, но ей хотелось чего-то нового. Чего-то более яркого. Один из её любимых ютуберов сказал, что суть поэзии — в создании интересных связей. Все сравнивают любовь с розой, так что это уже не впечатляет так, как сравнение её с незавязанными шнурками. Иса пожаловалась на это на их следующей репетиции. — Я просто не могу придумать, что делать! — она застонала, закрывая Сhromebook на четвёртой правке своего последнего стихотворения. — Каждый раз, когда я пытаюсь писать, у меня такое чувство, что я снова и снова пишу одно и то же произведение. Ацири сочувственно хмыкнула с вершины парты. У неё была привычка сидеть на столах, скрестив ноги, во время практики. Она говорила, что это справедливо, поскольку Райан был намного выше. Обычно Иса сочла бы это неприятным, но в старшей девушке это было как-то очаровательно. — Может быть, тебе нужно сменить тему, — предположила Ацири. — Ты всегда пишешь о своём отце. Может быть, попробовать написать о чём-нибудь другом? — Я пробовала, — пробормотала Иса, снова открывая Сhromebook, чтобы показать Ацири черновики. Один о том, что она родом из Чикаго, жалкое подражание стилю Ноя; и ещё один о том, как поэзия спасла ей жизнь. — Я хотела написать что-нибудь о том, какая ты вдохновляющая, — объяснила Иса, — потому что это было бы уместно для конкурса, но я просто не могу подобрать правильные слова. Всё звучит так, будто я ною. Последовала пауза.  — Я вдохновляющая? — медленно переспросила Ацири. — Да, очевидно?.. — бросила Иса, продолжая клацать по экрану. Когда она подняла глаза, Ацири прижимала руку к сердцу. Иса вздрогнула. — Боже мой, ты в порядке? — чёрт, она сказала что-то грубое. Она не должна говорить, не подумав. Почему она такая бестолковая? Иса такая глупая, глупая, глупая… — Нет, нет, нет! — Ацири замахала руками: — Извини, просто… я действительно рада это слышать. Я так счастлива, что ты присоединилась к нашей команде. Ты, наверное, одна из лучших писательниц, которых я знаю, и ты всегда понимаешь, что я пытаюсь донести. Господи, она никогда не умела принимать комплименты. — Ты слишком добра ко мне, — промямлила Иса, и ладони внезапно вспотели. — Я не настолько хороша. Из горла Ацири вырвался тихий стон.  — Прекрати, прекрати принижать себя! Ты великая писательница, Иса. Что бы ты в итоге ни написала для выступления, я уверена, это будет потрясающе. — …правда? — нерешительно спросила Иса. Старшая кивнула и взяла её за руку. У Исы перехватило дыхание, она почувствовала, как сквозь спину побежали электрические разряды. — Правда, — искренне сказала Ацири. — А теперь давай попробуем придумать, о чём тебе написать. Ты пробовала писать о том, что ты филиппинка? Или про маму? Иса отвела взгляд. В животе зародилось странноватое ощущение. — Я думала об этом, — призналась она, — но это тяжело. Я хотела бы так же, как ты, гордиться тем, кто я есть, но я ненавижу себя. И я ненавижу свою семью. Я даже не могу общаться с другими филиппинцами здесь, — Иса зарыла лицо в ладони, облокотившись на стол. — Они все говорят на тагалоге, а я нет. Все они из первого поколения, а я из третьего. Я не знаю, как общаться с культурой, которая не хочет, чтобы я… — тут она замолчала. — Извини, я несу чушь. Это, наверное, вообще не имеет смысла. — Не извиняйся, — сказала Ацири. — Ты не сделала ничего плохого. Можно, я открою тебе секрет? — …Какой? — пробормотала Иза, выглядывая из-за завесы волос. Старшая девочка улыбнулась. — Я тоже ненавижу себя, — призналась она. — Я стараюсь не ненавидеть, но это так. Моя культура несовершенна. Я боюсь критиковать её, потому что все хотят вести себя так, будто мы отсталые, поэтому и я притворяюсь. Но… Я думаю, что быть честно говорить о своих трудностях — это действительно смело. Так что тебе не обязательно гордиться чем-то таким, если ты ещё не готова. Эти слова что-то усмирили в Исе. Она почувствовала себя парящей в воздухе. — Но разве это не кажется… как бы, нарративно неудовлетворительным? — Ты поэтэсса, — сказала Ацири, — ты не обязана следовать никаким правилам. Эти слова не выходили у Исы из головы ещё долго после того, как Ацири ушла. Всё время она была поглощена тем, что значит быть «настоящей поэтэссой». Слэм отдавал предпочтение остроумной игре слов, политическим высказываниям и эмоциональному опустошению. Но у Исы была свобода писать всё, что она хотела. Она никому не была обязана описательным катарсисом. Всё, что ей нужно было делать — это писать для самой себя.  Поэтому Иса провела ночь, размышляя над метафорами, просматривая статью об атомном садоводстве. Её ошеломляюще привлекли фотоснимки заросшего бассейна. Даже если деревья в Чернобыле снова вырастут, они будут содержать остатки радиации в течение следующих двадцати тысяч лет. И это было местом, где когда-то жили люди. Это была та форма любви, которая осталась после них. — Стоп, — воскликнула Иса, внезапно выпрямляясь. — Вот и всё. Она схватила телефон и торопливо набрала сообщение Ацири, взволнованная собственной идеей. Я Я знаю, о чём будет мой инди     Ответ поступил через несколько минут.   Цири Кальсада (О капитан мой капитан) Могу позвонить?   Иса нахмурилась. Это не была та привычная воодушевлённая реакция, которую она ожидала от Ацири. Она нажала на кнопку вызова, уперевшись в ближайшую подушку. Трубку сняли почти мгновенно. — Привет, — начала Иса, — у тебя всё в порядке? — Привет, Иса, — прозвучал напряжённый голос Ацири. Казалось, она плакала до этого. — Прости, я сейчас немного не в себе. Я рада услышать о твоей идее с инди. — Нет, нет, нет! — отмахнулась Иса. — Ты моя подруга. Ты не всегда должна быть моей капитаншей, тем более если тебе плохо. Что случилось? На той стороне линии повисла пауза.  — …Я поссорилась с Райаном, — призналась, в конце концов, Ацири, — потому что я эмоционально закупорена и ужасно владею коммуникативными навыками. Я отправила ему сообщение в четверг, но он до сих пор не ответил. Ах. Так вот почему Райана сегодня не было на практике. Иса вдруг почувствовала себя не в своей тарелке. — Звучит действительно жёстко, — пробормотала она, — извини. Я никогда ни с кем не встречалась, поэтому не могу особо давать советы, основываясь на собственном опыте, но… похоже, ты сделала всё, что могла. Райану, вероятно, просто нужно немного времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Хотя я могу ошибаться, ты знаешь его лучше, чем я, но… да. — Нет, всё в порядке, — заверила её Ацири. — Я попросила Ноя проверить его завтра, если он не ответит. Нужно убедиться, что он вообще жив, понимаешь? Но, думаю, я просто разочарована в себе из-за того, что не стала той, на кого он мог положиться. Я вспомнила другие случаи, когда мы ссорились, и почему-то это всегда заканчивалось тем, что он утешал меня, даже если это я облажалась. А это не его работа. Я должна вносить собственный вклад. Поэтому всё, что я могу сделать, это попытаться отнестись к этому более взвешенно, чем в предыдущие разы, — тут она замолчала. — Боже, я говорю как сумасшедшая, — и пробормотала: — Не знаю, спасибо, что выслушала. — Всё хорошо! — сказала Иса. — Не стоит так сильно себя корить. Даже в нормальных дружеских отношениях бывают трудности. Если вы обсудите всё с Райаном, когда он выйдет на связь, я уверена, у вас всё наладится. — Ладно, — сказала Ацири, а затем, чтобы ещё раз себя успокоить, добавила: — Ладно. Спасибо тебе, Иса. Ты действительно прекрасная подруга. Нечто тёплое забурлило в груди. — Спасибо, ты тоже. Звонок оборвался щелчком. Январь пролетел чрезмерно быстро. Их первый баттл прошёл в Den Theater на Милуоки, недалеко от дома Райана. Команда встиснулась в автобус №70, взволнованно обсуждая свой первый сет. Ацири должна была идти первой, за ней следовали Ной, Райан и Иса. Все прошли через обычные ритуалы: дружно вздохнули, ведущий зачитал заявление о признании земель и соглашение об ответственности участников пространства. Молодой сотрудник Chicago Authors вызвался быть жертвой. (Первого поэта в шутку зовут жертвенным — он задаёт ожидания аудитории и всегда получает меньше баллов, чем другие конкурсанты). Прозвучали: стихотворение об ужасе неразделённой любви, головокружительная поэма про письма, написанные в автобусе, ещё одна о том, как художники фетишизируют травму. Исе больше всего понравилось стихотворение другой филиппинки под названием «Женщины пустоши». Оно было нагнетающим, неудобным и пугающе злым. Она захотела, чтобы каждая строчка этих стихов была написана на её теле. И до сих пор этого хочет. Слэм — вещь эфемерная. Иса никогда больше не услышит эти стихи, но слепки их вгравировались в её память. Её очередь настала в финальном туре. На ней была любимая джинсовая куртка, расшитая цветами; под ней — белое платье-комбинация, которое в свете прожекторов казалось пластичным, и те же стоптанные туфли, которые она носила всегда. Иса глубоко вздохнула, пытаясь успокоить нервы. — Привет, меня зовут Иса Абадиано, я представляю «Бомбик Санс» Уолтера Пейтона. — Смени шрифт! — громко закричала команда. — А это моё стихотворение «Ода Маме».     И я люблю её, как ядерный период полураспада Как цветы, которые вырастают после атомных взрывов  Она выносила меня на рисовом чае и шрамах-бабочках Кончики пальцев оставили отпечаток на моём черепе Окаменевший на долгие годы   А Чернобыль был покинут в результате ядерного расплава Заброшенные дома, живущие в застое мёртвой памяти Между диванными подушками лежит любовное письмо с автографом На полях нацарапаны глупые сердечки Оно так и не дойдёт до своего Ромео    А моё наследство — коробка, полная кошмарных библий Обгоревшие ткани от бомб 1940-х годов Родители с криками клянутся отомстить в соседней комнате Я никогда не смогу заглушить их голоса в стенах   И в свои восемь я никогда не держала в руках бенгальский огонь Никогда не проливала золото на асфальт Логан-сквер Поэтому она едет девяносто миль, чтобы вывезти их из штата Я смотрю, как синий цвет окрашивает её машину в меланхоличные тона Взрывы, что она приносит домой Станут семейными реликвиями   И была бы я собой без её лучевой болезни? Её апокалиптического языка, её божественной казни? Я люблю как мученик, как террорист-смертник Я лучше умру от удушья, чем заберу её дыхание   И однажды Девочка встречает спасение Двое влюблённых клянутся умереть вместе и устремляются в ночь Они падают за горизонтом, обливаясь потом и кровью Только одному из них удаётся выбраться живым   И она говорит: «Мне следовало лучше подумать, прежде чем учить тебя саморазрушению Прежде чем учить тебя искусству романтического забвения» И она рисует мне утро в масала-чае и целует меня на ночь Не подозревая, как я наслаждалась крушением своей души Я люблю всё из-за неё   И она говорит: «Молиться — это для ленивых людей Тебе не нужен Бог, если твоя работа окупилась» Но, Боже милостивый, я молилась Я храню томление в своей грудной клетке Рядом с моим одиночеством и её любовью Это моё, как никого другого Дыры, что она оставила во мне   И по дороге в Халейву Мы справляем похороны штифтов гранат Поём хвалебные речи взрывам и закапываем их в красную землю Она сажает цветы на смертном ложе Рождает рост из гниения Превращает апокалипсис в Эдем Её жизнь — чудо космических масштабов   И однажды я видела, как она разбилась об оранжевый свет уличного фонаря Ураганный взгляд и сломанные лёгкие Поколения держат её в микроскопических тисках И когда она видит меня в дверном проёме, силуэт, созданный коридором Она смотрит на меня с благоговением и говорит «Мы переживём это»   Поэтому, когда мои останки найдут изуродованными Валяющимися на обочине дороги Они узнают меня по отпечаткам пальцев на моём черепе По поцелуям от чая и шрамам-бабочкам И по любви, которую она оставила во мне       Аплодисменты были оглушительны. Лицо её залило жаром. Иса поняла, что начала плакать. Она вежливо поклонилась и, пошатываясь от потрясения, ушла со сцены. Это ещё не казалось ей реальным. Иса только что это сделала. Иса на самом деле только что это сделала. Райан обнял её и взволнованно встряхнул за плечи. — После этого мы точно победим! — Я бы не справилась без тебя, — рассмеялась она, — я бы, наверное, убила себя, если бы не ты и твоя поэзия. Вчетвером они отправились домой к Райану, радостно празднуя победу за приготовленной в духовке пиццей. Пару дней спустя они узнают, что прошли в полуфинал. Если бы на этом история закончилась, это было бы триумфом: девочка бы реализовала себя, члены команды остались бы друзьями на всю жизнь, и всё было бы хорошо. Но это не та история. Жизнь Исы Абадиано — трагедия, забытая волнами времени. Ничто не может изменить её судьбу. За два дня до полуфинала Иса получила ошарашивающее известие: Райан попытался покончить с собой. «Бомбик Санс» снялась с соревнований. Иса отчаянно пыталась связаться с Райаном. Как она могла не заметить, что что-то не так? Люди не случайно пытаются покончить с собою. Нет, чтобы достичь этой стадии, нужно время: от пассивного обдумывания до составления плана, от планирования до его реального осуществления. Той ночью она рыдала, умоляя все силы, какие только были, сделать так, чтобы этот мальчик не умер. Вина пожирала её целиком. На следующий день после того, как Райан попытался покончить с собой, Иса пошла на урок испанского. Она не кричала. Она не плакала. Она послушно выполнила домашнее задание. Затем она пошла на математику к мисс Дао, биологию к мисс Бардж и, наконец, на английский к мистеру Киньонезу. Люди спрашивали Ису, где Райан. Иса сказала, что не знает, Райан заболел и вернётся через несколько дней. Иса лгала. У неё не было возможности узнать, выживет ли Райан вообще, но она хотела, чтобы это произошло, изо всех сил поверив в это. Накануне того воскресенья она получила сообщение. Райан Уитман (капитан LTAB!!!) Ты свободна в это воскресенье?   В доме Уитманов пахло старинной антикварной мебелью и чем-то ещё, что она не могла определить. Они были одной из тех богатых семей, которые живут в историческом доме с современным интерьером: фасад, выкрашенный в оранжевый, с замысловатой резьбою по парапету, вмонтированное в дверь витражное окно. Витражное окно! В районе, где жила Иса, такой дом взломали бы в первую ночь. В районе, где жил Райан, все дома выглядели именно так. Иса постучала в дверь, скручивая от нервов руки. Через пару мгновений дверь открыла женщина средних лет. У неё были тонкие светлые волосы, очки в металлической оправе и поразительно голубые глаза. — О, Вы новая Илиана? — Прошу прощения? — опешила Иса. — О, она была уборщицей до Вас, — объяснила женщина с сильным среднезападным акцентом, — но они с мужем переехали обратно в Пуэрто-Рико, замечательные люди, правда. Потребовалась минута, чтобы осознать это. — Я… я не уборщица, — сказала Иза. — Я пришла навестить Райана Уитмана. Он мой друг из поэтической команды. Это не тот адрес? Выражение лица женщины резко изменилось. — О! — воскликнула она. — Вы, должно быть, Изабелла, Райан так много рассказывал мне о Вас! Входите, входите! Женщина распахнула дверь, впуская Ису в дом. Внутри странно сочеталась винтажная и современная мебель: диваны, обитые бархатом насыщенного зелёного цвета, кофейный столик, инкрустированный кистью в японском стиле, а вдоль задней стены располагался деревянный сервант с большим ассортиментом фарфоровых тарелок. Ковёр под ногами был не менее роскошен, сотканный из множества нитей в изумительный гобелен. Впервые в жизни Иса не сняла обувь, войдя в чужой дом. — О, — сказала мисс Уитман, заметив её интерес, — этот ковёр был куплен во время поездки в Марокко. А фарфор — он из Китая. Знакомство с культурой других людей так обогащает, понимаешь? Путешествия — это противоядие от невежества, вот что я всегда говорю! — Да, — осторожно улыбнулась Иса, — должно быть, приятно иметь возможность так часто путешествовать. Мисс Уитман отмахнулась. — Ах, это действительно так. К сожалению, я не могу много путешествовать, потому что у меня часто суды. Я — адвокат защиты, а не преступница, так что не переживай, — женщина положила руку на плечо Исы, заставляя посмотреть ей в глаза. — Нам всем сейчас непросто, особенно мне. Комната Райана на третьем этаже в конце коридора, справа. Если тебе что-нибудь понадобится — не бойся кричать. Иса поднялась по шумно скрипящей деревянной лестнице. Только она вошла в комнату Райана, её поразил невыносимый запах пота. На полу валялись груды одежды, выпавшие из корзин для белья. Тарелки и чашки были расставлены, балансирующие друг на друге, на столе. Райан сидел на кровати, обведённый оконным сиянием, и его бледная кожа казалась почти прозрачной. Он был тем же мальчиком, которого она всегда знала, — глубоко посаженные глаза, коротко подстриженные светлые волосы, густые брови, — но в то же время он был другим. После того, что случилось, ничего уже не могло оставаться прежним. Иса вдруг почувствовала, что он ей совсем незнаком. — Райан? — робко позвала она. Тогда он поднял к ней голову. — Привет, Иса, — медленно произнёс, прежде чем снова опустить взгляд. — Прости. У тебя, наверное, много вопросов, не так ли? — Как бы, да, — честно призналась она, — но я не собираюсь давить на тебя, если тебе некомфортно. Мальчик на мгновение замялся. Тишина снежною лавиной повисла над ними. Райан внезапно встал и чуть скованно подошёл к ней. — Могу я тебе кое-что показать? — спросил он. Прежде чем Иса успела что-либо ответить, он засучил рукав. По всему запястью у него были маленькие ранки, покрытые запёкшейся кровью. Некоторые из них выглядели старыми, превратившиеся в бледные линии на коже, но Исе всё равно стало тошно. Даже сейчас, после смерти, этот образ преследует её. Она знает, до чего может довести депрессия — она сама много раз думала об этом. Но в тот момент всё, о чём она могла думать, было: это всё моя вина. Кровь являлась свидетельством её неудачи. Эти шрамы осядут в её памяти до самой смерти и даже после — после того, как она расскажет эту историю. Честно говоря, она не была в состоянии с этим справиться. И Райану не следовало этого от неё ожидать. Исе было семнадцать лет. Она не была квалифицированным медицинским работником. Она мало что могла сделать. — Как давно? — вот что она спросила. — Как давно ты этим занимаешься? — Некоторое время, — признался Райан. — Лет с двенадцати, может. — Почему ты попытался покончить с собой? — спросила Иса. — То есть… извини, просто. Ты же знаешь, что у меня депрессия. Почему ты не сказал мне, что что-то не так? Мы должны были быть командой, мы могли бы попробовать помочь тебе! — Ацири издевалась надо мной! Слова упали как тело с высоты. Что-то надломилось в её груди, что-то безнадёжное и уязвимое.  — …что? — медленно проговорила она. — Ты мне не веришь? — спросил он. — Нет, нет, нет! — воскликнула Иса. — Конечно, я верю тебе. Каким человеком я была бы, если бы отрицала, что тебя подвергали абьюзу? — Ох, слава богу, — Райан заломил руки и стал расхаживать по комнате, втягивать воздух сквозь зубы. — Я боялся, что ты мне не поверишь. Цири ходит и распускает обо мне всевозможные слухи. Утверждает, что я пытался покончить с собой, чтобы привлечь внимание, или что я угрожал ей самоубийством, если она когда-нибудь меня бросит! — Боже мой, — выдохнула Иса. — Это ужасно. Почему она такое говорит? — Без понятия, — пробормотал Райан, — в какой-то момент я вообще перестал пытаться понять её. Ты знала, что она хотела, чтобы мы поженились и завели детей? Нам по восемнадцать! Для этого ещё слишком рано. Я едва успеваю за учёбой. Я никогда не найду работу, потому что писатели не зарабатывают денег. Мать считает меня сплошным разочарованием. Я надеялся, что Ацири поддержит меня, ведь она моя девушка, но она тоже не смогла справиться. Вот и ушла. И я просто… я больше не мог. Я просто не выдержал и… — голос его сорвался. В глазах заблестели слёзы, но Райан не дал им пролиться; вытер и отвернулся. — Чёрт, — сказал он, — чёрт возьми, какой я жалкий. — Ты не жалкий, — яростно сказала Иса, притягивая его к себе, чтобы обнять. Она обхватила руками его сотрясающееся тело. Он был тёплым. — Мне так стыдно, что я не заметила раньше. Спасибо, что рассказал. — Спасибо, что поверила, — ответил Райан. И тут в ней что-то сломалось.  — Конечно, я поверила. Давным-давно я поклялась, что если с кем-то из моих знакомых поступят так же, как мой отец поступил со мной, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь им. Мне никто не поверил. Я не хочу повторять эту ошибку с тобой. Оттолкнуть Ацири было непросто. Слухи, словно зараза, распространялись по школе. Райан отказался блокировать Ацири, несмотря на настаивания Исы, и эти двое продолжали общаться, как будто ничего не произошло. В один особенно абсурдный день Райан попытался убедить Ису и Ноя «случайно» прервать визит в гости к Ацири. Иса не понимала, почему они по-прежнему тянутся друг к другу. Очевидно, отношения были разрушены. Какой смысл был за них держаться? По сей день Иса не может понять, что привлекло Ацири и Райана друг к другу. Она ужасно чувствует себя из-за того, что случилось. Если бы она могла попросить прощения из могилы, она бы попросила. Однажды напряжение спало. Оба пытались сохранять вежливость ради команды, но было ясно, что сломлены они безвозвратно. В конце концов они решили проголосовать, кто сохранит за собою звание капитана команды. — У меня три года опыта в LTAB, — говорил Райан. — Я ходил к мисс Хьюз на творческое письмо и получил почётную награду от Scholastic Art & Writing. У меня, может, и были проблемы с психическим здоровьем, но я извлёк уроки. Я больше не подведу команду. — Проблемы с психическим здоровьем? — вдруг подняла голос Ацири. — Ты пытался убить себя, чтобы я загорелась жалостью и вернулась к тебе! Он издал низкий звук в самом горле. — У меня тяжёлое депрессивное расстройство! Что, по-твоему, ещё могло произойти? — Срочная новость, придурок, у всех поэтов грёбаное депрессивное расстройство! Ты не единственный, кто страдает! — Тогда почему ты не могла помочь мне?! — Я всегда помогала тебе! — закричала она. — С шести лет я всегда была рядом, Райан Уитман, и никогда ничего не просила взамен! Так разве это так много — относиться ко мне с человеческим достоинством? — Господи, я уже не могу, — прошипел Райан и выбежал прочь из класса. Дверь с грохотом захлопнулась. Опустилась, как снег на могилу, тишина. Иса переглянулась с Ноем. Они притворились, что не слышат тихих всхлипов Ацири. После долгой паузы та прочистила горло. — Меня зовут Ацири Кальсада. У меня три года опыта в LTAB. В прошлом году я получила премию Гвендолин Брукс за поэзию. Я уже возглавляла эту команду раньше, и для меня было бы честью возглавить её снова, если… вы меня примите. Пожалуйста, не верьте ни единому слову Райана. Клянусь, я не причиняла ему вреда. Он… я думаю, что это он мог причинить вред мне. Ной встал, и стул с болезненным скрежетом отодвинулся. — Прости, Цири, — только пробормотал он, закрывая за собою дверь. Её бывшая капитанша дрожала перед ней.  — Иса? — позвала в слезах Ацири. — Пожалуйста, ты должна мне поверить! Семнадцатилетнаяя Иса чувствовала себя разломанной. Это, должно быть, манипулятивная тактика, рассудила она. Ацири — жестокий человек, пытавшийся переложить вину. Поэтому она встала и направилась к двери. — Я правда буду скучать по тебе, — прошептала она. Это станет величайшим сожалением всей её жизни. После этого команда распалась. Писать стало труднее без поддержки сообщества, но находиться рядом с Райаном было важнее прочего. Иса продолжала ездить по синей ветке до Деймена, убирать за ним посуду, когда он оставлял её на столе, и складывать его одежду, когда она была разбросана по полу. В той комнате они провели очень много времени. Иса до сих пор помнит её — эту покатую, скошенную крышу, несносный письменный стол с тремя разными мониторами и настоящую, из красного дерева, книжную полку, заваленную поэзией. У него даже не было каркаса кровати — матрас лежал на полу, обрамлённый деревянным ящиком. И как же Иса ненавидела этот матрас. Там был сломан пружинный блок; после сна на нём у неё годами болело плечо. Мисс Уитман отказывалась его чинить. Несмотря на то, что она покупала себе роскошные вещи, предметы первой необходимости для своих детей она приобретала нечасто. Холодильник большею частью пустовал. Какое-то время Райан питался одними разогретыми в микроволновке хот-догами. Это было отвратительно. Но Иса никогда не жаловалась. Она не хотела обидеть Райана. Что, если он снова попытается покончить с собой? Заботиться о нём было нелегко. Мисс Уитман постоянно критиковала сына. Казалось, она верила, что психическое заболевание можно победить одной лишь силой воли. Но так не бывает. Психическое заболевание — это то, с чем нужно справляться самостоятельно. И Иса справлялась. По утрам она писала Райану, чтобы убедиться, что он просыпается вовремя. Помогала преодолевать панические атаки с помощью дыхательных упражнений. Когда он резал руки, она позволяла этому случаться. Когда он хотел покончить со всем, она отговаривала его. — Ты спас мне жизнь, — твердила она, — позволь мне спасти твою. Необычно было быть единственной темнокожей девочкой в доме. Существовало так много вещей, о которых Иса не имела понятия. Уродливые рождественские свитера, оказалось, не были выдумкой телевидения. Считалось приемлемым забираться в обуви прямо на кровати. Соль являлась единственной необходимой приправой к чему бы то ни было. Они не ели ничего, кроме сэндвичей, пиццы и запеканок.  Это было невесело; честно говоря, местами даже немного грустно, но это был хороший повод не возвращаться домой. Отец Исы вёл себя всё более неадекватно. В последний раз, когда она приходила домой, он в пьяном угаре пробил дыры в штукатурке и разглагольствовал, что все женщины — шлюхи. Иса «случайно» задерживалась после наступления темноты, а ночью так опасно ездить по красной линии в одиночку, так что она просто оставалась на ночь. Сначала спала на диване, потом на надувном матрасе, но в конце концов Райан предложил разделить его постель. Они лежали вдвоём в темноте и перешёптывались до глубокой ночи. — Я ненавижу законы этой страны, — проронила однажды Иса. — Мои родители поженились, когда моей маме было шестнадцать. Они ещё даже не были взрослыми. — Боже, — сказал Райан, — это безумие. Она никогда и никому не признавалась в этом. Само её существование разрушило жизнь её родителей. Конечно, они были далеки от идеала, но они не заслуживали того, что с ними случилось. — Я знаю, — сказала Иса, — но мама была беременна, так что им пришлось. Райан хмыкнул: — Кто это решил? Иса застонала. — Не знаю, католическая церковь? — Законы католической церкви — тупость, — заявил Райан. Она что-то промычала в знак согласия. — Они довольно глупые, да. Теперь твоя очередь. Есть ли какие-нибудь законы, которые ты ненавидишь? Кроме, конечно, перехода проезжей части в неподходящем месте. Он казался задумавшимся на мгновение. Через некоторое время он заговорил. — В штате Иллинойс любой секс с несовершеннолетними считается растлением, — сказал он, — так что по закону я — насильник. Иса раскрыла рот. При мысли обо всём этом у неё скрутило живот. Она подозревала, что Райан не девственник, но они никогда раньше так открыто не говорили о сексе. Между днями рождения Ацири и Райана был всего месяц, как это можно было считать растлением по закону? — Господи Иисусе, — сказала Иса, — даже если вы близки по возрасту? — Даже если вы близки по возрасту, — подтвердил он. Повернулся к ней лицом, и черты его осветились в темноте, только глаза остались затемнёнными. — Я бы хотел, чтобы детям разрешалось заниматься сексом друг с другом без угрозы тюремного заключения. — Дети не должны попадать за такое в тюрьму, — пробормотала раздосадованная Иза. Её самый близкий друг попал под действие какого-то дурацкого закона за то, что занимался сексом со своей давней девушкой. Что за логика? — Это нормально, что подростки хотят исследовать свою сексуальность, — продолжала она, — они же подростки. Чёрт возьми, я хочу исследовать свою сексуальность. — Ты хочешь? — спросил Райан. Иса сглотнула. — Я имею в виду… Мне было бы любопытно. Я бы хотела попробовать хотя бы раз. Этими словами была предрешена её судьба. Если бы только она сбежала той ночью, ничего бы не случилось. Смерть Исы не была внезапной; нет, это было нежное уговаривание ягнёнка взойти на алтарь, только он почувствовал тепло волчьего языка. Но гораздо легче оказалось увидеть признаки в ретроспективе. — Я не занимался этим с тех пор, как Цири меня бросила, — прошептал Райан. Расстояние между ними составляло всего двенадцать дюймов, но казалось, что это разверзлась пропасть. Когда он поцеловал её, никакого фейерверка не взорвалось. Единственное, что Иса отметила, — это тонкость его губ, это влажная полосочка его слюны, это ощущение его дыхания на своём лице. На ощупь это был лишь контакт кожи, а не что-то, что изменило бы её жизнь. Но Иса ответила на поцелуй. Она позволила его рукам блуждать по её телу. Она издавала звуки, которые он хотел услышать. Тело стало инструментом контроля; малейшее прикосновение вызывало отклик. Её спина непроизвольно выгнулась. Её кожа стала скользкой от пота. После того, как все кончилось, они заснули как супружеская пара. Руки Райана обхватили её бедра. Иса переваривал мысль, что её хотят. Никто никогда не хотел её. Она была слишком странной, слишком грязной, слишком смуглой. Но Райан хотел её. И он подарил ей стихи. Он дал ей поддержку, кров и место, куда можно было убежать. Что могло быть важнее? И Иса осталась. То, что она была девушкой Райана, придавало уверенности. Иса всегда выбирала его, а он всегда выбирал её. Это успокаивало в ней то, что невозможно было успокоить. Райана оставили на второй год. Провал по всем предметам негативно сказывается на успеваемости. Райан оказался в нескольких классах Исы по чистому совпадению. Они стали неразлучны: без конца обменивались конспектами, закупались продуктами в местном Aldi's. С переменным успехом Иса продолжала писать. Подавала заявки в журналы, участвовала в конкурсах, собирала портфолио для поступления в колледж. Райан делал то же самое. Той осенью Уитманы пригласили Ису на День благодарения. Зимой она провела с ними Рождество. Во время весенних каникул отправилась с ними в пеший поход по Колорадо. Иса мечтала о дне, когда наконец уедет из Чикаго. Такие девушки, как она, долго не живут. Она не знала, что делать теперь, когда будущее ощущалось так близко. Ису приняли в пять разных коллеждей. Иллинойский университет в Чикаго, Иллинойский университет в Урбана-Шампейн, колледж Эмерсон, Оберлин и Бейтс. Последний скоро отпал из-за того, насколько белым был штат Мэн. Эмерсон стоил до девяноста тысяч долларов в год — чересчур дорого. Остались колледжи Иллинойса и Оберлина. — Я думаю, нам стоит учиться в разных местах, — сказала Иса. — Колледж — это время для самопознания. Мы познакомимся с новыми людьми, будем заниматься новыми вещами, думаю, тебе это пойдёт на пользу! — Но что я буду делать без тебя? — спросил Райан. Она нахмурилась. — Что ты имеешь в виду? — Никому я не нравлюсь, Иса. — Мне нравишься. Он зарычал: — Ты не в счёт! Иса тихо простонала. Из раза в раз они повторяли этот диалог. Как бы она ни убеждала Райана, ничего толком не получалось. — Ты невероятно умный, — говорила Иса, — ты отличный писатель, и в художественной школе ты обязательно с кем-нибудь познакомишься! — Но если ты поступишь в Оберлин, мы расстанемся и больше никогда не увидимся. Иса попыталась набраться терпения. — Я не собираюсь прекращать присутствовать в твоей жизни только потому, что уеду в Огайо, Райан. — Но ты хочешь меня бросить. — Это не так! — вскричала она. — Ты же знаешь, какой у меня плохой отец, и что я с ним больше не хочу иметь ничего общего! Последовала пауза.  — Как насчёт того, — сказал Райан, — что я поступлю в SAIC, а ты в UIC, и мы сможем снять апартаменты. Тебе не придётся разбираться с папой, а мне — с мамой. У меня есть сбережения. Мы могли бы это провернуть. Это было не совсем то, чего она хотела. Она всё равно осталась бы заперта в городе. Но, честно говоря, Иса уже не знала, кем бы она стала без Райана. Практически всё своё время она разделяла с ним. Было время с Райаном, и было время без Райана, и, боже, без него она чувствовала себя никчёмной. Поэтому Иса согласилась. Их новая квартирка была крошечной. Только кухонька, диван, ванная и кровать. От абсолютной пустоты там становилось душно. Место быстро заполнилось безделушками Райана, его посудой, его запахом и его таблетками. Иса доезжала до учёбы по синей ветке. В первом семестре она выбрала семь дисциплин. Её преподавателем по английскому был белый мужчина, который заставлял их читать книги типа «Конец мужчин и возвышение женщин» или «Воспитание мужчин: как возвышение женщин превратило мужчин в мальчиков». В курсах по литературе Чиканы были невероятно жёсткие стандарты оценки; у Исы сняли баллы за то, что она назвала источники своей библиографии вместо цитируемых работ и поставила в статье двойной интервал. Что бы это ни значило, Иса не имела ни малейшего понятия. Кроме того, были занятия по классической мифологии, вводный курс CADA, семинар по диалогу и история религиозного искусства. Словом, ужасно много всего. Иса едва справлялась со всеми своими заданиями, не говоря уже о том, чтобы работать над поэзией или заботиться о Райане. Было трудно даже готовить для него каждый вечер. Она много плакала. Потом у неё не осталось сил плакать. Тогда она писала, чтобы отогнать страх.     Мой позвоночник — гладко обтёсанное чудовище Я жую бомбы на завтрак и чеки от гранат на ужин     Нет, это было неправильно. Она уже использовала артиллерийские метафоры в своей «Оде Маме». Что же это за подражание самой себе?     Я разбила костяшки пальцев, пока мыла твою голову Хищник со спиленными зубами Пародия на комфорт, который я была воспитана обеспечивать Почему мои руки всегда нежны недостаточно?   Это Иса зачеркнула тоже. Не могла позволить Райану узнать, что она пишет стихи о нём. Он и так плохо отреагировал, когда заподозрил, что Ацири может о нём писать; и да поможет ей бог, если Райан найдёт стихотворение о себе. Она так устала быть бесполезной. Она скорее откусит себе руку, чем причинит боль своему мужчине.     Я выскребла глаз из твоей глазницы и раздавила его во рту  Я хочу увидеть большее, чем собственное уродство     Нет, нет, нет, всё это было неправильно. Ничего не годилось. Все её строки казались отходами. Куда делось поэтическое чувство? Что случилось с той неудержимостью? Райан всё время говорил, чтобы она писала больше, что Ису никогда не опубликуют, если она перестанет писать, но она просто так устала. Не то чтобы хотелось разлюбить писательство. Хотелось, чтобы Райан уделил ей время, утешил её. Каждый раз, когда она просила об этом, он отвечал, что тоже проходит через тяжёлый период, поэтому требовать от него утешения — несправедливо. Он делал ей комплименты только во время секса. Он никогда не читал книги, которые рекомендовала Иса. Он даже не рассматривал вариант лечения своей склонности к селф-харму, когда она умоляла его об этом. Иногда по ночам она смотрела в потолок и удивлялась, как вообще оказалась здесь. Ведь Иса высмеивала женщин, которые отказывались от всего ради мужчин. А теперь стала одной из них. От слишком глубоких размышлений об этом у неё тревогой скручивало живот. Райан не был похож на тех ужасных мужчин, рассуждала она, — он принадлежал ей. И Райан всегда был добр к Исе. Не следовало ей так в нём сомневаться. Во время его поэтических чтений Иса покладисто сидела в сторонке, пока Райан стоял перед толпою студентов-искусствоведов. Она не очень хорошо знала его друзей; смутное чувство ревности поднималось внутри, когда она видела их взоры, устремлённые на него. Райан был в восторге от нового веб-комикса, который порекомендовал ему друг из колледжа — это было через четыре месяца после того, как он пообещал Исе прочитать «Основы труда» Анджелы Гарбес. Но это был его шанс блеснуть, поэтому она промолчала. В последние дни она почти ничего не произносила вслух. — Приветствую, — проговорил он, выходя на сцену. — Меня зовут Райан Уитман. Я учусь по программе бакалавриата в области письма в Школе Чикагского института искусств, и это моё стихотворение «Выхода нет».     У меня чудовищный позвоночник Обтёсанный до гладкости Хищник с отрезанными зубами Пародия на утешение, для которого я был создан      Я разбил костяшки пальцев, когда мыл тебе волосы На твоём темени всё ещё кровь  Моим рукам никогда не стать достаточно нежными       Как вырваться из нарратива, предначертанного судьбой? Где найти от него лекарство?   Утро выжимает из меня желание, будто тряпку в душе Я жажду и жажду и жажду и жажду  Я хочу задохнуться самой жизнью     Ты уложила меня на свои простыни И прошептала, что нарисуешь меня Я выскреб глаз из твоей орбиты и раздавил у себя во рту  Я хочу увидеть нечто большее чем собственное уродство   Из озера достали утонувшую девушку из моего университета Её парня так и не нашли  Никто не говорил, что взрослая жизнь будет такой одинокой    На завтрак я жую бомбы и на ужин я ем шплинты от гранат Они напоминают мне мамину готовку Думаю, они гноят мои дёсны   Иногда я тебя боюсь  Ты заставляешь меня надеяться, что тёплое тело — не временный отпуск   Должно быть нечто большее, чем ложь, которую я говорю себе, верно? Я хочу стать поэтом, когда вырасту     Зрители зааплодировали. Райан поклонился, широко улыбаясь, и спустился со сцены. Один из его профессоров подошёл поздравить его. В животе медленно нарастало тягостное предчувствие. Это были строки Исы. Это были её слова. Это были её переживания, выплеснутые чужими устами, совершенно оторванные от всего, что она в них вложила. Иса старалась каждый день заботиться о Райане, а не наоборот. Как мог он настолько исказить её слова? Почему он украл её работу? Почему он предал её? Иса не плакала. Она не кричала. Она просто присоединилась к Райану на афтерпати. По дороге домой, в машине, она молчала. Райан продолжал болтать о веб-комиксе, о своих друзьях, о своём профессоре. Иса пыталась изобразить интерес, время от времени издавая «мм» или «правда?» Ничто не могло заглушить тошнотворное ощущение внутри неё. — Ладно, — вдруг сказал он, — мы будем разговаривать или так и будем сидеть молча? Иса моргнула, возвращаясь к реальности. — Извини, — пробормотала она, потирая лоб, — просто в последнее очень нервничаю. — Тебе вообще небезразлична моя поэзия? — спросил Райан. Она вздохнула. — Конечно небезразлична, твоя поэзия для меня — всё. Он издал низкий горловой звук. — Звучит так, будто ты лжёшь. Что-то начало умирать внутри неё. — Прости, — проворчала она, — просто я сейчас очень напряжена. Я знаю, это должен был быть твой знаменательный вечер, просто… кое-какие строчки у тебя очень похожи на мои, и… на самом деле, это глупо. Забудь. Прости. Я не должна была говорить это. Машина остановилась на красном свете. — Похожи на твои? — повторил Райан медленно. — Ты меня серьёзно обвиняешь в плагиате? Её охватила паника. — Дело не в этом, просто они показались мне знакомыми!.. — Ты уже несколько месяцев ничего не пишешь, что я мог у тебя сплагиатить? То, что у тебя не развивается карьера, не повод не порадоваться за меня. Ты уверена, что не подслушала, как я репетирую, и не списала у меня? На её глаза навернулись слёзы. — Я… это не то, что я… я не знаю! — заикаясь, защищалась она. — Прости, мне не следовало поднимать эту тему. Прости. Он выругался, снова набирая скорость. В воздухе кружились крупные снежинки. — Хоть раз в жизни подумай о чём-то за пределами своих чувств, чёрт возьми. Остаток ночи в машине царила тишина.  Как марш смерти пришла неделя итоговых экзаменов. Иса старалась вести себя так, будто мир не рушится. Ей нужно было сдать три реферата, два теста и один рассказ в сжатые сроки. Всё это время Райан не обращал на неё внимания. Она набросала тезисы, они добросовестно просканировала источники. Она писала до тех пор, пока не расплакалась, и даже тогда продолжала писать. В конце концов Иса смирилась с крахом. У неё просто не хватало сил. Казалось, что всё идёт наперекосяк: оценки были недостаточно высокими, отношения с людьми испортились, вся её поэзия казалась мусором. Иса не сумела помочь Райану в его худшие времена, а теперь не смогла поддержать его даже в лучшие. Всего через два дня, двадцатого декабря, наступил день её рождения. Тротуары покрылись льдом, и улицы превратились в слякоть из-за химической соли. К удивлению Исы, Райан пригласил её на свидание.  — Сегодня твой день рождения, — сказал он, — позволь угостить тебя раменом. Они зашли в Kizuki Ramen на углу улиц Оноре и Милуоки. Иса надела любимое комбинированное платье, Райан остался в обычном своём наряде. Тепло ресторана приятно контрастировало с уличным пронизывающим холодом. Только они вошли, послышались восклицания. «Сюрприз!» — закричали люди. «С днём рождения!» Что-то лопнуло, посыпались конфетти, заставляя Ису вздрогнуть. От количества лиц захотелось развернуться и уйти домой, но Райан готовил ей этот сюрприз, поэтому она осталась. Вместо обычных для ресторанов тихих лаунж-каверов пространство до краёв заполнил техно-поп; непрерывный поток фильмов Макото Синкая на большом экране телевизора сменился фанатской анимацией любимого веб-комикса Райана. Табличка с надписью «С днём рождения!» была прикреплена к барной стойке с помощью клейкой ленты; позже тем же вечером она упала прямо в чей-то рамен. Зал кишел друзьями с колледжа, некоторых из которых Иса узнала, некоторых — нет. Её провели в кабинку, увешанную их с Райаном фотографиями последних лет. Райан улыбнулся, сел напротив неё. — Прости, — тихо сказала Иса, прижимая голову к груди, чтобы не слышать пульсирующую музыку. Басы были такими громкими, что у неё дрожала спина. — Мне не стоило тогда это всё говорить. Я не хотела тебя обидеть. Обещаю, я исправлюсь. — Я прощаю тебя, — сказал он. — Ты не обязан меня прощать, — пробормотала она, прислонившись к стене. — Я обвинила тебя в чём-то действительно ужасном. — Всё в порядке, — заверил её Райан. — Совсем нет! Он застонал. — Боже мой, Иса, сегодня твой день рождения! — положил руку ей на плечо и слегка встряхнул. — Разве ты не можешь хоть немного повеселиться? Иса молча кивнула и предпочла заказать еду. Она выбрала оригинальное тонкоцу со свиной грудинкой и пониженным содержанием натрия. Райан взял мисо со специями и карааге. Иса схватила ложку бульона и осторожно подула на неё. На вкус всё должно было быть таким же, как и всегда, но было каким-то пресным. Вся эта вечеринка была для неё. Наверное, потребовалось много времени, чтобы забронировать столик, договориться с каждым гостем, собрать украшения, оплатить все блюда. Иса должна была быть хорошей девушкой и ценить это, особенно после длительной ссоры. Напротив их стола, прямо на коленях у другого парня, сидел парень. Девочка — одна из подруг Райана, Шеннон (?), — сделала, игриво умиляясь, несколько их снимков. Через пару минут она подбежала к Исе. — Привет, ты ведь именинница, верно? Можешь сфотографировать меня и моего парня? Иса нахмурилась, нерешительно принимая телефон. — Твоего парня? Шеннон кивнула: — Да, того, в клетчатой рубашке? — О, прости, — извинилась Иса, — я думала, он гей. Девушка рассмеялась. — О нет, Адам так себя ведёт с Мэтью. Я их раньше шипперила, до того, как мы начали встречаться, знаешь, хотя они натуралы, но я — фудзёси. Из противоположного конца комнаты раздался голос: — Ты своими руками потопила свой собственный чёртов корабль! — кричал неистово один из парней, Мэтью. — Подожди, — крикнула в ответ Шеннон, — чтобы это произошло, я порву с Адамом! Мэтью рассмеялся. — А что насчёт моей девушки? — Твоей девушки не существует, — парировала она. — А как же Алан? — поддразнил Адам. — Алан — его девушка! — воскликнула Шеннон. Иса изо всех сил держала себя в руках. Что, собственно, происходит? Она повернулась к Райану, пытаясь собрать слова воедино. — Они что, прикидываются, что не геи, чтобы влезть в поликулу? Райан покачал головою. — Нет, они все гетеро. Шеннон встречается с Адамом, Мэтью встречается с девушкой по имени Айви, но мы её никогда не видели. Айви училась в той же школе, что и Алан, поэтому мы все шутим, что он — тайная подружка Мэтью. И они просто любят притворяться, что целуются в шутку, а Шеннон от этого в полном восторге. — Понятно, — сказала Иса, хотя ей было совершено ничего не понятно, — а почему у вас в кругу друзей шутки про измену считаются нормой? — Ну, это же норма, если ты гей, но люди знают, что ты натурал. Немного позже собравшиеся принялись делать фотографии. Иса держалась с Райаном, когда в помещении разлился запах алкоголя. Он обнял её за талию, словно швартуя якорем, обещающе. Это была, решила она, неплохая ночь; она даже ни разу не заплакала. Райан простил её — и это было самое главное. Вернувшись домой, они выпили ещё. Вино согрело и дополнительно опьянило. Райан поцеловал её с давно забытой страстью. Она ответила на его поцелуй, вне себя от радости. Он был так добр к ней — она могла отплатить ему только десятикратно. Иса обняла его за плечи. Он шептал нежности в её ключицу, затем опускался всё ниже, ниже. Когда он вошел в неё, он сказал, что она выглядит прекрасно. И Иса заплакала. Боже, сколько времени прошло с тех пор, как кто-либо называл её красивой? Она была так далека от этого. Только под взглядом Райана она чувствовала себя цельной. — Что не так? — спросил он, прервавшись. — …почему ты не можешь называть меня красивой всё время? — прошептала она. — Почему только в постели? Молчание его было подобно надвигающейся буре. Иса вдруг почувствовала, что сказала нечто ужасное неправильное. — Ты серьёзно поднимаешь этот вопрос прямо сейчас? — спросил он. Она запнулась: — Я просто… прости, я не хотела тебя расстраивать, мне просто интересно… — Ты же знаешь, что мой язык любви — поступки, — сказал Райан. — Я знаю! — вырвалось у Исы. — Знаю, и мне жаль, я просто… это было мило. Мне понравилось. Но я бы предпочла остаться дома и провести романтический вечер с тобой. Это было не то, что стоило сказать в тот момент. — Я заплатил за твою вечеринку, — медленно произнёс он, — я заплатил за твой ужин. Я всё забронировал. Разве ты не понимаешь, скольких усилий это стоило? Она замялась, пытаясь спасти разговор. — Это было мило, действительно, очень мило, и я оценила это, так что спасибо, я просто… — её голос сорвался. Что она пыталась сказать? Чего она хотела? Лицо вспыхнуло, дыхание перескочило в судорожные всхлипывания. Это было глупо. Она была глупой. Ей не следовало ничего говорить. — Прости, — сказала Иса, — прости меня. Из его горла вырвался низкий звук. — Почему ты не можешь просто быть счастлива, Цири?! Иса замерла. — …Что? — Что бы я ни делал для тебя, — продолжил Райан, — этого всегда недостаточно. Я усердно учусь каждый день, я стараюсь не покончить с собой, я говорю тебе приятные вещи, но такие сучки, как ты, никогда, блять, не бывают довольны! — Я не Ацири! — закричала Иса. — Это я, твоя девушка! Мы даже, чёрт возьми, разной национальности! Мы даже внешне не похожи… И тут чужие руки обхватили её горло и сдавили дыхательные пути. Иса поперхнулась, перед глазами всё поплыло, она бесполезно, не попадая, вцеплялась в шею. Страх скрутил её изнутри. В фильмах потеря сознания занимала несколько минут; в реальной жизни это происходило почти сразу же, как только мозг переставал снабжаться кислородом. Иса отбивалась изо всех своих сил, хватая ртом воздух. Ей ничего не оставалось, кроме как бороться с собственной биологией. Она попыталась выцепить ближайший предмет — бутылку вина — и швырнула её. Стекло треснуло от удара; осколки тёмно-зелёного цвета взлетели в воздух, сверкая, словно звёзды, прежде чем рухнуть. На голове её возлюбленного открылась зияющая рана, пропитавшая его светлые волосы запахом крови. Простыни окрасились красным. Струи вина закапали на пол. Её руки ослабли. Затем мир погрузился в небытие. Райан Уитман погиб от одного-единственного удара. Это не было зрелищно. Правосудие не снизошло на него с небес; он так и не почувствовал вины ни за одни свои действия. Он просто вскрикнул, когда винная бутылка разбилась о его кожу, и в ужасе смотрел, как кровь пятнает его поле зрения. Затем он обмяк, бездыханный, с телом, ещё тёплым от секса. Иса пришла в себя с кашлем, прижимала руки к горлу, она ощущала острую боль в шее. В ушах звенел пронзительный писк. Всё болело. Дышать было больно. Казалось, что голова её набита ватой. Она ощупала всё вокруг в поисках какой-нибудь поверхности, чего-нибудь твёрдого, за что могла бы зацепиться. Что-то врезалось в её большой палец — Иса ахнула, отдёргивая руку. Там была кровь.  Снаружи доносился смех пьяных мужчин с Милуоки-авеню. Часы показывали 2:12 ночи. Тело внезапно налилось свинцом. Дрожа, Иса прижала колени к груди. О Боже. Почему Райан не просыпается? Он же… он только что говорил, сколько усилий приложил, чтобы организовать эту вечеринку для неё. Она могла бы быть благодарной по меньшей мере. Он уставал от неё, она это чувствовала, она слишком много плакала, она слишком много просила, она была слишком жалкой — она… она… она плакала. О боже, она погубила любовь всей своей жизни. Она была убийцей. Её тело выбросят на улицу и подожгут, и все будут пинать его и смеяться. Райан исчез. Райан был мёртв, и это была её вина, и теперь она плакала, и она была убийцей.  Иса в оцепенении потянулась к телефону и набрала 911. Потребовалось несколько нажатий, чтобы сенсор откликнулся. Кровь мешалась на экране, — он всё переключался в режим камеры, в другую вкладку, в другое окно. Телефон не распознавал её руку как тело, как личность, как человеческое существо.  Может быть, после всего этого она и не была человеком. В конце концов, её голос смог восстановиться. — Прости меня… — хрипло всхлипнула она. — Мне очень, очень жаль. Смерть автора относится к литературной практике отделять текст от намерений автора. Мнение автора имеет значение не более, чем мнение читателя. Как только автора нет, претендовать на «расшифровку» текста становится почти бессмысленно. Указать автора текста — значит навесить на него ограничитель, наделить окончательным смыслом, закрыть писание. Иса Абадиано убила любовь все своей жизни в свой девятнадцатый день рождения, а вскоре после этого покончила с собой. Что это всё значит, она не сможет вам объяснить. Поезда не перестали ходить. Тротуары оставались непосоленными. Мир не остановился из-за этой трагедии.  Но, пожалуйста, знайте: в этой истории всё ещё остаётся частичка Исы Абадиано. Каждый раз, когда вы читаете её, она воскресает на краткий миг. Помните её имя. Помните женщин, которых мы подвели. Помните, что она старалась изо всех сил.