Длинный путь вниз

Чем больше дней проходит, тем больше я начинаю думать, что эта история с парой - не более чем чушь собачья. Она плачет, я обнимаю ее. Она обливается кровью, я вытираю ее. Она падает, я подхватываю ее. Я бы все равно делал все это, это были поступки, которыми я был обязан ей, жесты, которые она заслужила, и желания, которые у меня уже были. Это ничего не значило, это был единственный логический вывод. Каким-то образом ей удалось свести на нет все инстинктивные побуждения и сделать их совершенно ненужными. В этом был смысл, которого никогда не было. В отношениях с Беллой никогда не было ничего нормального. Это было просто слово из четырех букв, которое не смогло описать всю сложность моих чувств. Это казалось бессмысленным, и я хочу знать, почему и как. Так что я тихо размышляю и размышляю на заднем плане, пока Белла, спотыкаясь, прокладывает свой путь в жизни вампира, почти такой же, как в бытность человеком. Ответ слетает с губ Беллы прямо мне на колени. Она говорит, что, возможно, это всегда должно было случиться, не осознавая всей значимости своих слов, и, возможно, она права. Может быть, это было то, чему всегда суждено было случиться и всегда было так, может быть, я был неправ, когда говорил ей, что связь невозможна с человеком. Она не смогла бы почувствовать это, и я бы знал, если бы ей это каким-то образом удалось, но я был способен это чувствовать, все это время. Может быть, несколько из этих тысяч нитей, связывающих меня с ней, были всегда. Все наоборот и перевернуто с ног на голову. Весь наш мир всегда был перевернут с ног на голову. *** Пришло время признаться, больше не было никакого уклонения. Я должен был позвонить им, рассказать им, что случилось, если они ещё не знали. Белла сбежала в безопасное место, в деревья и траву, и теперь, когда она там, а я всё ещё здесь, нет никакого смысла притворяться, что я не собираюсь им всё рассказать. Впервые в жизни мои пальцы дрожат, когда я нажимаю на кнопки. Мой обычно стратегически мыслящий мозг работает на пределе возможностей и в состоянии хаоса, пытаясь быстро составить предложения и фразы, которые точно объяснят этот бардак, не навлекая на меня гнев клана Калленов. Это последнее, чем я сейчас хочу заниматься. Раздается тихий щелчок, затем раздается звонок, и почему, черт возьми, я не кладу трубку? — Привет, Джаспер, — с легким раздражением раздается в динамике, и все, о чем я могу думать, это: Бля, бля, бля. — Карлайл, — отвечаю я вместо этого. — Чем я обязан этому удовольствию? Я уже начал думать, что мы больше никогда от тебя ничего не услышим. Оглядываясь назад, возможно, мне не стоило игнорировать все его звонки. Он знает, это уже очевидно, его тон и слова кричат ​​о неодобрении. Если он и не знает всего, то, по крайней мере, в курсе, что я забрал его дочь и спрятал ее. — Нам нужно поговорить о нескольких вещах. — Я склонен с тобой согласиться. Тишина. Никто из нас не хочет делать первый шаг. — Она жива? — наконец спрашивает Карлайл, начиная с вопроса, способного разрушить и без того слабеющую уверенность в себе. — В каком-то смысле, — небрежно отвечаю я, потому что, блять, я не собираюсь давать ему понять, что он уже вывел меня из себя. — Тебе нужно вернуть её домой, Джаспер. — Нет. — Почему ты думаешь, что это твоё решение? Похоже, я тоже вывел Карлайла из себя. — Я не думаю, что это моё решение. Я думаю, это решение Беллы. Она не просила пойти к тебе, и я не собираюсь её заставлять. — Она не знает, что для неё сейчас лучше, ей нужно быть со своей семьёй, чтобы справиться с этим. Если бы я не знал, что это невозможно, я бы поклялся, что чувствую его праведный гнев, исходящий из телефонной линии. В такие моменты я твердо убеждаюсь, что воспитание важнее наследственности, потому что именно отсюда Эдвард и унаследовал всю эту гадость. — Её семья? Ты правда думаешь, что она всё ещё считает тебя таковой? — язвительно спрашиваю я, и разговор так быстро катится под откос, что, думаю, ни один из нас не сможет за ним угнаться. — Ты бросил её. Ты бросил её из-за какой-то безумной идеи, что сможешь вернуть её на своих условиях, а не на её. Как ты можешь сейчас называть себя её семьёй? — Эдвард бы вернулся, это был лишь вопрос времени. Ты же знаешь это. Уверенность. — Может быть, но она не хочет быть с ним, — отвечаю я, и моя уверенность гораздо убедительнее, чем у Карлайла, потому что она основана на фактах, а не на домыслах. — Мы любим её, она должна быть с нами. Собственничество. — Она настолько выше тебя, что это даже не поддаётся пониманию, — выплевываю я. — Я просто хочу, чтобы моя дочь вернулась домой, Джаспер. Отчаяние. — Если она захочет, я сделаю так, чтобы это произошло, но она не спрашивала о тебе и даже не захотела находиться дома, пока я буду звонить. — Ты позволил ей бродить одной? Недоверие, ужас. Эта маленькая игра, которую я придумал, почти забавная. — Ты так низко обо мне думаешь? Неужели ты думаешь, что я позволил бы ей бегать одной, если бы была хоть малейшая вероятность, что она кого-нибудь убьёт? — Где вы? — Мы в безопасности, — твёрдо отвечаю я, потому что ни за что на свете я не скажу ему, где мы, только чтобы он прилетел сюда на своём белом коне и увёз её от меня. — Джаспер… — говорит Карлайл, его голос звучит почти как рычание, я никогда раньше такого от него не слышал. — Есть ещё кое-что. Глубокий вдох и выдох. Конечно, Белле пришлось уйти ради этого звонка, теперь я никак не могу заставить себя не признаться во всем. Я должен ему рассказать, он никогда не оставит нас в покое, если подумает, что я скрываю пару Эдварда. — Да? — Кое-что случилось… — и я теряю дар речи, потому что как, блять, можно сказать кому-то такое? — Что случилось, Джаспер? — спрашивает Карлайл мягче, добрее. — Она не пара Эдварда. — Откуда ты это взял? — спрашивает он, и по его тону я понимаю, что он боится моего ответа. — Потому что она моя пара. Снова воцаряется тишина, и я расхаживаю взад-вперед, потому что, что еще делать, пока ждешь, когда твой бывший лидер ковена переварит новость о том, что ты увел у его сына девушку? — Ты уверен? — Да. — Она тебя любит? — спрашивает он, и я выдыхаю. Он воспримет это очень плохо. — Я не знаю. — Что значит, ты не знаешь? Вот оно, негодование, которого я ждал. — Я больше не чувствую её, и я ничего ей об этом не рассказывал. — Ты должен ей рассказать, Джаспер! Гнев. — Нет, не должен. Я не хочу, чтобы она любила меня, потому что чувствует, что должна. — Если ты ей не расскажешь, я расскажу. Угроза. — Если она когда-нибудь снова решит с тобой заговорить. И я его поймал. Это шах и мат. Он знает, что ничего не может сделать. — Держи нас в курсе, — приказывает он, и я соглашаюсь, потому что знаю, что это единственное, чего он может от меня добиться, и я готова ему это дать. Еще один тихий щелчок, и все кончено, я остаюсь в унынии. Через час добровольного одиночного заключения тихий голос раздается в коридоре, и у меня болит в груди. Я не знаю, правильно ли я поступаю, не причиняю ли я больше вреда своим молчанием, но я должен дать ей этот выбор. Она заслуживает того, чтобы самой выбрать, кого она хочет любить. Когда я открываю дверь, она выглядит грустной, и война, бушующая на ее лице, говорит мне, что она хочет спросить, но не хочет знать. — Ты в порядке? — наконец спрашивает она, слегка наклонив голову. Я не могу ей лгать, не об этом, но и не обязан рассказывать ей все. — Да, это был просто сложный разговор, который нужно было провести. Я смотрю в окно, пока она размышляет о преуменьшении итогов года, но поворачиваюсь к ней, когда слышу, как она ходит по комнате. Она смотрит на книги, и по всему ее телу разлита тоска. — Выбери что нибудь одно. Она с энтузиазмом выбирает книгу, и я почти с таким же энтузиазмом беру ее с полки и усаживаюсь на пол. Я чувствую себя мошенником, когда заставляю ее прижаться спиной к моей груди и позволить мне обнять ее, но у меня добрые намерения. Она хочет этого, ей нужно что-то нормальное прямо сейчас, и я могу прогнать это нытье в своей голове, которое кричит, что это неправильно, потому что она не знает, что это значит для меня больше. Это пытка и блаженство, и я сосредотачиваюсь на том, чтобы листать страницы так, как ей нужно, чтобы не поддаться желанию прижаться ближе, притянуть к себе, прикоснуться... Я мог бы сказать ей, я мог бы быть эгоистом и ещё раз всё испортить, и мой рот открывается, чтобы произнести эти четыре чертовых буквы, но потом она вздыхает, ерзает, и всё остальное исчезает. Она довольна, может быть, даже счастлива, и я не испорчу ей это. В последнее время у неё так мало таких мирных моментов. Я подожду. Я буду ждать вечно, пока смогу перелистывать страницы.