Запах что свел меня с ума

Часть 7. Безумие по крови Драко отстранился. Это произошло так внезапно, что Гарри не успел среагировать. Одна секунда — и пальцы Малфоя всё ещё касались пряжки его ремня, дыхание обжигало через ткань, член ныл от предвкушения. А в следующую — Драко отпрянул, словно его ударило током, и откатился назад на пятках, оставляя между ними холодную пустоту. — Нет, — выдохнул Драко, и голос его дрожал. — Не так. Гарри смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша. Волосы Драко были растрёпаны — там, где Гарри сжимал их. Губы припухли. В глазах стояли слёзы. — Что значит «не так»? — прорычал Гарри. — Ты сам этого хотел. Ты пришёл ко мне. Ты сказал, что любишь. — Я хотел, чтобы ты выбрал меня, — Драко поднялся на ноги, отступая к двери. — А не чтобы ты брал меня силой от бессилия и ревности. Ты не сделал выбор, Поттер. Ты просто разозлился, что кто-то другой может получить то, что ты ещё не решил, хочешь ли. Гарри шагнул вперёд. — Я хочу. Я схожу по тебе с ума, разве ты не видишь? — Ты хочешь мой запах, — тихо сказал Драко, и слеза скатилась по его щеке. — Ты хочешь моё тело. Но ты не хочешь меня — наследника Малфоев, мужчину, который будет носить твоё кольцо и стоять рядом на публике. Ты хочешь тайного развлечения, Гарри. А я сто́ю большего. Он развернулся, коснулся дверной ручки. — Драко, — голос Гарри сорвался на хрип. — Не уходи. — Приходи, когда решишь, кто ты, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Не для вейлы. Не для постели. Для меня. Настоящего. Со скандалом, с проклятиями семьи, с выходом из шкафа, который уничтожит твою репутацию аристократа-традиционалиста. Вот тогда я твой. Дверь открылась — и закрылась. Тишина взорвалась в ушах Гарри глухим, пульсирующим звоном. Он стоял посреди пустого класса, с твёрдым членом, сжимающимся от холода в штанах, и смотрел на дверь, за которой исчез Драко. Единственный человек, чей запах имел значение. Единственный человек, который посмотрел ему в глаза и сказал «нет», когда Гарри предлагал себя — впервые в жизни предлагал не как аристократа, не как наследника, а как одержимого любовника. — НЕТ! — закричал Гарри, и в крике этом была вся его ярость, все три недели пытки, все ночи с рубашкой, все моменты, когда он мастурбировал под дверью, представляя Драко. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК ПОСТУПИТЬ СО МНОЙ! Он развернулся и с такой силой ударил кулаком по каменной стене, что костяшки хрустнули. Штукатурка треснула, посыпалась крошка. Боль вспыхнула в пальцах, но Гарри не обратил на неё внимания. Он ударил снова. И снова. Кровь размазалась по камню. — Ты будешь моим! — кричал Гарри в пустоту, и голос его срывался на рык. — Слышишь меня, Малфой?! МОИМ! Я не позволю тебе уйти к Маклаггену! Я не позволю тебе рожать его детей! Он замер, тяжело дыша, прижимая разбитую руку к груди. В голове пульсировала одна мысль, тёмная, липкая, собственническая: «Если ты не станешь моим — я убью тебя, Драко. Не позволю быть ничьим другим». Гарри закрыл глаза, и эта мысль не испугала его. Она показалась правильной. Логичной. Единственно возможной. Когда он открыл их снова, в зелёных глазах больше не было растерянности. Только холодная, опасная решимость. --- В ту же ночь Гарри сидел в спальне гриффиндорцев, за пологом кровати, и писал письмо. Рука дрожала, костяшки саднили — он наложил на них заживляющее, но боль осталась, глухая, ноющая. Пергамент был дорогой, с гербом Поттеров в углу. Гарри не использовал его для обычной переписки — только для семьи. «Отец. Мне нужен твой совет. Это касается брачного договора. Я знаю, что мы говорили о невестах из семей Гринграсс или Гринготтс, но… есть другой кандидат. Чистокровный. Из Священного Двадцати Восьми. Мужского пола». Он отправил сову в три часа ночи и не спал до утра. Ответ пришёл на следующее утро — быстрее, чем Гарри ожидал. Почерк отца был ровным, почти каллиграфическим, но в самом тоне Гарри почувствовал что-то новое. «Сын. Твой дед говорил мне, что Поттеры всегда были безумны в двух вещах: в битвах и в любви. Мы не выбираем, кого хотим. Мы выбираем, как далеко зайдём, чтобы получить желаемое. Твоя мать — Блэк — только усилила в тебе эту черту. Блэки известны своей одержимостью. Взгляни на Сириуса — он сбежал из дома ради дружбы. Взгляни на Беллатрису — она разрушила свою жизнь ради тёмного лорда. Наша кровь не терпит полумер. Если ты выбрал Малфоя — иди до конца. Поттеры не отступают. Поттеры забирают своё. Приезжай на Рождество, поговорим. Горжусь тобой. Отец» Гарри перечитал письмо три раза. Потом сжёг его в камине и улыбнулся — впервые за много недель. «Поттеры забирают своё». Он встал из-за стола, чувствуя, как внутри закипает новая, тёмная энергия. Это был не запах. Не вейла. Это было что-то более древнее — собственничество, выкованное в крови древних родов, усиленное безумием Блэков, подкреплённое одержимостью, которую никто не учил контролировать. Гарри изменился. Он сам не заметил, как это произошло. Но на следующий день Рон спросил, почему он так странно смотрит на Драко в Большом зале. — Словно ты хочешь съесть его, — сказал Рон, и в его голосе послышалось беспокойство. Гарри не ответил. Потому что Рон был прав. Он начал шпионить. Это вышло неосознанно — или, может быть, абсолютно осознанно, просто Гарри не хотел себе в этом признаваться. Он узнал расписание Драко наизусть. Знал, в какие туалеты тот заходит (второй этаж, дамский, превращённый в мужской после ремонта), где обедает, если не в Большом зале (западная башня, ниша под лестницей), и даже марку аромомасла, которое Драко добавлял в ванну (мандариновое, разумеется). Он следил за каждым его движением. В понедельник Драко разговаривал с Панси Паркинсон в библиотеке — Гарри сидел за соседним стеллажом и запоминал каждое слово. Драко смеялся над шуткой Панси. Гарри почувствовал укол ревности и записал в блокнот: «смех Драко — высокий, похож на звон колокольчиков, слышал дважды». Во вторник Кормак снова подошёл к Драко после зельеварения. Гарри проследил, куда Маклагген кладёт руку (поясница), сколько времени длится прикосновение (семь секунд) и как Драко реагирует (не отстранился, но и не улыбнулся). Гарри записал: «терпит, не поощряет. пока не опасно». В среду Драко пошёл в Выручай-комнату один. Гарри последовал за ним, но не вошёл — применил «Ухо-в-стену», заклинание, которое вычитал в запрещённой книге из фамильной библиотеки. Драко внутри плакал. Гарри сидел снаружи, прижимаясь щекой к холодному камню, и слушал, как всхлипы разрывают ему сердце. Он хотел войти — но не вошёл. Он просто записал в блокнот: «Драко плакал из-за меня. 15 минут. Надо исправить». К пятнице Гарри знал о Драко больше, чем его собственный отец. Он знал, как Малфой пьёт кофе (медленно, маленькими глотками, закусывая губу), как поправляет волосы, когда волнуется (левой рукой, трижды), как спит (на правом боку, свернувшись калачиком — Гарри подсмотрел через заклинание в спальне слизеринцев, когда все уснули). Он стал тенью. Стал одержимым. Стал тем, кого боятся. Но он также стал счастливым — впервые с того момента, как запах мандарина вошёл в его жизнь. Потому что теперь у него был план. И этот план заканчивался одним: Драко Малфой в его постели, с его кольцом на пальце и с его детьми в животе. Неважно, сколько времени потребуется. Неважно, кого придётся устранить с пути. Гарри сидел в Выручай-комнате (той самой, где Драко плакал), вертел в руках украденную рубашку и улыбался в темноте. Улыбка не была доброй. — Ты будешь моим, — прошептал он. — Даже если мне придётся уничтожить пол-Хогвартса. Даже если мне придётся убить самого себя. Рубашка пахла мандарином, апельсином и корицей. Гарри вдохнул — и в этом вдохе была не только страсть. Была клятва.