Тихая гавань на краю света

Лили знала, что беременна, раньше, чем любое заклинание или тест. Она поняла это в среду утром, когда открыла холодильник в их маленькой лондонской квартире, увидела тыквенный сок — свой любимый, который пила каждое утро на протяжении трёх лет замужества, — и её желудок совершил кульбит. Она успела добежать до раковины. Джеймс, который только что вышел из душа с мокрыми волосами и полотенцем на поясе, замер в дверях кухни. — Ты в порядке? — спросил он, и голос его звучал так, будто она только что победила на дуэли самого Волан-де-Морта. — Да, — Лили вытерла губы тыльной стороной ладони. — Наверное, вчерашний ужин. Слишком много чеснока. Джеймс не поверил. Он знал Лили лучше, чем свои собственные очки. Он заметил, что она побледнела, когда он открыл банку с кильками в прошлую пятницу. Заметил, что она три дня подряд заказывала в кафе только картофельное пюре и яблочный сок, хотя раньше ненавидела и то, и другое. Заметил, что она стала чаще прикасаться к животу — рассеянно, будто проверяя, всё ли на месте. Но он молчал. Потому что знал: если Лили не говорит, значит, она ещё не готова. А торопить Лили Эванс было себе дороже. Лили действительно не была готова. Она сидела в ванной уже полчаса, держа в руках тест на беременность — маггловский, купленный в аптеке за углом (идти в Косой переулок было слишком рискованно: Волдеморт уже начал охоту, и каждый лишний выход на улицу мог стоить жизни). Две полоски. Яркие, чёткие, не оставляющие сомнений. Беременна. Она ждала этого момента? Да. Они с Джеймсом даже говорили о детях — шепотом, по ночам, когда война казалась далёкой и не такой страшной. Но сейчас, когда это случилось, Лили вдруг испугалась. Не того, что не справится. Не боли, не бессонных ночей. Она испугалась мира, в который придёт этот ребёнок. Мир, где Пожиратели смерти жгли дома маглорождённых. Где её бывшие однокурсники пропадали без вести. Где Орден Феникса собирался по ночам, а Джеймс возвращался с царапинами на лице и делал вид, что это кошка. Как можно рожать в такое время? Лили посмотрела на тест, на своё отражение в зеркале (бледное, испуганное, но с каким-то новым, едва заметным свечением вокруг глаз) и всхлипнула. — Эванс, — сказала она себе, как в детстве, когда боялась темноты. — Эванс, ты справишься. Ты всегда справлялась. Из кухни донёсся грохот — Джеймс, кажется, уронил сковородку. Потом его голос, приглушённый стеной: «Лил, яичница будет через пять минут! Если ты, конечно, захочешь яичницу. Если нет — скажи, я сделаю что угодно! Даже тост!» Лили улыбнулась. И вдруг поняла, что страх не ушёл, но стал меньше. Потому что она не одна. Потому что есть человек, который уронит сковородку, испортит яичницу, предложит тост — и будет смотреть на неё так, будто она центр вселенной. Она спрятала тест в карман халата и вышла на кухню. Джеймс стоял у плиты в пижамных штанах и футболке с надписью «Я люблю мою метлу» (подарок Сириуса на прошлое Рождество). Его волосы ещё не высохли после душа и торчали во все стороны, как одуванчик. Перед ним на сковородке дымилась яичница, имевшая отдалённое отношение к яйцам. — Я пересолил, — признался он, не оборачиваясь. — Но я добавил сыр. Ты любишь сыр. Кажется. — Джеймс. — И перец. Чёрный. Тоже любишь? — Джеймс, — Лили подошла ближе и выключила плиту. — Сядь. Он повернулся. В его глазах мелькнула тревога — та самая, которую он прятал за дурашливостью. — Ты меня бросаешь? — спросил он, пытаясь шутить, но голос дрожал. — Потому что я пересолил яичницу? Я обещаю исправиться. — Нет, — Лили взяла его за руки. — Я не бросаю тебя. Но у меня есть новость. И ты должен сначала сесть. Джеймс сел. Прямо на пол, посреди кухни, потому что стул был слишком далеко. Он смотрел на неё снизу вверх, и в этот момент Лили поняла, что никогда ещё не видела его таким уязвимым. Даже после битв. Даже после похорон. — Я беременна, — сказала она. Тишина. На кухне было слышно, как за окном чихает соседский кот. Джеймс открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты... — он сглотнул. — У нас будет... Лили, у нас будет ребёнок? — Да, — она улыбнулась, и слёзы — наконец-то хорошие слёзы — потекли по её щекам. — У нас будет ребёнок. Джеймс не закричал. Не засмеялся. Не бросился обниматься. Он просто сидел на полу и смотрел на неё, а потом его лицо начало меняться — медленно, будто кто-то убирал все маски одну за другой. Удивление. Страх. Радость. И наконец — чистое, ничем не замутнённое счастье. — Я стану папой, — прошептал он. — Боже, Лили. Я стану папой. Он вскочил, схватил её в охапку и закружил по кухне, чуть не задев головой люстру. Лили смеялась сквозь слёзы и била его по плечам, чтобы он не уронил её вместе с яичницей. — Ты меня укачаешь, — простонала она. — Меня и так тошнит от одного запаха сыра. Джеймс поставил её на пол, но не отпустил. Он опустился на колени (снова на пол, потому что Джеймс Поттер, казалось, забыл, что существуют стулья) и прижался щекой к её животу. Ещё плоскому. Ещё не изменившемуся. Но уже родному. — Привет, — сказал он тихо, обращаясь к животу. — Я твой папа. Я буду иногда ронять сковородки и постоянно пересаливать еду. Но я тебя буду очень любить. Обещаю. Лили запустила пальцы в его мокрые волосы. — Ты говоришь с эмбрионом, который меньше рисового зернышка. — И что? — Джеймс поднял на неё сияющие глаза. — Он должен знать. С самого начала. В этот момент яичница на сковородке окончательно подгорела, и в кухне запахло гарью. Джеймс чертыхнулся, подскочил, выключил конфорку и, не найдя лопатки, попытался выковырять яичницу вилкой. Та развалилась на три части. — Я куплю нам тостов, — объявил он. — В той маггловской кафешке, где подают с авокадо. И шампанское. Ты же можешь шампанское? — Беременным нельзя алкоголь, — рассмеялась Лили. — Тогда сок. Три сока. Или четыре. Мы отметим! Нам есть что отмечать. Он уже натягивал куртку прямо на пижаму, когда Лили остановила его. — Джеймс. Мы должны быть осторожны. Волдеморт. Пожиратели. Если кто-то узнает, что у нас будет ребёнок... Джеймс замер. Его лицо стало серьёзным — тем серьёзным лицом, которое появлялось только когда речь шла о защите близких. — Никто не узнает, — сказал он твёрдо. — Мы скажем только самым близким. Сириусу. Ремусу. Твоей сестре... если захочешь. Остальным — потом. Когда война кончится. — А если она не кончится? — тихо спросила Лили. Джеймс подошёл, взял её за руки и посмотрел прямо в глаза. — Тогда мы защитим его сами. Всеми магическими и немагическими способами. Я построю дом, которого никто не найдёт. Я научу его драться раньше, чем ходить. Я... — он запнулся. — Я сделаю всё, чтобы он жил. Лили кивнула. Ей всё ещё было страшно. Но рядом с Джеймсом страх казался меньше, а надежда — больше. — Пойдём, — сказала она, беря его за руку. — За тостами. И за соком. Сегодня мы празднуем. Они вышли из квартиры, даже не потушив свет. Соседка, миссис Финч, выглянула из своей двери и покачала головой — вечно эти Поттеры куда-то спешат. Но они не спешили. Они просто шли — по мокрому после дождя Лондону, мимо зажжённых фонарей и закрытых магазинов, — и Лили прижимала руку к животу, представляя, как внутри неё растёт маленькая жизнь. — Как думаешь, мальчик или девочка? — спросил Джеймс, когда они свернули на нужную улицу. — Мальчик, — ответила Лили без колебаний. — Я чувствую. И он будет таким же упрямым, как ты. — Тогда нам понадобится много тостов, — усмехнулся Джеймс. — И терпения. — Терпения нет в маггловских кафе, — рассмеялась Лили. — Придётся импровизировать. Она ещё не знала, что этого мальчика назовут Гарри. Что он унаследует её глаза и его вечно взлохмаченные волосы. Что он будет говорить «па-па» раньше, чем «ма-ма», потому что Джеймс проводил с ним каждую свободную минуту. Что через два года они спрячутся в коттедже в Тинмуте, спасаясь от того самого Волдеморта, которого так боялись сегодня. Но сейчас, в этот холодный осенний вечер, когда пахло дождём и жареным хлебом, будущее было прекрасным и неизвестным. А Лили и Джеймс шли вперёд, держась за руки, и улыбались. Потому что у них будет ребёнок. Их маленький Поттер. И никто — даже сама смерть — не мог украсть это счастье.