Как полюбить тень?

В конечном счёте на Глассгарф Эграсса снова удрал втихую. И снова ночью. Да, он знал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать. Эграсса не мог отделаться от чувства дежавю, когда Мирра летела над туманом, укрывающим воду, а взгляду то и дело открывалось ясное звёздное небо. Казалось, вот-вот рядом откуда-то появится чёрный силуэт второго дракона: вынырнет снизу из тумана, спикирует сверху, обгонит и займёт своё обычное лидирующее место. И пусть даже здесь их было только двое — человек и дракон, — ветер бил в лицо, звёзды освещали путь, а волны тумана одна за другой оставались позади. Что ещё нужно человеку, чтобы чувствовать себя, если уж не счастливым, то как минимум свободным? Эграссель с наслаждением потянулся, ложась практически полностью на шею своей драконицы. Он уже хорошо видел впереди тёмную громаду Глассгарфв, но страха в душе уже почти не было. Скорее уж, терпкое предвкушение разлилось отголосками сладости на языке. Мирра дважды сильно взмахнула крыльями и начала подниматься. Где-то внизу мелькали скалы, а за ними — густой лес. Приглядевшись, Эграсса заметил просторную поляну и, натянув поводья, направил Мирру к этому лужку. Как он и ожидал, здесь оказалось много цветов. Часть из них закрылась на ночь и теперь выглядела плотно сомкнутыми бутонами. Но бо́льшая часть оставалась стоять, распустив свои яркие соцветия. Эграссель протянул руку к одному из цветков — наперстянке пурпурной — но быстро отдёрнул. Этот цветок говорил о тайнах и неискренности, совсем не то, что ему нужно! Пусть даже Эграсса больше интересовался лекарственными свойствами растений, чем их языком, его он тоже знал. И он не позволит себе ничего, что могло бы оскорбить Лололошку! Не сейчас, когда сам Эграсса только-только принял в себе эти чувства и отчаянно нуждается в тепле чужих рук. Выбор пал на васильки: холостяцкая пуговица, как его ещё звали. Фраза «Не смею озвучить свои чувства», что несли в себе лазурные лепестки, была ему в эту минуту невероятно близка. На глаза попались светло-пурпурные цветы, раскинувшиеся под большим деревом, где явно царила вечная полутень. Вопреки истинному цвету, дрёма красная. Символ удачи. — Уж чего-чего, а удачи мне не помешает! — буркнул Эграсса себе под нос. Можно было подарить простой букет, но это было слишком... Обыденно? Скучно? Просто? Не важно, каким словом это не назовёшь, это было слишком отлично от образа Лололошки, которому предназначались цветы. Руки сами начали переплетать стебли сорванных цветов. Венок-корзинка, в котором лепестки плотно прижимались друг к другу. Эграсса с детства знал это плетение. Да, тоже довольно банальное, но лучше, чем просто букет. Если бы хоть примерно знать, что Лололошка любит! Эграссель прикрыл глаза, стараясь воскресить в памяти даже мелочи, которые успел заметить за две недели почти совместной жизни. И... Ничего. Ни одной подсказки. Лололошка любил полёт. Но какой всадник не любит? А больше ничего он так о себе и не рассказал. Не показал ни малейшим движением. В нём была натренированность. Было умение готовить. Были знания о медицине. И не единого знака, что хоть чем-то из этого занимался от желания, а не по нужде. — Как же с тобой сложно, Лололошка... — только и смог произнести Эграсса, глядя на венок. Рядом обеспокоенно заурчала Мирра. Всё будет хорошо. Должно быть. Эграссель встал. В конце концов, ночь конечна, а солнечный свет сотрёт его и без того небольшую решимость. Венок готов, а значит, можно идти. Да, он решил, что проще дойти, чем долететь. На острове он уже вполне неплохо ориентировался, а встречный ветер в полёте обратил бы в никто все его старания над венком. Эграсса очень старался не мять венок, что удавалось ему с трудом. Тяжело было одновременно следить и за дорогой, и за собственными руками. Отвратительная привычка, особенно когда в руках ничего не было и доставалось его собственной коже. Деревья перед ним, казалось, изгибались, оплетая одной гигантской клеткой. Кусты шевелились, за каждым чудилось движение. Мокрая трава неприятно липла к ногам. Головой Эграссель понимал, что сам же себя и накручивает, но сердце в груди билось из стороны в сторону куском мокрой глины. С каждым шагом желание повернуть назад и улететь домой нарастало. Но он добрался. Перед ним раскинулась знакомая поляна: крыша-холмик с торчащей оттуда печной трубой, то же тёмное местечко, где обычно спит Джодах. А где сами хозяева? Эграссель медленно прошёлся по краю поляны. Трава кое-где примята, но непонятно, чьими ногами или лапами это было сделано. Не менее двадцати минут он слонялся по полянке, прежде чем сверху послышался рёв фурии. Эграсса невольно шарахнулся и, запутавшись с собственных ногах, упал за землю, довольно сильно ударившись боком. Сперва он даже не понял, откуда идёт звук. Гулкий и вибрирующий, как будто идущий со всех сторон. Единственной подсказкой стали приближающиеся сверху две светящиеся точки — драконьи глаза. Где-то в стороне негромко заскулила Мирра. Чёрный дракон опустился прямо перед Эграссой. Его всадник сидел в седле с королевской осанкой и в полном обмундировании. Снова и снова в голову лезли мысли о его неземном происхождении. Повинуясь едва заметному движению рук своего всадника, Джодах склонил голову к самой земле. Его всадник практически лёг на его шее и потянул руку. Не сразу Эграссель осознал, чего от него хотят. Потом рискнул ухватиться за протянутую руку и опереться на неё, чтобы встать. Знакомая тёплая ткань перчатки обернулась вокруг его ладони. Встать, пусть даже с помощью сильного мужчины, было тяжело. Ноги предательски подкашивались, органы в животе, по ощущениям, свернулись в тугой комок и прилипли к внутренней стороне спины. Эграсса не в первый раз стоял рядом с Джодахом, но, кажется, впервые осознал реальные размеры ящера. Холка чёрного дракона — то есть место, где располагалось седло — была примерно на одном уровне с плечом Эграсселя (если выпрямиться и принять правильную осанку). Для сравнения, холка Мирры едва достигала его груди. Всё таки рост в метр девяносто шесть — это не шутки! Но на фоне этого дракона Эграсса казался совсем маленьким! Однако ещё более величественно смотрелся всадник. Фиолетовый узор в темноте сливался, но при движении завораживал и, правды ради, мешал сосредоточит взгляд. Эграссель не видел, но угадывал прямую спину и вздёрнутую голову. Всадник снял маску и капюшон. Теперь на драконе снова был Лололошка. Уставший, но улыбающийся. Растрёпанный, но не отталкивающе-неряшливый. Человеческий — да, всё же больше человеческий, чем божественный, — но величественный. И такой живой! Лололошка удивительно легко соскочил с дракона, хотя, приглядевшись, Эграсса заметил, что ногу тот всё же бережёт. Приятно, что его старания не пустили коту под хвост. — Я не ждал тебя так скоро, Эграссель. — Я сам от себя этого не ждал, — по щекам пробежал предательский румянец, из-за которого Эграсса был вынужден опустить голову и неразборчиво бурчать. Крепкая рука легла на плечо и чуть сжала. Эграссель не мог сейчас спрятать взгляд — лицо Лололошки было совсем рядом. — Пойдём. Я тебя хоть чаем напою. Эграсса только и смог ему кивнуть. Уши грозились вспыхнуть ярче любого костра. Это было... Неприятно. Нет, без шуток, уши зудели и горели совсем не метафорично. Было больно. Лололошка почти невидимой тенью направился к своему дому. Лишь его кожа — тонкая, просвечивающая, словно лист пергамента, — выделяла его. — Стой!.. — сейчас или никогда! Лололошка остановился, посмотрел на него и выгнул бровь: — Что? — Я... Собрал... И сделал это. Для тебя. — Эграсса протянул ему венок. Слегка помятый венок в слегка дрожащих руках. Лололошка смотрел на венок долго и пристально. В какой-то момент Эграсса окончательно уверился, что подарок мужчине не понравился. Сердце упало в буквальном смысле. Но Лололошка медленно опустился на одно колено и склонил голову: — Правом, данным мне твоим выбором, я принимаю этот дар и привилегии, к нему прилагающиеся. И сим прошу тебя короновать меня. Эграссель сглотнул. В горле першило, по телу прокатилась слабость. Лололошка. Перед ним. На коленях! Блять! — Да... — только и смог выдохнуть парень. Руки, сжимающие и почти уничтожающие венок, опустились и водрузили цветочное плетение на кучерявую голову. — Прекрасный венок, Эграсса. — Лололошка встал. Пальцы его, крепкие, с мозолями и огрубелой кожи, прошлись по щеке парня. — Подожди немного. Он рос где-то рядом. Прежде чем Эграссель успел спросить (хотя бы потому что для этого нужно было восстановить дыхание, а в его лёгкие воздух входил с натужным скрипом), Лололошка, снова чуть прихрамывая на левую ногу, обошёл по дуге холм-крышу своего дома. Несколько минут слышалось его громкое, нарочито-напряжённое дыхание. После он снова появился, держа ладони сложенными лодочкой и продолжая греть что-то в них своим дыханием. Эграсса видел, как его губы практически касаются чего-то в ладонях... Хотя нет, даже не практически... — Открылся. — Лололошка самодовольно ухмыльнулся, демонстрируя полуоткрытый цветок мака-самосейки. Обычно эти цветы в такую тьму десятый сон видели. — Замри ненадолго, пожалуйста. Эграссель замер, вытянувшись по стойке смирно. Одна прядь его волос мигом оказалась натянута сильными мужскими руками. Ловкими движениями Лололошка заплёл ему тонкую косичку и оставил в ней цветок мака. Мак... Почему именно мак?! Страсть, забвение, смерть. Нет, Лололошка определённо не знал языка цветов, иначе не заплёл бы ему в волосы растение с таким противоречивым, жутковатым смыслом. — А теперь идём. Ты весь дрожишь. — Лололошка взял его за руку и потянул. Эграсса не сопротивлялся. Он быстро оказались в знакомом юноше помещении. Всё осталось тем же. Кровать у стены, ветхий столик и огонь в очаге, как единственный источник света. На этом очаге Лололошка начал кипятить воду в неведомо откуда взятом керамическом чайнике. — А где Персик? — уточнил Эграссель. Он тихо скучал по этому хаотичному, но безумно ласковому зверю. — Гуляет, охотится. Он же взрослый мальчик, я не могу его всё время кормить. — при упоминании волка на лице Лололошки мелькнула почти родительская нежность. Эграсса кивнул. На языке вертелся ещё один вопрос. Мужчина разлил чай по кружкам, добавил туда по веточке мяты и поставил их на стол. Эграсса принял свою порцию с благодарностью. Тепло. И вкусно. Лололошка смотрел на него в упор, не скрываясь. Задумчивая, озорная улыбка блуждала на его губах. Эграсса решился: — Ты не мог бы мне рассказать, кто такой Джон?