Настоящая человечность

Следующие несколько дней ничем не отличались от предыдущих. Он сидел на камне. Смотрел на дымящиеся источники. Бродил по лесу. Лежал в старой чаше заброшенного онсэна и смотрел на звёзды. Утро сменялось днём. День — вечером. Вечер — ночью. Он не считал дни. Зачем? Времени у него было больше, чем у любого человека. Он мог позволить себе не замечать, как течёт река. На пятый день — или, может быть, на седьмой — он сидел на своём камне у обрыва. Солнце стояло в зените. Было тихо. Даже собаки в посёлке спали. Он смотрел на дальние горы и ни о чём не думал. Мысли приходили и уходили сами. Огонь внутри горел ровно, почти незаметно. Голод был — всегда был — но терпимый. А потом что-то случилось. Он не понял — что. Сначала просто мелькнуло что-то чужое. Как звук, который не должен был быть здесь. Словно кто-то заговорил внутри его головы чужим голосом. Потом картинка. Потом ещё одна. Потом они пошли потоком — быстрым, грязным, неразборчивым. Из ушей вылетели пробки. Он даже не заметил, как. Информация хлынула внутрь — не словами, не образами, а чем-то более плотным. Знанием. Чистым, сжатым, упакованным в один краткий миг. Он не читал историю своей жизни — он вдохнул её. Картинки. Звуки. Лица. Имена. Сражения. Школа магов. Годжо Сатору. Сукуна. Люди в чёрных формах. Смерти. Он узнавал себя на этих картинках. Маленького, сутулого, в жёлтом плаще. Себя. Который проигрывал. Которого унижали. Которого назвали «слабым» перед самой смертью. Он видел, как его тело раздавили в ладони, как насекомое. Видел свои последние мгновения. Видел пустоту в глазах того, кто его убил — даже не убил, раздавил, как помеху. И в ту же секунду он понял: это всё — не его воспоминания. Он никогда этого не переживал. Потому что это ещё не случилось. Потому что это случится. Потому что кто-то знал, что случится, и вложил это знание ему в голову. Он был проклятием. Он существовал восемь сотен лет. Он видел, как рушатся империи. Он был рождён из чистого ужаса перед огнём. И вдруг — в одну секунду — ему показали, что он всего лишь ожившая картинка. Персонаж. Кусок чужой выдумки, который кто-то нарисовал на листе бумаги. Секунду он просто сидел. Единственный глаз смотрел в пустоту. Он не осознал. Он не успел осознать. Разум отказывался принимать это знание, как организм отвергает пересаженный орган. А потом внутри что-то лопнуло. Не постепенно. Не медленно. В один миг — как плотина, которую тысячу лет держала только привычка. Всё, что он копил восемь столетий — всё это вырвалось наружу одновременно. Не услышал ничего — только собственный пульс, который вдруг стал громче землетрясения. Уши раскрылись. Горячий воздух со свистом вырвался из них. Верхняя часть головы — та, что походила на вулканический кратер — взорвалась. Не метафорически. Буквально. Пар, дым, раскалённые газы вырвались из его макушки столбом, который взлетел на десяток метров. А следом — лава. Жидкая, ослепительно оранжевая, почти белая в самом центре. Она хлынула из жерла, которое сдерживалось слишком долго. Она потекла по плечам, по спине, по рукам. Она жгла его собственную одежду — ткань съёживалась. Вспыхнула ещё до того, как коснулась земли. Плащ обратился в пепел за две секунды. Он крикнул. Не слово. Просто звук — глубокий, низкий, похожий на треск раскалывающейся скалы, смешанный с рёвом. Глаз. Один единственный глаз — горел жёлтым огнём. Зрачок расширился так, что заполнил почти всю радужку. Он не видел этим глазом. Он видел всем телом. Он вскочил с камня. Трость осталась лежать на земле — ручка-череп раскололась от жара. Всё, что было рядом, превращалось в пепел. Трава под его ногами вспыхнула мгновенно. Камни, на которых он сидел, накалились докрасна и начали плавиться — сначала края, потом середина. Воздух дрожал от жара так, что ближние деревья казались сломанными. Сосны в ста метрах от него загорелись сами — без искры, без контакта, просто от того, что температура поднялась выше точки воспламенения. Он не помнил, как оказался у посёлка. Просто в какой-то момент понял, что стоит на краю дороги, а перед ним — дома. Деревянные. Старые. С черепичными крышами, поросшими мхом. В одном из окон горел свет — кто-то обедал. Кто-то жил своей маленькой, ничтожной, спокойной жизнью. Он ненавидел их. Не за то, что они сделали. Они не делали ничего. Они просто существовали. Но в эту секунду ему казалось, что они существуют, чтобы издеваться над ним. Спят, едят, размножаются, умирают — и не знают, что он всего лишь картинка. Он смотрел на них и видел только одно: они — настоящие. Он — нет. И это знание жгло сильнее, чем лава, текущая по его телу. Он поднял руку. Рука дрожала — не от слабости, от переизбытка. Ладонь раскрылась. Из центра ладони вырвался поток магмы — не прицельный, не управляемый, просто выплеск. Магма ударила в первый дом. Попала в стену — дерево вспыхнуло, как спичка. Крыша просела. Стекла лопнули от перепада температур. Внутри кто-то закричал. Он не услышал крика. В ушах шумело — раскалённый воздух вырывался наружу с грохотом. Он ударил снова. Левая рука поднялась сама собой — и из неё вырвался такой же поток. Дом вспыхнул. Соседний дом. Ещё один. Люди выбегали на улицу. Старик в нижнем белье, с палкой в руке. Женщина с ребёнком на руках. Двое парней — местные рыбаки, судя по одежде. Они не видели его. Они видели только огонь. Первый, кто попался на пути — мужчина лет сорока. Короткие волосы, серая рубаха, подвернутые штаны. Он выскочил из второго дома справа и побежал прямо на него. Рука поднялась сама. Струя огня ударила мужчину в грудь. Не в лицо, не в ноги — в грудь. Одежда вспыхнула мгновенно — не загорелась, а именно вспыхнула, как бумага. Хлопок стал чёрным за долю секунды. Кожа под одеждой не загорелась. Она надулась. Сначала побелела. Потом покрылась пузырями. Пузыри росли на глазах — прозрачные, жёлтые, наполненные жидкостью. Они трескались один за другим, и из них вытекало что-то мутное, розоватое. Мужчина закричал. Крик был высоким, тонким, каким-то детским — хотя сам мужчина был крупным и явно не ребёнком. Он упал на колени. Его руки, уже без кожи — потому что кожа слезла как перчатка. Он видел, как плавятся пальцы. Медленно. Не мгновенно. Сначала краснеют кончики. Потом ногти сворачиваются в трубочки и отпадают. Потом кожа на подушечках размягчается, сползает вниз, обнажая что-то белое. Кость, сухожилие. Мужчина упал лицом вниз. Его спина — вся, от шеи до поясницы — почернела и треснула. Из трещин сочилась жидкость. Он отвернулся. Просто потерял интерес. Второй — женщина. Молодая, с длинными чёрными волосами. Она бежала с ребёнком на руках — девочка лет трёх, в розовой пижаме. Женщина споткнулась о порог соседнего дома и упала. Ребёнок вылетел из рук и покатился по земле. Она лежала на боку, пыталась встать. Её левая рука была подвернута под тело — хрустнуло что-то, когда она опёрлась на неё. Правая нога горела. Кожа на икре лопнула с сухим треском, как переспелый стручок. Из-под кожи вывалилось мясо. Красное, влажное, блестящее. Оно дымилось. Оно кипело. Пузыри на мясе были мельче, чем на коже, и они лопались с влажными щелчками, похожими на звук лопающихся пузырей в кипящем супе. Женщина посмотрела на свою ногу. Посмотрела и закричала. Крик был долгим. Он не прекращался. Он перешёл в хрип, потом в свист, потом снова в крик. Она каталась по земле, пытаясь сбить пламя, но пламя не было снаружи. Пламя было внутри. Жар шёл из костей, из мышц, из самой глубины её тела. Он стоял в двух метрах от неё и смотрел. Не шевелился. Женщина затихла. Её тело ещё дёргалось — рефлексы, нервы, то, что не зависит от сознания. Но она уже не кричала. Не дышала. Её лицо застыло с открытым ртом. Язык во рту почернел и сморщился. Он перешагнул через неё. Третий — старик. Сгорбленный, с белой бородой, которая теперь тлела с концов. Он не бежал. Он стоял на коленях посреди улицы и смотрел на свои руки. Руки тряслись. Кожа на них шелушилась и отпадала как старая краска. Старик поднял голову. Он не видел его. Не мог видеть. Но он смотрел прямо на него. Пустым, выжженным взглядом человека, который уже умер, но ещё не понял этого. — Господи — сказал старик. — За что? Он не ответил. Он провёл рукой. Короткий жест. Ладонь раскрылась. Пламя вырвалось не струёй — облаком. Оно накрыло старика с головой. Борода исчезла в первую секунду. Волосы на голове — во вторую. Кожа на лице — в третью. Но старик не закричал. Он просто сидел на коленях, пока его лицо плавилось. Щёки сползали вниз, обнажая зубы. Веки исчезли, и глаза — белые, варёные — вывалились из орбит. Они повисли на чём-то тонком, похожем на нитки. Он пошёл дальше. Четвёртый. Пятый. Десятый. Он перестал считать. Молодой парень в синей юкате бежал, волоча за собой ногу. Нога не гнулась — мышцы на бедре спеклись, превратились в одно твёрдое, чёрное целое. Парень падал, вставал, снова падал. Носа не было. Вместо него — дыра с оплавленными краями. Из дыры вытекало что-то прозрачное, густое. Слизь? Мозг? Парень больше не двигался. Вокруг горело всё. Ребёнок. Девочка в розовой пижаме — та самая, которую выронила женщина. Она стояла на четвереньках посреди улицы и плакала. Плач был высоким, заливистым, каким плачут только очень маленькие дети, которые не понимают, что происходит. Её пижама тлела. Сначала на спине. Маленькое серое пятнышко, которое росло и становилось оранжевым. Потом на рукаве. Потом на ноге. Девочка не чувствовала. Она просто плакала и звала маму. — Ма-ма — говорила она. — Ма-ма. Голос садился. С каждой минутой он становился тише. Пижама горела всё сильнее. Ткань прилипала к телу, плавилась, смешивалась с кожей. Девочка упала на бок. Её лицо — чистое, не тронутое огнём — было красным от слёз. Слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Мама не приходила. Мама лежала в двадцати шагах отсюда, без лица и без голоса. Девочка перестала звать. Её губы ещё шевелились, но звука уже не было. Только шипение. Потому что огонь добрался до горла. Потому что дым заполнил лёгкие. Потому что маленькое тело наконец сдалось. Он смотрел на неё ровно три секунды. Потом повернулся и пошёл дальше. Вокруг догорали люди. Те, кто ещё несколько минут назад были живыми, с именами, с историями, с мечтами — стали мясом. Чёрным, корчившимся, вонючим мясом. Они не видели, кто их убил. Они умерли в страхе перед огнём — и этого было достаточно. Он стоял в центре того, что осталось от посёлка, и смотрел на дым. Дым поднимался толстый, чёрный, маслянистый. В нём, если присмотреться, можно было различить силуэты. Руки. Ноги. Головы. Он не присматривался. Человеческий жир горел с особым запахом — сладковатым, тошнотворным, густым. Он никогда раньше не обращал на него внимания. Сейчас — обратил. И тут же заставил себя забыть. Он прошёлся сквозь огонь. Пламя не жгло его. Пламя было его частью. Он шёл по раскалённым углям. Он дышал дымом, как кислородом. Он не знал, сколько прошло времени. Десять минут? Полчаса? Час? В какой-то момент он понял, что больше не осталось ни одного целого здания. Всё, что стояло на этом месте, превратилось в груду обгоревших брёвен, тлеющих углей и серого пепла. Но ярость не утихла. Он повернулся к лесу. Лес горел хорошо. Сухие сосны вспыхивали, как спички. Кедры — чуть дольше, но тоже горели. Он шёл сквозь деревья, и они падали за его спиной, объятые пламенем. Ему казалось, что он сжигает не лес. Он сжигал те картинки. Те воспоминания. Тех, кто смотрел на него с насмешкой. Тех, кто решил, что он может быть слабым. Он прошёл километр. Потом другой. Лес горел за ним и перед ним — огонь распространялся быстрее, чем он шёл. Животные бежали прочь. Олени, кабаны, лисы. Он не обращал на них внимания. Он сжёг овраг. Сжёг ручей — вода вскипела и испарилась. Сжёг небольшой холм — земля на нём спеклась в стекло. Через два часа он стоял посреди пустоши. Вокруг не было ничего. Ни дерева. Ни куста. Ни травинки. Земля была чёрной, местами красной — докрасна раскалённой. Кое-где на поверхности пузырилась лава, выбравшаяся из трещин. Дым поднимался к небу толстым чёрным столбом. Его было видно, наверное, за пятьдесят километров. Руки опустились сами — не потому, что он захотел. Просто силы кончились. Не физические — у проклятий не бывает физической усталости. Истощился тот источник, который питал его ярость. Он стоял и смотрел на дело своих рук. Он не чувствовал ничего. Не радость. Не удовлетворение. Не гордость. Пустоту. Он повернулся и пошёл прочь. Не важно — куда. Лишь бы подальше отсюда. Он не мог здесь оставаться. Не потому, что боялся — бояться было нечего. Просто это место теперь было мёртвым. Абсолютно мёртвым. Даже тишина здесь была другой — не живой, не тёплой, а пустой. 1%