Настоящая человечность

Прошёл месяц. Месяц он бродил по Японии. Из одной префектуры в другую. Из города в город. Из одного проклятого места в другое. Токио. Киото. Иокогама. Осака. Нагоя. Он побывал везде, где можно было спрятать магические школы. Или почти везде. Потому что, как бы он ни старался, он не мог их найти. Школы магии — и Токийский техникум, и Киотский — существовали. Он знал это. Воспоминания показывали их: здания, территории, студентов в чёрных формах, учителей с усталыми лицами. Они были где-то здесь, в этих городах, рядом с людьми. Но он не мог их увидеть. Барьеры. Проклятые барьеры, которые скрывали школы от глаз таких, как он. Тогда он сменил тактику. Он стоял на крыше высотного здания в центре Токио. Внизу шумел город — миллионы людей, которые не видели его. Небо было серым, давило на плечи. Из ушей лениво вырывался пар. — Где вы прячетесь? — спросил он у пустоты. За месяц он испробовал всё, что мог придумать. Он устраивал катастрофы. Это был самый прямой путь. Если нельзя войти самому — пусть кто-то, кому разрешено, выйдет наружу. Простая логика, достойная дикаря. Но иногда дикарская логика работает лучше всех. В одном из районов Токио он заставил треснуть асфальт — горячие газы вырвались из-под земли, опрокинули машины, разбили стёкла в ближайших домах. Люди кричали. Бежали. Боялись. Но шаманы — где были шаманы? Они пришли. Двое. Молодые. Горячие. Глупые. Он стоял в переулке и наблюдал, как они бегают по району, пытаясь найти источник проклятой энергии. Они не видели его. Они чувствовали только остаточные колебания — следы его присутствия, которые он оставил специально. Как медведь оставляет царапины на коре, чтобы другие знали: здесь моя территория. — Выходи! — крикнул один из них. Парень лет двадцати, в чёрной форме. Глаза горят. В руках — катана, покрытая проклятой энергией. — Мы знаем, что ты здесь! Он вышел. Не из темноты — просто стал видимым для них. На секунду. Этого хватило, чтобы все трое уставились на него. Маленький. Сутулый. С единственным жёлтым глазом в центре лица и чёрными зубами. Он смотрел на них сверху вниз, хотя был ниже ростом. Ни слова. Мужчина бросился вперёд с катаной. Женщина отступила в сторону, готовя технику. Катана рассекла воздух. Он уклонился — легко, почти не глядя. Отвёл клинок пальцем. Мужчина потерял равновесие. Он шагнул вперёд и положил ладонь ему на лицо. Пламя. Мужчина рухнул без звука. Даже вскрикнуть не успел. Только тело дёрнулось раз, второй — и замерло. Женщина не остановилась. Она выбросила руку вперёд, и воздух между ними взорвался. Его отбросило на несколько шагов. Он встряхнул головой. Слабая. Девушка готовила второй удар — руки уже складывались в печать, энергия собиралась в центре живота — но он уже был в движении. Оказался рядом раньше, чем она успела выбросить руку. Схватил её за запястье. Сжал. Кость хрустнула — сухо, отчётливо, как ветка под ногой. Она не закричала. Только сжала зубы. Глаза — те же, спокойные, даже сейчас. — Где техникум? — спросил он. В её глазах появилось удивление. Говорящее проклятие — редкость. Не просто проклятие, которое издаёт звуки, а то, что осмысленно ждёт, смотрит, анализирует. Такие обычно бывают особого ранга. Такие опаснее, чем кажутся. Но она не отступила. Смотрела на него глазами, в которых страха не было. Только ненависть. И готовность умереть. Он отпустил руку. Шагнул назад. — Ясно — сказал он. И сжёг её. Через минуту на улице осталось два чёрных пятна на асфальте. Он стоял рядом, глядя в небо. Пар из ушей поднимался тонкими струйками. Никто из этих не говорил. Никто не просил пощады. Никто не сказал ему ничего полезного. В Киото он устроил обвал в старом туннеле. Пришли трое. Двое — с оружием. Один — с техникой иллюзий. Последний был опаснее всех, потому что он не сразу понял, что его обманывают. Он атаковал тени пятнадцать минут, прежде чем нашёл настоящего шамана, прятавшегося в бетонной трубе. — Где школа? — спросил он, держа того за горло. Мужчина плюнул ему в глаз. Он даже не моргнул. Сжал пальцы. Хруст. Ещё один. В Осаке он наткнулся на группу случайно — они сами вышли на него, когда он проходил через парк. Пятеро. Самому молодому — лет семнадцать, самому старому — за сорок. Они не стали говорить. Просто атаковали. Он убил их всех за три минуты. Последний — старик, который пытался сбежать, — получил поток магмы в спину на полпути к выходу из парка. Ни один не сказал ни слова. Это бесило. Не страх — он не ждал, что они будут бояться. Проклятие его уровня внушает ужас обычным людям, но шаманы тренированы. Они знают, что смерть — часть работы. Нет, бесило другое: их упрямство. Их абсолютная, непоколебимая готовность умереть за то, во что они верили. Глупая и наивная вера. Хуже того — они сразу понимали, чего он хочет. Стоило ему спросить про вход — и все замедление, все переглядывания заканчивались. Они не торговались. Не задавали встречных вопросов. Просто атаковали. Он стоял на крыше высотки в центре Токио. Ветер трепал его одежду. Внизу шумел город. Миллионы людей. Миллионы жизней, которые не имели к нему никакого отношения. Он не боялся шаманов. Даже самых сильных из нынешнего поколения. Для них он был чудовищем, которое они не могли победить. Может быть, через десять лет, когда они наберутся опыта, когда их техники созреют — тогда да. Тогда они станут проблемой. Но сейчас? Сейчас они были для него ничем. Он боялся не их. Он боялся Кендзяку. Древний шаман. Если Кендзяку заметит его раньше времени — всё рухнет. Он не знал, есть ли у Кендзяку сейчас помощники. Махито, Ханами, Дагон — они появятся позже. Но Урауме... Урауме была уже сейчас. Шаманка древности. Лёд. Её техника могла заморозить даже его огонь. Не победить, но задержать. Достаточно, чтобы кто-то другой нанёс удар. Тодзи Фусигуро. Человек с нулевой проклятой энергией. Невидимка. Он мог подойти вплотную, и он не почувствовал бы его до последнего момента. Если Кендзяку наймёт его — а Кендзяку всегда найдёт деньги — Тодзи станет смертельной угрозой. Не фатальной. Но смертельной. Он сжал кулак. Из трещин между пальцами вырвался пар. Он был горд. Он считал себя сильнейшим на данный момент. Возможно, равен Кендзяку в одиночку. Возможно, даже сильнее, если дело дойдёт до прямого боя без подготовки. Но не против всех троих. Не против армии шаманов, которую Кендзяку мог поднять на него. Не против войска, которое будет приходить снова и снова. Война со всем обществом магов — даже для него самоубийство. Не потому, что они сильнее. Потому что их много. Потому что они будут приходить снова и снова, волна за волной, жертвуя собой, выматывая его, заставляя тратить силы на тех, кто даже не способен причинить боль. Потому что рано или поздно он ошибётся. Оставит щель в защите. И кто-то — может быть, просто парень с хорошей техникой и удачным моментом — воспользуется этим. Он не мог рисковать. Следующие две недели он просто наблюдал. Пытался найти школы по огромным источникам проклятой энергии. Техникумы — места, где собираются шаманы. Их энергия должна была бить ключом. Он бродил по Токио, прислушиваясь к себе. Чувствовал слабые отголоски — где-то далеко. Но не мог понять, откуда они идут. Слишком много шума. Слишком много обычных людей. Энергия распылялась, тонула в толпе. Ничего. Он не добился никаких успехов. Ни одного входа. Ни одной зацепки. Он чувствовал, как внутри закипает. Медленно. Глухо. Как лава, которая поднимается из глубин. Бесполезно. Всё бесполезно. А потом — короткая вспышка. Пробки вылетели из ушей с сухим хлопком. Горячий воздух со свистом вырвался наружу — не пар, а уже почти пламя. Из макушки ударила тонкая струя раскалённого газа. Всё это заняло меньше секунды. Он даже не шевельнулся. Просто стоял и смотрел в ночное небо, пока температура вокруг него не поднялась на десять градусов. Потом он медленно, почти механически, поднял пробки и вставил их на место. Пар прекратился. Воздух стал остывать. Он выдохнул — долго, шумно, как паровоз на станции — и заставил себя думать. Думать было тяжело. Вязко. Потому что он всегда был просто сильнее. С самого рождения он только и делал, что убивал. Люди боялись его. Бежали. Кричали. Умирали. А он шёл вперёд, потому что был сильнее. Потом ему надоело. Через сто лет. Или через двести. Он перестал убивать ради удовольствия. Просто бродил по миру, без цели, без плана. Куда глаза глядят. Ему не нужны были стратегии. Тактика. Просчёты на десять шагов вперёд. Зачем? Если ты сильнее любого врага, который встанет на пути — зачем тебе план? А теперь он впервые столкнулся с тем, что силы недостаточно. Сильный — и беспомощный. Одно не отменяло другого. Он сидел, смотрел на огни города и думал. Думал тяжело, как человек, который никогда не пользовался каким-то мускулом, а теперь вынужден его напрягать. Веками он полагался только на мощь. И мощь никогда не подводила его. До сих пор. Теперь нужно было придумать что-то другое. Но он не знал — что. Если продолжит провокации — привлечёт внимание Кендзяку. Если прекратит — никогда не найдёт вход. Золотая середина? Её не существовало. Или он просто не умел её видеть. Он стиснул зубы. Месяц. Целый месяц он гонялся за тенями. И где результат? Где? Он хотел результат здесь и сейчас. Всегда хотел. Терпение никогда не было его добродетелью. Подумал. Годжо Сатору. Наследник одного из трёх великих кланов. Ребёнок, который живёт в поместье, скрытом завесой. Клан Годжо — древний, сильный, богатый. У них есть барьеры. Есть защитники. Есть люди, которые умрут, но не пропустят проклятие к их наследнику. Слишком много преград. Слишком много неизвестных. Слишком много шансов, что Кендзяку заметит его раньше, чем он доберётся до ребёнка. Мысль о Годжо повисла на секунду и начала угасать, как уголь, который не подкинули. Не потому, что он отказался от этой цели. Нет, Годжо всё равно умрёт. Но не сегодня. Не сейчас. Потому что сейчас он понял — с холодной, неприятной ясностью, похожей на удар по затылку, — что всё это время, целый месяц, он гонялся за тем, до кого труднее всего добраться. Годжо унизил его в тех воспоминаниях — стоял над ним, смеялся, разговаривал свысока, как с нашкодившим псом. И он, сам того не осознавая, выбрал его первым из-за этого. Из-за гордости. Она всегда была его силой. И слабостью. Он закрыл глаз. Выдохнул. Пар тонкой струйкой вырвался из ушей. Годжо подождёт. Он открыл глаз и посмотрел в сторону. Гето. Его будет найти проще. Он встал с парапета, поправил пробки и воротник своего плаща. Пар всё ещё шёл из ушей — тонкий, едва заметный. Но голова была холодной. Он двинулся дальше. 5%