Настоящая человечность

Прошло ещё около полумесяца — пятнадцать или шестнадцать дней, он не считал точно, потому что дни сливались в одну сплошную, вязкую ленту времени, которая тянулась и тянулась без конца. За это время мир вокруг него изменился — не глобально, не тектонически, но достаточно, чтобы даже он, древнее проклятие, привыкшее не замечать мелочей, обратил на это внимание. Атмосфера стала другой: тяжёлой, душной, пропитанной зноем, который поднимался от раскалённого асфальта и смешивался с выхлопными газами мегаполиса. На улицах люди начали одеваться до неприличия свободно — короткие рукава, открытые плечи, лёгкие ткани, которые липли к влажной от пота коже. Женщины носили платья, которые задирались от малейшего ветерка, мужчины расстёгивали рубашки до середины груди, дети бегали в одних шортах, не обращая внимания на ссадины на коленях. Для них началась сильная жара — та самая изнуряющая духота лета, когда воздух становится плотным а солнце висит над головой желтым диском, безжалостно выжигающим всё живое. Для него это время было таким же, как и все прочие — он не чувствовал ни жары, ни холода, его тело само было источником тепла, которое в тысячи раз превосходило любой летний зной. Может быть, это время было слегка привлекательнее остальных но не более того. В конце концов, жара была лишь жалким отголоском того настоящего огня, что горел внутри него. Перестав обращать внимание на скопление потных и вонючих людей внизу проклятый дух поднял голову и начал смотреть на распростёршийся перед ним город. Тот носил незамысловатое имя Футю и был расположен в западной части Токио, достаточно далеко от центра, чтобы считаться почти пригородом, и достаточно близко, чтобы быть частью бесконечного урбанистического муравейника. Футю был не самым красивым, не самым богатым, не самым известным районом — обычный спальный город с широкими улицами, невысокими домами, торговыми центрами и парками, заполненными матерями с колясками. Именно сюда привела его расследование. Он стоял на крыше какого-то муниципального здания, вцепившись пальцами ног в горячий бетон. Где-то там, среди тысяч обычных домов, прятался ключ к его следующей цели. В начале своих поисков — тех самых, что привели его в итоге в Футю — он решил как следует прошерстить свою память. Не просто вспомнить обрывки чужих воспоминаний, которые впечатались в его разум, а именно разобрать их по кусочкам, вытаскивая каждый фрагмент и рассматривая его на свету. Пять часов он сидел на крыше — неподвижно, как статуя, как каменное изваяние — и методично, с терпением, которое давалось ему с огромным трудом, перебирал каждую картинку, каждое имя, каждое слово. Он никогда раньше не занимался такой работой. Но теперь у него не было выбора. В конце концов, после долгих часов мучительного мыслительного процесса, он что-то да нашёл. Крохотную зацепку, почти незаметную, но способную вывести его на след. Первой зацепкой для него был какой-то храм, который должен был находиться где-то в Токио. С самого начала эта идея казалась ему бредовой, почти безнадёжной — храмов в одном только Токио насчитывалось более четырёх тысяч. Четыре тысячи — невообразимое число, целый океан святилищ, в которых можно было утонуть. Буддийские, синтоистские, старые и новые, большие и маленькие, знаменитые и забытые. Чтобы обойти их все, потребовались бы месяцы — месяцы, которых у него не было. Но чем дольше он думал об этой зацепке, тем быстрее сокращал круг возможных вариантов. Появлялись теории, идеи, предположения — зыбкие, но всё же дающие направление. Из воспоминаний он знал, что этот «Геге» — создатель, автор, стоящий за всей этой историей — любил оставлять отсылки на буддийские практики. Намёки, символы, аллюзии, разбросанные по повествованию, как хлебные крошки в тёмном лесу. Даже из этих скудных, обрывочных воспоминаний он сумел вытащить что-то ценное. Круг поисков сузился до двух тысяч храмов — всё ещё огромное число, но уже хотя бы обозримое. В принципе, он мог бы обойти каждый из этих храмов за месяц или два — физически мог, его тело не знало усталости. Но это было неприемлемо: слишком энергозатратно, слишком заметно, слишком опасно. Оставлять за собой след из выжженных святилищ означало привлечь внимание не только шаманов, но и самого Кендзяку, а этого он позволить себе не мог. Но и просто бегать вокруг, как дикарь, без плана, без стратегии, он тоже не имел никакого желания — с него хватило прошлого месяца хаотичных метаний. Нужно было сузить поиск ещё сильнее, найти какой-то отличительный признак, который выделил бы нужный храм из тысяч других. Подумав ещё немного — мысли ворочались медленно, со скрипом, как несмазанные шестерни — его внимание направилось к «Тенген». Загадочной фигуре, о которой из воспоминаний было известно до обидного мало. Бессмертное существо, существующий столетиями. Существо, чьё существование было как-то критически важно для планов Кендзяку — настолько важно, что древний манипулятор выстраивал вокруг Тенген целые многоходовые комбинации. Из обрывков чужих мыслей он знал, что Тенген несколько раз в десятилетие должен принимать новый сосуд — молодое тело, способное вместить его сущность, — чтобы не превратиться во что-то иное, во что-то неправильное, и сохранить барьеры, которые защищают школы магии по всей Японии. Но однажды сосуд убили А те, кто заказал убийство — юной девушки, которая должна была стать следующим сосудом — были... Бинго. Религиозная секта. Фанатики, поклоняющиеся Тенген как божеству и считающие, что слияние с бессмертным — это не жертва, а благословение. Именно они наняли Тоджи Фушигуро, чтобы убить Рико и сорвать процесс. Именно через них можно было выйти на самого Тоджи а через него к магам. Именно они были ключом. Оставалось только понять, где искать этих сектантов. Ему нужно было найти храмы, которые проповедуют Сюгэндо — уникальное синкретическое учение, сочетающее в себе буддийские практики, элементы синтоизма и суровый горный аскетизм. Ему нужно было найти отбитых фанатиков, которые верили с такой силой, что добровольно отказывались от привычных благ и удовольствий — от вкусной еды, от мягкой постели, от плотских утех — ради осознанной духовной цели. Людей, которые были готовы страдать, голодать и умирать во имя того, что считали священным. Это сразу же сократило круг поисков с тысяч храмов до всего парочки, которую можно было сосчитать на пальцах одной руки. В Токио и его окрестностях было всего несколько мест, где ещё сохранились общины практикующих Сюгэндо. Не теряя ни минуты — он и так потерял слишком много времени — он отправился в путь. Сначала он искал возле гор Митакэ, на северо-западе от Токио: храм Мусаси-Митакэ, древний, уединённый, спрятанный в густых лесах. Он провёл там целый день, обшаривая каждый угол, вслушиваясь в разговоры монахов, но не нашёл ничего — только обычных верующих, которые ничего не знали ни о Тенген, ни о сосудах. Пусто. Разочарование клокотало внутри, но он подавил его и двинулся дальше. Спустя ещё какое-то время он добрался до Такао-сан Якуо-ин — храма, расположенного в горах Такао, к западу от Токио. И там он нашёл то, что искал. Храм культистов. Фанатики. Убийцы. Сектанты. Люди могли называть их по-разному — кто-то «религиозными экстремистами», кто-то «безумцами», кто-то «преступниками» — но для него они были просто людьми. Обычными, смертными, уязвимыми людьми, чьи жизни можно было оборвать одним движением пальца. Он не испытывал к ним никакого уважения — уважение было эмоцией, которую он почти забыл, — но именно то, что они хотели стать частью чего-то большего, чем они сами, заставляло его смотреть на них немного по-другому Возвращаясь к настоящему, проклятый дух начал обдумывать следующий шаг. Именно этим храмом, в будущем будет управлять Сугуру Гето. Причина, по которой Гето выбрал именно это место, могла быть какой угодно: от простой, вроде духовной значимости этого храма для него лично из-за инцидента с Аманай, до какой-нибудь банальщины вроде того, что в детстве он восхищался этим местом, приезжал сюда с родителями и сохранил тёплые воспоминания. Это было неважно. Важно было другое: если Гето был как-то связан с этим храмом сейчас — пусть даже косвенно, пусть даже через членов культа — значит, здесь можно было найти ниточку, ведущую к нему. Следующий шаг для духа был простым и очевидным. Он вошёл на территорию храма — не скрываясь, но и не привлекая внимания, просто проскользнув мимо охранных барьеров, которые были рассчитаны на гораздо более слабых проклятий. Пройдясь по территории, мимо молитвенных залов, мимо пагод, мимо монашеских келий, он начал анализировать, кто из этих людей способен его видеть. Это было... сложно. Этот культ, эта секта, состояла из людей, которые, строго говоря, не были шаманами. Они не видели проклятий так, как видят их обученные маги — чётко, ясно, с деталями. Но они откуда-то знали, что проклятия существуют. Это было нелогично. Хотя... люди сами по себе были нелогичны. Они верили в то, чего не видели, и отрицали то, что видели. Должно же быть что-то — какое-то знание, какой-то ритуал, какой-то общий опыт — что заставило их поверить в существование проклятий. Что-то, что открыло им глаза. В конце концов, после долгих часов наблюдения, когда его терпение уже начало подходить к концу, а внутри знакомо закипала ярость, он встретил её. Женщину, которая стояла в тени старой пагоды, прижимая к груди свёрток с младенцем. Обычная на вид — блондинка, убранные в скромный пучок, простое платье, никаких амулетов или талисманов. Но её глаза, когда она случайно подняла их и встретилась с ним взглядом, расширились от шока — того самого, животного, первобытного ужаса, который он так хорошо знал. Она видела его. Не просто чувствовала — именно видела. И когда он направился в её сторону, она побежала. Бросилась прочь, прижимая ребёнка к груди, спотыкаясь о камни, но не останавливаясь. Чувство страха, исходившее от неё волнами, ничуть не смущало его — напротив, оно было правильным, естественным. Именно так и должны реагировать люди при виде проклятия. Догнать её не составило труда — она была быстрой для человека, но недостаточно. Прижав женщину к стене в тени одного из поворотов, где их никто не мог увидеть, он начал расспрашивать. Голос звучал глухо, низко, без интонаций: — Ты знаешь человека по имени Тоджи Фушигуро? Женщина сжалась под его взглядом ещё сильнее, превратившись в дрожащий комок плоти. Ребёнок на её руках — девочка, совсем крошечная, с коричневым пушком на голове — захныкала, но мать не могла её утешить, потому что сама была парализована страхом. Ему пришлось слегка поднять температуру воздуха вокруг них — всего на несколько градусов, но достаточно, чтобы она почувствовала жар, исходящий от него, и поняла, что молчание может стоить ей жизни. Испугавшись ещё больше — если это вообще было возможно, — она сразу же выпалила, что ничего не знает. Что она со своей дочкой просто обычные верующие, вот и всё. Проклятый дух смотрел на эту лепечущую, дрожащую женщину, пытаясь найти в ней хоть намёк на ложь. Он прожил восемьсот лет и научился распознавать обман — по дрожанию голоса, по бегающим глазам, по микроскопическим движениям мышц лица. Но, похоже, она действительно ничего не знала. Обычная шаманка — слабая, почти лишённая проклятой энергии, но достаточно чувствительная, чтобы видеть его. Бесполезная. Рыча от неудачи — низкий, утробный звук, похожий на грохот он уже готовился к тихому убийству но инстинкты сработали быстрее и он внезапно отпрыгнул. На том месте, где он стоял секунду назад, появился какой-то старый человек в ритуальном облачении. Ткань — белая, девственно чистая, резко контрастирующая с пыльным двором храма. Основной костюм состоял из свободной куртки и широких складчатых штанов — традиционное одеяние буддийского монаха. На голове сидела маленькая чёрная лакированная шапочка круглой формы с двенадцатью складками, закреплённая шёлковыми шнурами под подбородком. Белые гетры, обтягивающие икры, и плетёные соломенные сандалии на босу ногу завершали образ. В руках монах держал дзюдзю — буддийские чётки с очень длинной нитью, на двух противоположных концах которой находились две крупные бусины Оя-дама. Чётки мерно покачивались в такт дыханию старика. Поняв, что его внезапная атака не удалась — а он, без сомнения, пытался ударить первым, монах не стал продолжать нападение. Вместо этого он начал перетирать петли чёток между ладонями, издавая характерный шуршащий, сухой, ритмичный звук, который действовал успокаивающе на людей, но на проклятого духа не производил никакого впечатления. Голос монаха был спокойным, почти мягким, но в нём слышалась сталь. — Я не знаю, что ты тут делаешь, дух, но прошу тебя уйти. А вас, Сайто, я попрошу покинуть это место как можно скорее. Этот монах явно понимал разницу между ними. Он знал, что не сможет победить в прямом столкновении. Знал и всё равно встал на пути. Глупо. Или храбро — в зависимости от точки зрения. — Она никуда не пойдёт — Его голос прозвучал грубее, чем он планировал. Это заставило монаха напрячься сильнее, он чуть сдвинул ноги, принимая более устойчивую стойку, и ускорил перебирание чёток. — Сначала ты ответишь на мои вопросы. Во-первых, ты знаешь Тоджи Фушигуро? Монах некоторое время молчал — долго, так долго, что проклятый дух уже начал терять терпение и подумывать о том, чтобы просто сжечь старика и поискать другого источника информации. Но затем монах заговорил: медленно, тщательно подбирая слова, будто бы боясь спровоцировать. По его словам, Убийцу магов — так называли Фушигуро в определённых кругах — не видели уже довольно давно. Где он сейчас, никто точно не знает. Но обычно он предпочитает проводить своё время в казино — подпольных, нелегальных, разбросанных по всему Токио. Это была не та информация, которую искал проклятый дух. Он и так знал про казино — это всплывало в чужих воспоминаниях. Ему нужна была конкретика: адрес, название, имя связного. Но, видимо, он переоценил монаха. Старик просто не знал большего — или делал вид, что не знает. А потом монах сделал глупость. Возможно, он решил, что может выиграть время. Возможно, надеялся на помощь. Возможно, просто потерял самообладание. Так или иначе, он дёрнулся — рука скользнула в складки одежды, явно за каким-то оружием или амулетом. Реакция проклятого духа была мгновенной и безжалостной. Он не стал тратить время на форму пламени. Когда рука монаха только начала движение к поясу, воздух вокруг женщины и ребёнка перестал быть воздухом. Без перехода, без видимого огня, температура в радиусе полутора метров скакнула до уровня базальтовой лавы — свыше тысячи градусов. Этого хватило, чтобы они перестали существовать. Ни вопля, ни хрипа, ни даже шороха падающего тела. Женщина у стены просто стала пеплом и костяной крошкой, которые осели вниз одновременно с истлевшей одеждой. Кровь вскипела и испарилась раньше, чем сердце успело сделать последний толчок, а лёгкие схлопнулись от теплового удара до того, как голосовые связки могли бы издать звук. Ребёнок на её руках даже не стал силуэтом в пламени — маленькое тельце обуглилось до состояния серой невесомой трухи в ту же долю секунды. Без слов. Без предупреждения. Просто убил — потому что мог, потому что они были свидетелями, потому что их жизни ничего не значили. Он повторил свой вопрос — тем же ровным, глухим голосом, как будто ничего не произошло, как будто у его ног не лежит пепел двух трупов. Монах, глядя на обугленные останки женщины и ребёнка, понял: из-за его сопротивления погибли люди. Возможно, он знал эту женщину лично. Возможно, она была постоянной прихожанкой. Возможно, её дочь должна была вырасти и стать частью культа. Теперь всё это превратилось в пепел. Видимо смирившись с неизбежным — или просто поняв, что дальнейшее сопротивление приведёт только к новым жертвам, — монах ответил. Он не знает, где сейчас находится Убийца магов — это правда, Фушигуро никому не докладывает о своих перемещениях. Но он знает человека, который может знать. Проблема в том, что никто не знает его настоящего имени или фамилии — все знают его только под псевдонимом. Связной. Человек, который передаёт заказы, договаривается о встречах, распространяет информацию. Тот, кто хочет нанять Фушигуро, обращается к Связному — и уже Связной решает, достоин ли заказчик встречи с Убийцей магов. Получив то, что хотел — Маршрут, имя, пусть и неполное, пусть и туманное, но хотя бы зацепку — он просто убил монаха. Ему не нужны были свидетели. Да и по взгляду старика, по тому, как обречённо опустились его плечи, он понял: этот человек знал, что его не отпустят. Знал с самого начала, как только осознал, с кем имеет дело. Его мысли в последние секунды были наверняка только о том, чтобы максимально задобрить проклятого духа, не вызывать его гнев, не спровоцировать на уничтожение всего храма и всех, кто в нём находился. Именно с такой мыслью умер этот человек — с надеждой, что его смерть спасёт остальных. С надеждой, что чудовище удовлетворится им и уйдёт. Проклятый дух постоял ещё несколько секунд, глядя на догорающие останки. Дым поднимался в летнее небо, такое же равнодушное, как и всё вокруг. Затем он развернулся и н аправился прочь с территории храма. Он не собирался останавливаться. 6%