Кукольная девочка

Я шла к заброшенной текстильной фабрике, крепче сжимая к себе свою любимую куклу. Сегодня она была одета так же, как и я: белое платье, белая шляпка, туфельки на небольшом каблучке. Я сшила этот наряд для неё прошлой ночью. Руки дрожали, но строчки получились идеальными. Как всегда. Сегодня, 25 июня 2022 года, всё закончится. Я уже представляла заголовки. «В Weaver’s Fall покончила с собой местная школьница». «Тихая девочка, которую никто не замечал». Может, тогда они поймут. Может, начнут жалеть. Может, наконец увидят меня — не как «странную», не как «ту, с куклами», а просто как девочку, которая хотела, чтобы её любили. Но они не любили. Никогда не любили. Пошёл дождь. Где-то сверкнула молния. Через несколько секунд — гром. Я всегда любила грозу. Мне казалось, что небо плачет за тех, кто уже разучился плакать. Сегодня небо плакало за меня. Я нашла вход на фабрику. Дверь была приоткрыта, будто меня ждали. Или будто здесь уже никто не запирал — потому что никому не было дела до этого места. Как и до меня. Третий этаж. Туда, где меня не найдут. Туда, где открывается вид на весь Weaver’s Fall. Я хотела увидеть город в последний раз. С высоты. Оттуда, где он выглядит маленьким и безопасным — а не тем чудовищем, которое сожрало меня заживо. Везде валялись осколки от окон. Стояли старые шкафы, стулья, какие-то ржавые станки. Фабрика молчала. Тысячи нитей, которые когда-то плели здесь, давно оборвались. Как и во мне. А потом я увидела её. Идеально ровную бетонную поверхность. То, что нужно. Я села. Положила куклу рядом. Взяла осколок стекла. И остановилась. На секунду — всего на одну секунду — я подумала: «А вдруг кто-то придёт? Вдруг кто-то знает? Вдруг он…» Джеймс. Его лицо вспыхнуло перед глазами. Тёплое, с хитрым взглядом и вечной улыбкой. Джеймс, который заслонял меня спиной, когда надо мной смеялись. Джеймс, который разбил нос Тайлеру Бруксу, когда тот назвал меня «кукольным уродцем». Джеймс, который шептал мне на ухо: «Не слушай их, Элиз. Ты лучше. Ты сильнее. Я рядом». А потом его отец узнал, что мы дружим. И Джеймса перевели в другую школу. И они переехали на другой конец города. Он не написал. Не позвонил. Я знала — не мог. Отец запретил. Но внутри всё равно болело. «Он бы не позволил мне этого сделать. Никогда», — подумала я. Но его нет. И не будет. «Прости, Джеми. Я правда пыталась. Ты не представляешь, как сильно я пыталась. Но у меня больше нет сил. А знаешь, что самое страшное? Я не злюсь на тебя. Ты единственный, на кого я не злюсь. Ты был моим лучиком света в этой тьме. Но даже свет гаснет, когда тьма становится слишком густой». Я представила его лицо. Его улыбку. Ту единственную улыбку в коридоре, когда я уронила книги, а он помог поднять. «Ты сказал мне тогда: «Держись». Я держалась. Три года. Но сегодня — всё». Я поднесла осколок к запястью. «Они ещё пожалеют, Джейми. О том, что делали со мной. С каждым днём. С каждым словом. Обещаю». Первый разрез. Острый, быстрый. Кровь потекла по бледной коже, капая на бетон. Второй. Третий. Я действовала с ювелирной точностью — как будто шила очередное платье для куклы. Только нитками была моя кровь. Боль была. Но не такая, как там. Не такая, как три дня назад, когда они… когда он… Я выкинула осколок. Взяла куклу. Прижала к груди. Кукла смотрела на меня своими голубыми глазами. У неё не было слёз. Только я умела плакать. Но сегодня слёзы кончились. В глазах начало темнеть. Где-то далеко — или близко? — послышался раскат грома. Дождь барабанил по крыше, как тысячи маленьких кулачков, стучащих в закрытую дверь. «Никто не придёт». Я закрыла глаза. «Никто никогда не приходил». И мир погрузился во тьму.

†††

Пять дней спустя Я почувствовала их раньше, чем увидела. Запах. Мой собственный запах — сладковатый, тяжёлый, чужой. Я стояла в углу комнаты и смотрела на себя. На то, что от меня осталось. Белое платье стало бурым. Шляпка съехала набок. Волосы слиплись от запёкшейся крови. Кукла всё ещё была в моих руках — мёртвых, холодных руках, которые когда-то шили такие красивые наряды. Дверь скрипнула. Сначала я услышала крик. Такой высокий, такой нечеловеческий, что мне стало почти смешно. Это была моя мама — Мира. Она упала на колени прямо на бетонный пол, не обращая внимания на осколки. — Элизабет! Нет! Детка, нет! Отец стоял в дверях. Эдди Херд, который всегда казался таким большим и сильным, сейчас был маленьким. Сжавшимся. Он не плакал. Он просто смотрел — и в его глазах было что-то хуже слёз. «Вы пришли», — подумала я. «Только сейчас». Я хотела подойти. Обнять маму. Сказать, что мне не больно. Но мои ноги не двигались. Я была здесь — и не здесь. Я видела их, слышала, но не могла коснуться. Мама подползла к моему телу. Она взяла меня за руку — ту, с разрезанными венами — и прижала к своей щеке, испачкав лицо моей кровью. — Кто это сделал, Элизабет? Кто? — Все, — ответила я беззвучно. — Все. Каждый. Даже те, кто молчал. Полицейские. Скорая. Врачи, которые только констатировали смерть — потому что помогать было уже некому. Моё тело унесли. Куклу забрали как улику. А я осталась стоять в углу пустой комнаты на третьем этаже. И поняла, что не могу уйти. Фабрика держала меня. Или моя собственная злость. Или слёзы, которые я не выплакала. Или обещание, которое я дала себе перед смертью: «Они ещё пожалеют». Я осталась. И ждала.

†††

Он пришёл через месяц. Я успела навестить их всех. Подруг, которые предали. Тайлера, который начал всё. Софию, которая смеялась громче всех. Я являлась им во снах. Я шептала их имена по ночам. Я забирала их сон, их покой, а потом — их жизни. Одну за другой. Моё лицо было последним, что они видели. Моя кукла — последней, что они держали в руках. К тому моменту, когда экзорцист переступил порог фабрики, в Weaver’s Fall уже знали: Элизабет Херд вернулась. И она не простила. Его звали отец Майкл. Он был старым, седым, с уставшими глазами человека, который видел слишком много. В руках он держал крест и старую книгу — потрёпанную, со следами воска на обложке. Я почувствовала его, как только он вошёл. Он нёс с собой что-то холодное и чистое — не как лёд, а как ветер над рекой. Мне стало неуютно. Впервые за месяц. — Элизабет, — сказал он спокойно. Не в ухо — прямо в душу. — Тебя здесь не должно быть. Я зашипела. Не ответила. Просто сжалась в углу, как зверёк, которого загнали в ловушку. Он начал читать. Слова были древними, тяжёлыми, они давили на меня, как бетонные плиты. Я попыталась убежать — но не могла. Каждое слово вбивало меня в этот мир глубже, но при этом… вырывало из него. — Отпусти, — шепнул он между фразами. – Отпусти их. Отпусти себя. — Они заслужили, — прошептала я в ответ. Впервые за месяц я заговорила — и мой голос был чужим, рваным, как старая ткань. — Может быть, — согласился он. — Но не тебе быть судьёй. Не тебе, Элизабет. Ты — не смерть. Ты — девочка, которая хотела шить платья. Помнишь? Я замерла. Платья. Куклы. Маленькие стежки. Нитки, которые я подбирала по цвету. Шляпка, которую я сшила себе сама — та самая, в которой меня нашли. Вспышка. На секунду я снова стала собой — той Элизабет, которая смеялась, показывая Джеймсу новую куклу. Которая мечтала стать модельером. Которая боялась темноты. А потом отец Майкл произнёс последние слова. Мир перевернулся. Бетонный пол стал мягким, как трава. Стены фабрики растаяли. Вместо запаха крови и ржавчины я почувствовала… покой. Я закрыла глаза — настоящие глаза духа — и почувствовала, как что-то тянет меня вверх. Не больно. Не страшно. Просто — домой. «А что, если они снова…», — успела подумать я. Но голос отца Майкла догнал меня уже на полпути: — Иди. Я наложу печать. Они не смогут тебя потревожить. Я поверила. И ушла.

†††

Спустя два года Печать продержалась ровно два года, три месяца и одиннадцать дней. До той ночи, когда десять подростков с горящими глазами и телефонами в руках вошли в заброшенную фабрику. Они не знали, кто она такая. Им было всё равно. Они пришли за контентом. Они произнесли её имя вслух. «Элизабет Херд. Висящая кукла. Приди. Покажись. Напугай нас». И она пришла. Потому что мертвые не забывают. А мстительные духи — тем более.