Тихая гавань на краю света

Тот, кто написал имя углём Близнецам исполнилось два месяца, когда Гарри впервые сказал «нет» с такой интонацией, что Джеймс поперхнулся тыквенным соком. — Сын, — сказал он, вытирая рубашку. — Ты сейчас был похож на Минерву МакГонагалл. — Не ругайся при детях, — рассеянно отозвалась Лили из соседней комнаты, где она кормила грудью Джинни (девочку назвали в честь бабушки Джеймса, рыжеволосой и огненной) и Фреда (в честь двоюродного деда, погибшего в первую войну — теперь они могли чтить его открыто). Джеймс вздохнул и поднял Гарри на руки. Коттедж в Тинмуте медленно, но верно превращался в филиал Норы — с той разницей, что здесь не было Артура, вечно возившегося с маггловскими пробками, и Молли, которая кормила бы их бесконечными пирогами. Не было никого, кроме них пятерых. Именно это угнетало Лили больше всего. Она никогда не жаловалась. Сделала вид, что не замечает, как Гарри однажды спросил, почему у него нет бабушек, которые вязали бы ему свитера. Просто сказала: «Они далеко, милый. Очень далеко». Но Джеймс видел, как она по ночам рассматривает старое фото — родителей и Туннию в саду, все ещё улыбающихся друг другу. С магическим миром они не контактировали. Сириус писал через раз в два месяца, используя заколдованных почтовых голубей — они были незаметнее сов. Слова были короткими: «Всё тихо. Волдеморт на континенте. Думает, вы во Франции. Не скучайте». Ни имён близнецов, ни пола — ничего, что могло бы стать уязвимостью. Ремус молчал. Они знали, что он подался в одиночество, винил себя за то, что не раскусил Питера раньше. А Петтигрю... о нём не говорили вовсе. Однажды ночью, когда близнецы наконец уснули, а Гарри видел десятый сон, Лили сказала: — Я хочу, чтобы дети знали своих родных. Джеймс лежал рядом, глядя в потолок. — У нас есть только мы, — ответил он с горечью, которой старался не показывать днём. — Мои родители умерли, когда мне было двадцать. Твои... — он запнулся, не решаясь закончить. — Я знаю, — Лили повернулась к нему. Её глаза в темноте блестели, но не от слёз. — Поэтому я хочу их создать. Джеймс не понял. Тогда она достала из тумбочки потрёпанную книгу по древней магии — ту самую, где нашла Obscurus Silentium. И открыла на странице, заложенной перьевой ручкой. «Ритуал Памяти и Плоти». — Это же... некромантия? — Джеймс сел, вглядываясь в текст. — Лили, это тёмная магия. Шестая степень. Если Волдеморт — — Если Волдеморт узнает, что мы воскрешаем умерших, он первым делом подумает о своих крестражах, — перебила Лили. Её голос звучал спокойно, даже слишком. — А мы не будем воскрешать. Мы просто... спросим у них кое-что. Один раз. На одну ночь. Ритуал требует огромной любви, жертвы и места силы. У нас есть последнее — этот дом стоит на древнем лей-линии. Жертва — капля крови каждого члена семьи. Пятерых. Даже близнецов. А любовь... Она посмотрела на спящих малышей. — Любви у нас через край. Джеймс молчал три минуты. Потом надел очки и сказал: — Рассказывай, что нужно делать. --- Ритуал назначили на ночь полнолуния — не ради ликантропии, которой никто из них не страдал, а ради того, чтобы спрятать всплеск магии среди естественного лунного прилива. В центре гостиной Лили начертила круг, используя уголь из камина, собственную кровь из безымянного пальца и растёртые лепестки белых роз, которые Джеймс вырастил в теплице специальным заклинанием. В четырёх точках круга лежали предметы: детская погремушка Гарри, прядь волос Фреда, крошечный башмачок Джинни и очки Джеймса — старые, ещё школьные, с трещиной на левой линзе, которые он хранил как память. В центре круга, на маленьком столике, стояла фотография. Единственная, которую Лили удалось спасти из дома родителей в день побега — бледно-голубая, с выцветшими краями: мистер и миссис Эванс, держащие за руки двух маленьких девочек в одинаковых платьях. Лили улыбается во все зубы. Петуния смотрит в камеру с вечно недовольным видом. — Ты уверена? — спросил Джеймс, держа на руках близнецов. Они не плакали. Смотрели на круг широкими глазами, словно видели то, что скрыто от взрослых. — Уверена, — сказала Лили. — Они заслужили увидеть внуков. Гарри сидел у её ног, держась за подол халата. Ему объяснили, что сейчас придут очень добрые люди, которых нужно поприветствовать. Никаких страшных монстров. Только бабушка и дедушка. Те, что на картинке. Лили взяла нож — простой, кухонный, маггловский, потому что волшебные палочки могли исказить чистоту жертвы. И надрезала подушечку большого пальца над каждым предметом, приговаривая: — Кровью Гарри, Джеймса и Лили. Кровью Фреда и Джинвиры. Двух миров скрепляю нити. Тени прошлого, явитесь. Не как призраки, не как боль. Придите те, кого любовь — пароль. Ничего не произошло целую минуту. Потом фотография на столике задрожала. Лица на ней зашевелились — Лили и Петуния замахали руками, а родители повернули головы. Воздух в кругу начал искриться, пахнуть сухим лугом и яблочным пирогом — запахами из детства Лили. А затем, прямо из центра круга, из ничего, соткались две фигуры. Не прозрачные, как привидения Хогвартса. Плотные, почти живые, с румянцем на щеках. Мистер Эванс — высокий, сутулый, с руками, перепачканными землёй (он работал садовником). И миссис Эванс — маленькая, круглолицая, с такими же, как у Лили, зелёными глазами. Они моргали, оглядываясь. — Лили? — голос миссис Эванс дрожал. — Детка... мы ведь... мы умерли, да? — Прошлым летом, — выдохнула Лили и бросилась к матери. Сквозь неё? Нет. Объятия сомкнулись. Плоть была тёплой и настоящей. На один лишь час, но настоящей. Мистер Эванс обнял их обеих, и его плечи затряслись. Он никогда не умел плакать молча. Джеймс стоял в стороне, комкая в кармане край мантии, и чувствовал себя лишним. А потом Гарри сделал то, что умеют только дети. Он подошёл к мужчине, которого никогда не видел, дёрнул за штанину и сказал: — Ты мой дедушка? Мама говорила, у тебя пахнут руки землёй. Как сад после дождя. Можно я тебя понюхаю? Мистер Эванс рассмеялся — громко, раскатисто, так, что задребезжали стёкла. Он опустился на колени и протянул внуку руки. — Нюхай, парень. Нюхай. У тебя мамин нос, я сразу вижу. Миссис Эванс уже кружилась вокруг Джеймса, осматривая его с ног до головы. — Так вот ты какой, Джеймс Поттер. Муж моей девочки. Я представляла тебя... ну, не таким. — Каким же? — Джеймс вдруг почувствовал себя шестнадцатилетним мальчишкой, который пришёл знакомиться с родителями подруги. — Лучше, — просто сказала она. — Ты лучше, чем я думала. У тебя глаза добрые. А это... — она увидела близнецов, которых Джеймс всё ещё держал на руках, и её голос прервался. — Это? — Фред и Джинни, — Лили подошла с сияющим лицом. — Им два месяца. А это Гарри, ему почти два. Все ваши внуки. — Все? — мистер Эванс поднял голову от Гарри и уставился на Лили. — А Петуния? У неё... Лили покачала головой. — Нет. Я не знаю, где она. После вашей смерти... мы поссорились окончательно. Она считает, что я виновата во всём. Что из-за магии вы и погибли. Она вышла замуж за маггла по фамилии Дурсль. И больше я о ней ничего не слышала. Миссис Эванс посмотрела на мужа. Тот вздохнул. — Упрямая, как осёл, — сказал он беззлобно. — Вся в меня. Но она придёт в себя. Дай ей время. — У нас нет времени, — вырвалось у Джеймса. И он осекся. Час пролетел как пять минут. Они сидели на полу в гостиной — взрослые на продавленных подушках, дети на коленях у тех, кого успели полюбить за один вечер. Мистер Эванс рассказывал Гарри, как сажать семена так, чтобы они взошли даже без магии, а миссис Эванс кормила близнецов из бутылочек, которые Лили предусмотрительно приготовила, и напевала песню на ирландском — ту самую, которой когда-то убаюкивала дочерей. Лили смотрела на эту картину и чувствовала, как затягивается рана, которую она носила в себе полгода. Не полностью. Но достаточно, чтобы стало легче дышать. За пять минут до конца мистер Эванс взял Джеймса за плечо и отвёл к окну. — Сынок, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Я не волшебник. Я ничего не смыслю в ваших войнах и тёмных лордах. Но я знаю одно: моя Лили никогда не ошибалась в людях. Она выбрала тебя. Значит, ты — хороший. Защити их. — Клянусь, — выдохнул Джеймс. — Я не про защиту, — мистер Эванс усмехнулся. — Это ты и так сделаешь. Я про радость. Не дай им забыть, за что стоит жить. Даже когда вокруг ад. Особенно тогда. И он обнял зятя так, как обнимают родного сына. А потом фигуры начали бледнеть. Миссис Эванс успела поцеловать каждого из внуков в лоб, прижаться щекой к щеке Лили и шепнуть на ухо что-то, от чего та расплакалась в три ручья. Мистер Эванс потрепал Гарри по волосам и сказал: — Передай тёте Петунье, если когда-нибудь её увидишь... что папа всё равно её любит. Даже такую вредную. И они исчезли, растворились в лунном свете, оставив после себя только запах яблочного пирога и землю на ковре, которую Джеймс потом будет вычищать до утра. В ту ночь Лили долго сидела на кухне, прижимая к груди пустой альбом для фотографий. — Они были настоящими, — сказала она. — Я чувствовала их. — Настоящими, — согласился Джеймс, обнимая её за плечи. — И они вернутся. Ты же помнишь, ритуал можно проводить раз в год в день их смерти. Лили подняла на него заплаканные глаза. — Ты разрешишь? — Лил, — Джеймс усмехнулся. — Я только что участвовал в тёмном ритуале шестой степени с двумя младенцами на руках. Думаешь, меня остановит ежегодное чаепитие с твоими родителями? Сверху, из детской, послышался плач Фреда, а следом — сонное бормотание Гарри, который очевидно пытался утешить брата по-своему. Лили и Джеймс переглянулись и одновременно рассмеялись — устало, но счастливо. — Знаешь, — сказал Джеймс, помогая ей подняться. — Мне кажется, мы создаём новый род Поттеров. Не тот, что из книг по истории. А тот, который выживает не потому, что сильный. А потому, что упрямый и любит. — Это ты про меня или про себя? — Про Гарри, — Джеймс чмокнул её в висок. — Он точно упрямее нас двоих. Они поднялись наверх, в тёплую, пахнущую молоком и детским шампунем тьму, и Лили, засыпая, всё ещё улыбалась. Потому что где-то там, между мирами, её мама сейчас наверняка вязала ругательства на Петунию, а папа проверял, хорошо ли растут нарциссы в её воспоминаниях. И впервые за долгое время в коттедже в Тинмуте было не просто безопасно. В нём было по-настоящему, безоговорочно, почти по-маггловски — дома.