Как полюбить тень?

Так они и стояли, глядя друг на друга. Эграсса время от времени приоткрывал рот, желая что-то сказать, но мысли не шли в голову. Поэтому он только переминался с ноги на ногу и мял свои же пальцы. Спустя несколько мучительно-долгих минут Лололошка почти без хромоты дошёл до небольшого уступчика над морем, оказавшегося почти точно посередине между ними, сел и стянул свою маску вместе с капюшоном. Окинул Эграссу выразительным взглядом и похлопал раскрытой ладонью по земле рядом с собой. Пригласил, джентльмен какой! Ещё немного помявшись, Эграсса всё же подошёл и сел рядом с ним. Взгляд его устремился в море. Остров вновь окутала тишина. — Значит, Эграсса. — внезапно произнёс Лололошка. Названный вздрогнул от неожиданности. Миллион мыслей промелькнул в его голове, но он не мог выудить ни одной, что дала бы исчерпывающий ответ на вопрос, что же Лололошка имеет ввиду! Мужчина снисходительно улыбнулся: — Ты не говорил мне, как сокращается твоё имя. Зато твои друзья были достаточно голосистыми, чтобы я это услышал. — Всего-то... — вырвался у Эграссы облегчённый вздох. А он уже успел испугаться: мало ли, вдруг что-то натворил?! Ответом ему стал весёлый смех: — Что ж ты так меня боишься, дурашка? — рука в чёрной перчатке легла ему на плечо, — Разве я дал тебе повод? — Я не боюсь. — буркнул Эграсса. Технически, это было правдой. По его спине пробежалась дрожь, но не от страха — от прикосновения. И от голоса. От того, насколько близко был Лололошка. Это было похоже на страх, но... Что-то другое. Эграссель сцепил руки в замочек,чтобы унять дрожь, добравшуюся уже до пальцев, и вперился взглядом в накатывающие на берег тёмные волны. Ему было до ужаса неловко вот так сидеть с тем, кем он не далее как несколько минут назад так искренне, так чисто восхищался. Украдкой он скосил глаз и снова вгляделся в профиль Лололошки. В тусклом свете ночных светил его кожа тоже выглядела белоснежной. Волосы, напротив, казались куда темнее своего настоящего оттенка. Глаза же, в противовес, поблёскивали изнутри. Лололошка посмотрел на него одним глазом и улыбнулся. Что-то в груди Эграссы дрогнуло, но он не смог отвести взгляд. Радостная, детская, немного глупая улыбка разлилась на его лице. — Хочешь поговорить? — любой другой голос разрушил бы этот дивный, неземной момент, но голос Лололошки лишь добавил ему очарования. — Я... Не знаю, о чём. — честно признался Эграссель и опустил взор на руку на своём плече. В ту же секунду эта рука оторвалась от плеча и мягко, но цепко ухватила его за подбородок, вынудив снова поднять голову и посмотреть в лицо своему собеседнику. — Но ты хочешь? — уточнил Лололошка тем же бархатистым тоном, в котором так и хотелось раствориться без остатка. — Хочу, — выдохнул Эграссель едва слышно. Всё казалось ему каким-то волшебным мимолётным сном. Одно неверное движение — и всё пропадёт. Но это... Было реально! Лололошка снял свой плащ и расстелил за их спинами, после чего без малейших сомнений откинулся назад и улёгся. Эграссель робко последовал его примеру. Рука в чёрной перчатке оплела его собственную, чужие пальцы распрямили и вытянули указательный. Лололошка потянул, и их переплетённые руки поднялись так, что вытянутые пальцы обоих стали указывать в небо. — Смотри, — поделился Лололошка тоном старого сказочника, для которого нет ничего желаннее, чем поделиться своей историей, — вон там, севернее архипелага Солнце скоро практически перестанет уходить за горизонт по ночам. Это «белые ночи». Как полярные, только южнее и куда короче. Отсюда будет видно что-то, похожее на светлую дымку. Эграссель знал про белые ночи. Кажется, даже видел когда-то в раннем детстве, когда мама брала его с собой в свои редкие путешествия. Но Лололошка рассказывал таким спокойным, журчащим голосом и на лице его было разлито такое весёлое умиротворение, что Эграсса с радостью выслушал бы его, и если б речь зашла о чём-то безумно скучном, вроде расписания приливов и отливов, которое каждый ребёнок знает наизусть. Но Лололошка говорил о звёздах. О далёких, очаровательных звёздах, чей свет отражался в его бездонных глазах. — Видишь вон там большую "кастрюлю" с ручкой высоко над головой? — спросил он и дождался, пока Эграсса кивнёт, — Это самое известное созвездие — Большая Медведица. Сейчас, в начале лета, она как бы висит вверх ногами. Или, проще говоря, стоит на своей руке. Знакомые сведения на устах Лололошки обретали вес и необыкновенную окраску. — Теперь сделай «дырку бублика» в этом ковше, — внезапно выдал мужчина, — две крайние звезды чаши. Проводим линию через них вверх. — Он прочертил их переплетёнными руками вертикальную чёрточку, — Вот она: тусклая, но упрямая звездочка. Это Полярная. Никогда не движется с места, сутки напролёт висит точно над Северным полюсом. Мореплаватели: и викинги, и пираты, и обычные рыбаки — во все времена говорили ей «спасибо» каждую ночь. Их руки снова переместились. — Ну а вот — самое красивое сейчас. Видишь, изогнутая цепочка из трёх звёзд уходит на запад? Чуть пониже ковша? Это главный зубчик Северной Короны. Очень изящно, правда? Греки говорили, что это венец Ариадны, который бросил в небо бог вина Дионис, подарив своей возлюбленной бессмертие на небесном склоне. — Красивая легенда, — Эграсса на секунду прикрыл глаза, пытаясь представить себе эту пару из легенд. В его фантазиях Дионис и Ариадна обрели черты его родителей. — Согласен. А вообще, Северная Корона — отличный маячок. Так же, как Полярная звезда всегда указывает на север, Венец Ариадны — на запад. Этого Эграсса уже не помнил. — Теперь вот туда, на юго-восток. — и снова Лололошка ведёт его руку, указывает в небо. — Тут у нас яркая звездочка, даже сквозь утреннюю зарю пробивается. Эграссель с огромным удивлением отметил, что восход солнца уже начался, и восточный край неба остался почти без звёзд. — Это не звезда. Это Юпитер. — продолжал вещать собеседник, — Настоящая громадина. Если бы его поставить на место нашей Луны, он закрыл бы полнеба. Сейчас он прощается с нами до следующей ночи — через час рассвет сотрёт и его. Забыв о звёздах, Эграссель снова перевёл взгляд на Лололошку и потерялся взглядом в его пышных кудрях, ниспадающих на лицо и на землю. — Самое ценное в ночи — поймать момент, когда звёзды встречаются с солнцем. Видишь, как на востоке небо наливается розовым, хотя в зените всё ещё чернота? Этот переход — самое чарующее, что можно увидеть, если не спать. Мы ведь сейчас видим не просто точки света. Мы видим прошлое. Свет от ручки ковша шёл к нам примерно восемьдесят лет, а от вон той тусклой точки возле Полярной — больше трёхсот. В момент рассвета время сжимается. Когда взойдёт Солнце, мы останемся в настоящем. Но эти полтора часа… они для путешествий. Во времени. В пространстве. В себе. Лололошка повернулся к нему. Их взгляды пересеклись, и Эграсса не смог спрятать глаза. Он чувствовал, как жар похлеще драконьего пламени разливается по щекам, как воздух застревает в груди плотным камнем, как удары сердца отдаются где-то в ушах. Во всём этом, без сомнений, был виноват Лололошка. Рука в перчатке легла на щёку Эграссы, и он смог лишь шумно вздохнуть. — Знаешь, где находятся самые яркие звёзды? — в голосе мужчины мелькнули заговорщически нотки, будто он собирался поделиться с ним весёлым секретом. — Голова Большого Пса и Пояс Ориона, — уверенно отозвался Эграсса. — О да, они яркие, — Лололошка сказал это с каким-то снисхождением, будто говорил о чём-то, заслужившим его внимание по чистой случайности. У Эграссы неприятно кольнуло в груди при мысли, что и о нём Лололошка, вероятно, однажды выскажется таким тоном, — но их свет ничтожен по сравнению со звёздами, которые горят в глазах людей. — Тогда самые яркие звёзды — в твоих глазах, — вырвалось у Эграссы. Он правда так думал. Он смотрел в эти глаза и не мог оторваться. В них было что-то, удерживающее его пуще любой цепи. Это было во всём Лололошке, но в глазах особенно. — Забавно. Я хотел сказать, что в твоих. Мужчина сел и притянул его к себе. Голова Эграссы оказал на плече Лололошки, а руки обвились вокруг груди. Он чувствовал крепкую грудь и сильные мышцы под белой кофтой мужчины. Он каждой клеточкой своего существа ощущал, насколько Лололошка сильнее его и насколько готов этой силой пользоваться Эграссе во благо. — Звёзды гаснут. — помолчав, сообщил Лололошка. Было что-то глубоко философское в этой фразе. В ней скопилась усталость целой жизни. Та, которая не проглядывались в нём с той ночи, когда он начал засыпать сразу после шва. — Утро. На следующую ночь они снова будут на небосклоне. — заметил зачем-то Эграсса и без того очевидную вещь. Но ему было так тепло, хорошо и спокойно в объятиях Лололошки, что он готов был позволить языку говорить без участия мозга. — Да. И на следующую тоже. — согласился Лололошка несколько отрешённо, — Но через много-много ночей они погаснут совсем. К счастью, мы этого уже не увидим. — К счастью?.. — Не хочу видеть, как умирают звёзды. Тишина окутала их вновь. Эграссель задумался о том, что если уж непоколебимые небесные светила однажды сгорят окончательно, то ему — лишь человеку, песчинке в неумолимо течении времени — точно не стоит тратить время жизни в пустую. Почему-то эта мысль перетекла в «Я хочу остаться здесь навсегда. Обниматься с Лололошкой и смотреть на небо. Это единственно-правильная трата моей жизни». — Когда звёзды сгорят окончательно, — внезапно вновь заговорил его собеседник, — они разлетятся на мириады крохотных частичек. Эти частички будут двигаться и со временем образуют что-то новое. Всё, что нас окружает когда-то было лишь звёздной пылью. Это... Забавно. Когда-то были только звёзды. Они умерли, сгорели, но их крохотные частички снова объединились и стали... Нами. Когда-нибудь мы тоже умрём, наши тела снова распадутся на частицы. Те снова будут танцевать и, наверно, когда-нибудь вновь станут звёздами. Звёзды сгорают, камни стираются в пыль, люди умирают, а частицы, единые для всех, продолжают свой танец. Это... Самая красивая форма бессмертия, какую только можно пожелать. Голос его сорвался. Обеспокоенный Эграсса поднял голову с его плеча и увидел слёзы, двумя хрустальными каплями бегущие по лицу Лололошки и... Улыбку. Болезненную, но счастливую улыбку, окончательно сделавшую его облик неземным. — Почему ты плачешь? — едва слышно выдохнул Эграсса, вдруг осознав, что сам готов заплакать. — Я... Поминаю. Тех, кого уже нет со мной. Хочется верить, что однажды они будут освещать путь какому-нибудь такому же потерявшемуся человеку, как я. — Разве ты потерян? Нет, — Эграсса возразил сам себе, не дав Лололошке ответить, — ты просто ищешь. — Кто-то пытается сделать мне комплимент? — слёзы ещё не высохли на его лице, но губы растянулись в весёлой саркастичный ухмылке, вернув человека на место божества... Но Эграсса трепетно сохранит образ последнего в своей памяти, как знак оказанного ему высшего доверия, — У тебя всё ещё не получается. Возможно, однажды я научу тебя. — Сам справлюсь, — буркнул блондин, отворачиваясь и пытаясь скрыть алеющие щёки. Ответом был ему тёплый смешок, чем-то напомнивший Эграссе материнский голос. — Вообще-то я пришёл поблагодарить тебя за лечение. Осознал, что так этого и не сделал. — Тебе вообще ещё рано летать на драконе, — с внезапным даже для себя нажимом воскликнул Эграссель, — Шов только заживает, ты должен как можно меньше напрягать ногу! А ты!.. Ты!.. Шоу тут устроил! — Не понравилось? — Лололошка состроил невинные глазки. Умеет же он очень быстро менять свои маски. Но Эграссу больше не обманешь: он уже увидел, почувствовал настоящего Лололошку. — Понравилось. Но это не значит, что я за тебя не волнуюсь! — парень уже не обращал внимания, что кричит на своего собеседника. — И это отлично. Не дав Эграссе возмутиться по поводу его слов, Лололошка встал и протянул золотоволосому руку. Не став строить из себя не пойми что, парень ухватился и встал. Лололошка тепло ему улыбнулся, подобрал свой плащ,который пришлось тщательно отряхнуть, и непринуждённым шагом направился к своему дракону, тихо лежавшему на краю острова. — Я надеюсь, мы ещё свидимся, Эграсса. И это будет скоро. Но если ты захочешь сам выбрать время — милости прошу, моя дверь тебе всегда открыта. Эграссель молча смотрел, как Лололошка снова надевает своё обмундирование, подаёт едва заметный знак Джодаху, и оба они взмывают в утреннее, девственно-чистое голубое небо. Их чёрные силуэты были контрастно-хорошо видны. Но они удалялись, и это было... Нет, не больно. Иначе. Словно бы Лололошка вырвал кусок из Эграссы и унёс с собою, оставив громадную, кровоточащую дыру. И всё же это была лучшая ночь в жизни Эграссы.