Останется только эхо

За тысячу лет многое стирается из памяти. Рери давно перестал помнить лица большинства людей, которых встречал на своём пути. Они растворились в серой дымке времени, оставив после себя лишь смутные очертания без имён и голосов. Он не помнил имён воинов, сражавшихся рядом с ним в бесчисленных битвах, не помнил разговоров, которые когда-то казались важными, не помнил обещаний, которые давал и не сдержал. Даже годы смешались в бесконечную череду событий, смертей и чужих голосов. Так что он уже не мог сказать с уверенностью, что случилось раньше, а что — позже. Но некоторые воспоминания не исчезали. Они оставались такими же яркими, как в тот день, будто время не властно над ними, будто они были вырезаны на чём-то более прочном, чем человеческая память. И одним из таких воспоминаний был вечер в Академии Заклинаний.

***

Толиндис сидела за столом у окна. Вечерний свет, пробивавшийся сквозь высокие витражи, падал на её плечи тёплыми золотистыми пятнами. Перед ней возвышалась привычная гора книг, свитков и исписанных листов. Казалось, она не расставалась с ними никогда, даже во сне. Большая часть записей касалась её исследований. Тех самых, о которых она говорила с таким жаром, что у Рери перехватывало дыхание. Некоторые она читала просто из любопытства, потому что не могла пройти мимо неизвестного. Рери часто шутил, что однажды она случайно прочитает весь архив Каэнри'ах от первой до последней страницы, и тогда им придётся строить новую библиотеку, чтобы ей было что изучать дальше. Она каждый раз отвечала, что это не такая уж плохая идея, и в её голосе звучала лёгкая, почти детская серьёзность, которая заставляла его улыбаться. В тот вечер всё выглядело совершенно обычным, что сейчас, спустя сотни лет, это воспоминание казалось почти жестоким в своей простоте. Тогда никто из них ещё не знал, что осталось совсем немного времени. Ни она, зарывшаяся в книги с головой, ни он, стоящий в дверях и наблюдающий за ней с тихой улыбкой, которую он редко показывал кому-либо ещё. — Ты снова пришёл без предупреждения, — сказала Толиндис, не отрывая взгляда от книги. Её палец скользил по строчкам, отмечая что-то, что она хотела запомнить. — А ты снова делаешь вид, что тебе это не нравится, — ответил Рери, прислоняясь плечом к дверному косяку. Она улыбнулась совсем чуть-чуть. Рери помнил эту улыбку лучше многих битв, лучше многих побед и поражений. Он запомнил её с той самой первой встречи, когда она подняла на него глаза и улыбнулась точно так же, будто узнала его раньше, чем он успел представиться. — Когда-нибудь тебя перестанут пускать в Академию, — сказала она, переворачивая страницу. — Меня уже пытались не пустить, — ответил он, и в голосе его прозвучала лёгкая мальчишеская гордость, которая появлялась всякий раз, когда он вспоминал этот случай. — И что случилось? — Меня всё равно пустили, — пожал он плечами. Толиндис покачала головой. В этом жесте было столько привычной тёплой усталости, что Рери почувствовал, как внутри что-то расслабляется. — Иногда мне кажется, что ты слишком уверен в себе, — сказала она. — Только иногда? — переспросил он с притворным удивлением. — Хорошо. Всегда. Рери рассмеялся. Громко, свободно, так, как смеялся только рядом с ней. Тогда ему нравилось, что здесь, в этой комнате, заваленной книгами, можно было забыть обо всём остальном: о дворце, о приказах, о короле, о работе, которую приходилось выполнять вдали от чужих глаз. Рядом с ней всё это будто переставало существовать, отодвигалось куда-то в тень, становилось неважным.

***

Он подошёл к столу и посмотрел на её записи. На аккуратные строчки, на диаграммы, нарисованные с такой тщательностью, что они походили на произведения искусства, на заметки на полях, сделанные её мелким, чуть наклонным почерком. Толиндис быстро захлопнула один из блокнотов. Он сразу это заметил. Её пальцы на мгновение замерли на обложке. В этом жесте, едва заметном, почти случайном, промелькнуло что-то, чего не было раньше. — Что там? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Ничего, — ответила она, и в её голосе послышалась та же лёгкость, но какая-то слишком нарочитая, слишком старательная. — Толиндис. — Ничего интересного, — повторила она и отвела взгляд всего на секунду, но это заставило Рери слегка нахмуриться. Сейчас, спустя столетия, он понимал, что именно тогда увидел ложь. Совсем маленькую, почти незаметную. Такую, которую можно было не заметить, если бы не знал человека достаточно хорошо. Но тогда он лишь улыбнулся, потому что сам делал то же самое каждый день — каждый раз, когда исчезал на недели, каждый раз, когда возвращался среди ночи, каждый раз, когда рассказывал очередную удобную полуправду о своих делах. Они оба скрывали что-то важное, и оба предпочитали не задавать лишних вопросов. Возможно, потому что боялись услышать ответы. Возможно, потому что знали: правда разрушит ту хрупкую уютную тишину, которую они выстроили между собой.

***

За окном медленно опускался вечер. Огни Каэнри'ах загорались один за другим. Сначала на нижних уровнях, потом выше, потом самые высокие башни, которые казались звёздами, упавшими на землю. Город жил своей жизнью. Где-то смеялись дети, где-то торговцы закрывали лавки, где-то в тавернах уже звенели кружки. Люди куда-то спешили, строили планы, влюблялись, ругались, мирились. Никто из них ещё не знал, что приближается конец. Даже те, кто стоял к нему ближе остальных, даже те, чьи имена потом войдут в легенды. Они не чувствовали той тени, что уже начала падать на их мир. — Знаешь, — неожиданно сказала Толиндис, закрывая книгу и откидываясь на спинку стула. — Иногда мне кажется, что мы слишком редко говорим друг другу правду. Рери посмотрел на неё. В её голосе не было обвинения — только усталость, которую она так тщательно скрывала последние месяцы, и какая-то странная, почти болезненная грусть. — Почему ты так решила? — спросил он тихо. Она пожала плечами. Жест вышел слишком небрежным и поспешным, будто она пыталась спрятать за ним что-то более важное. — Не знаю. Предчувствие, — сказала она. Это тоже была ложь. Теперь он понимал это так же ясно, как видел в тот вечер огни за окном. Она уже что-то подозревала. Уже догадывалась о том, что он скрывает от неё много месяцев. Так же, как и он начинал замечать странности вокруг неё — её исчезновения, её слишком тщательно подобранные слова, её взгляд, который иногда становился пустым и отсутствующим, будто она видела что-то, чего не видел он. Но ни один из них не был готов произнести это вслух. Ни один из них не хотел разрушать тот мир, который они построили. Тот хрупкий, почти иллюзорный мир, где можно было сидеть у окна, читать книги и делать вид, что завтра всё будет так же, как сегодня.

***

Некоторое время они просто сидели молча. Для Рери это никогда не было неловким. С Толиндис молчание ощущалось почти так же естественно, как разговор, как дыхание, как биение сердца. Он смотрел на её профиль на фоне тёмнеющего неба в окне, на то, как свет лампы играет в её волосах, и чувствовал странное, почти запретное спокойствие. Наконец он нарушил тишину. — После того как всё закончится, — начал он, и слова прозвучали слишком внезапно, даже для него самого. Она подняла голову. В её взгляде мелькнуло любопытство. — Что закончится? — Всё. Работа, бесконечные обязанности, все эти проблемы, которые мы так старательно откладываем на потом. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно пугающее. — Тогда ты всё-таки выйдешь за меня? — спросил он. Толиндис смотрела на него несколько долгих секунд. Казалось, так долго, что Рери уже начал сомневаться, услышала ли она его вопрос. Потом она тихо рассмеялась — не насмешливо, не игриво, а скорее печально, так смеются люди, которые знают, что ответить «да» сейчас нельзя, но и «нет» говорить не хочется. — Ты никогда не сдаёшься? — спросила она. — Нет, — ответил он без капли сомнения в голосе. — Даже спустя столько лет? — Особенно спустя столько лет. Она отвела взгляд к окну — к огням города, к небу над Каэнри'ах, к миру, который ещё казался вечным, ещё не знал о том, что готовится для него. — Может быть, — наконец сказала она и улыбнулась совсем немного той самой улыбкой, которую он запомнил на тысячу лет.

***

Сейчас, спустя столетия, Рери не мог вспомнить, о чём они говорили после этого. Память сохранила лишь отдельные обрывки: свет лампы, в котором тонули её лицо и руки, шелест страниц, когда она снова взялась за книгу, запах старой бумаги и воска, который всегда стоял в этой комнате, её тихий смех, когда он сказал что-то, что теперь уже стёрлось из его памяти. И улыбку — последнюю спокойную улыбку, которую он видел на её лице. Тогда ему казалось, что впереди ещё бесконечно много времени. Что все тайны можно раскрыть позже, что все признания могут подождать, что завтра обязательно наступит и никуда не денется. Они ошиблись оба. Каждый по-своему, каждый в той тихой, безмолвной уверенности, что у них есть ещё один день, ещё одна неделя, ещё один год. И, возможно, именно поэтому это воспоминание пережило сотни лет — потому что иногда самые страшные трагедии начинаются не с войны, не с предательства, не с катастрофы. А с двух людей, которые слишком долго откладывали правду на потом и слишком поздно поняли, что время их не ждёт.