An unbearable weight

Возраст, когда появляется прядь, называют по-разному: совершеннолетие души, день истины, чёртова лотерея. Для Салли Фишера он наступил ровно в шестнадцать, тихо и буднично — без фанфар, без дрожи земли, без вспышки света. Просто однажды утром он провёл расчёской по синим волосам и заметил, что возле самой шеи, под основной массой прядей, вплелась чужая, не его, но теперь уже навсегда его — цвета выгоревшего на солнце пепла или старого серебра. Прядь соулмейта. Он тогда долго стоял перед зеркалом в ванной, приподнимая протез, чтобы лучше видеть. Лицо — привычно скрытое белым пластиком, только один глаз смотрит на мир, второй — закрыт навсегда. Прядь не делала его уродливее или красивее. Просто добавляла ещё одну деталь к мозаике тела, собранного из осколков. Он потрогал серебристую нить пальцами — мягкая, чуть волнистая, совсем не его жесткая, как сено. «Значит, где-то ходит человек с такой же, — подумал он без особого восторга. — И что теперь?» Никакого откровения не случилось. Салли был не из тех, кто верит в судьбу с розовыми сердечками. Он верил в гитарные риффы, в гул перегруженного усилителя, в вибрацию струн под пальцами. Верил в то, что можно запереться в комнате, включить дэт-метал на полную и на час перестать существовать для внешнего мира. В кружок электрогитары он записался сразу после переезда в новый город. Новая школа, новое общежитие, новые косые взгляды на протез, за спиной — шёпот: «Смотри, Фантомас, что у него с лицом?». Салли привык. А гитара — это было его. Его способ говорить, когда слова застревают в горле. Преподаватель, лысоватый мужик по имени Рик, носивший футболки с Cannibal Corpse и умевший из любого чайника сделать ритм-секцию, принял его без лишних вопросов. За что Салли был ему благодарен. Первое занятие прошло спокойно: он, Рик, ещё двое ребят помладше и одна девушка с розовыми дредами, которая всё время фальшивила, но отчаянно жала на строй. Второе занятие должно было быть точно таким же. Но когда Салли вошёл в подвальную студию — бывший бомбоубежище, обшитое яичными коробками для звукоизоляции, — на складном стуле в углу уже сидел тот самый парень. Высокий. Очень высокий, даже сидя. Чёрные волосы до плеч, убранные в небрежный хвост, только пара прядей выбивалась у висков. Тёмные глаза с глубокими тенями, как будто он не спал неделю. Одет во всё чёрное: кожаная куртка, несмотря на духоту, футболка с логотипом какой-то группы, которую Салли не знал, армейские ботинки. От него пахло сигаретным дымом и скипидаром. Рик кивнул на вошедшего: — Сал, это Ларри. Будет с нами заниматься. Тоже хочет подтянуть гитару. — И добавил, обращаясь к парню: — Ларри, это Салли, он у нас уже был. Ларри поднял взгляд. Не на протез — сразу в глаз. Это чувствовалось: скользнул по маске, но задержался именно на живом, голубом зрачке. Коротко кивнул. Уголок губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее знак: «Я тебя заметил». Салли кивнул в ответ и прошёл к стойке с инструментами. У него было странное ощущение — как будто воздух в подвале стал плотнее, и звук шагов гулко отдаётся в груди. Он списал это на духоту. — Ладно, разогреваем пальцы, — скомандовал Рик. — Салли, покажи Ларри упражнение на паука, я пока настройку проверю. Салли взял свою гитару — старенький чёрный «Стратокастер», купленный с рук, — сел напротив Ларри. Тот вытащил из кофра потрёпанный «Лес Пол» тёмно-бордового цвета, весь в наклейках и царапинах. — Смотри, — тихо сказал Салли, ставя пальцы на первый лад. — Первый, второй, третий, четвёртый — и обратно. Медленно. Как паук ползёт. Ларри слушал внимательно, чуть склонив голову. Длинные пальцы — пальцы художника, Салли почему-то сразу так подумал — легли на струны. Движения были неуклюжими, но старательными. — У тебя руки уже мозолистые, — заметил Ларри, не поднимая головы. Голос низкий, немного скрипучий. — Давно играешь? — Пару лет. А ты? — Раньше на акустике бренчал, а электро — первый раз. Решил, что пора шуметь громче. Салли чуть усмехнулся под маской. — Это я понимаю. Рик включил метроном, и разговор оборвался, растворившись в щелчках ритма. Но что-то уже сдвинулось. Где-то глубоко под кожей, у самого позвоночника, серебряная прядь Салли едва заметно нагрелась — словно её коснулось чужое дыхание. Он повёл плечом, отгоняя глупое чувство. Совпадение. В этом городе тысячи людей с серебристо-пепельными волосами. Или нет? *** Занятие закончилось в семь вечера. Рик отпустил их, наказав к следующему разу выучить простенький рифф из репертуара Black Sabbath — «на пробу». Розоволосая девушка и младшие ребята ушли сразу, а Салли задержался: перематывал кабель, укладывал гитару в чехол. Он всегда всё делал медленно, тщательно, будто у него в запасе вечность. Ларри тоже не спешил. Он стоял у стены, привалившись плечом к яичным коробкам, и вертел в пальцах медиатор — чёрный, с белым логотипом какой-то местной группы. Салли заметил, что пальцы у Ларри испачканы не только мелом от струн, но и чем-то разноцветным: синим, жёлтым, красным. Краска. Акрил или масло — не разберёшь. — Ты художник? — спросил Салли, застёгивая молнию на чехле. Ларри хмыкнул, не отрывая взгляда от медиатора. — Типа того. Рисую всякое. Иногда граффити. Иногда холсты, но чаще стены. Мать говорит — талант, а по факту — так, мазня. — Я бы посмотрел. Ларри наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление — быстрое, едва заметное, как вспышка зажигалки. — Серьёзно? — он сунул медиатор в карман куртки. — Обычно люди говорят «круто» и забывают. — Я не забываю, — сказал Салли просто. И сам не знал, зачем это сказал. Они вышли вместе. Осенний вечер встретил их сырым ветром и запахом гниющих листьев. Город был маленький, сонный, с облупленными фасадами и гулкими арками дворов. Фонари горели через один, и в этом полумраке протез Салли почти сливался с кожей — если не приглядываться, можно было не заметить. Ларри не приглядывался. Он достал из пачки смятую сигарету, прикурил, выдохнул дым в сторону. — Тебе в какую сторону? — спросил он. — К общежитию. Это возле старой водонапорки. — Мне туда же. Почти. Я в доме за прачечной, знаешь, такой, с облезлой вывеской «Чистота и уют». Мы там с матерью живём. Салли кивнул. Он знал этот дом. Проходил мимо несколько раз — мрачное кирпичное здание с пожарной лестницей, на ступенях которой вечно сидели какие-то тени. Типичное обиталище для тех, кому не повезло. Они пошли рядом. Ларри курил, стряхивая пепел на асфальт, Салли молчал, засунув руки в карманы толстовки. Молчание не было неловким — скорее, выжидательным. Как будто оба прислушивались к чему-то за пределами слов. — Слушай, — вдруг сказал Ларри, когда они поравнялись с круглосуточным ларьком, светившимся мертвенным неоном, — почему ты носишь эту штуку? Маску. Салли чуть сжал челюсти. Обычно в этом месте разговора он либо уходил, либо отвечал что-то резкое. Но Ларри спрашивал иначе — не с брезгливым любопытством, а так, будто ему действительно было важно. И Салли, сам себе удивляясь, ответил почти честно: — Там лицо... не очень. После одного случая. Протез просто удобнее, чем объяснять. Ларри глубоко затянулся. Выпустил дым — длинной, медленной струёй. — Понимаю. У каждого есть что прятать. У меня вот, — он коснулся пальцами виска, потом груди, — внутри бардак. Но я хотя бы могу рисовать это наружу. А ты как справляешься? — Играю, — коротко ответил Салли. Ларри вдруг остановился прямо под фонарём. Свет упал на его лицо, выхватив острые скулы, лихорадочный блеск в тёмных глазах. — Мы с тобой, кажется, одна команда неудачников, — сказал он без насмешки. — Призрак и художник. Салли посмотрел на него снизу вверх — Ларри был выше почти на голову. — Призрак? — переспросил он. — Ну да. Синенький, бледный, ходишь тихо. Я сначала подумал: сейчас сквозь стену пройдёшь. Салли фыркнул. Звук получился странный — глухой, сдавленный маской, но Ларри, кажется, понял, что это смех. Его собственные губы дрогнули в ухмылке — на этот раз настоящей, открытой. — Ладно, Призрак, давай до завтра. Увидимся на репетиции. Он махнул рукой и свернул в темноту двора, оставив после себя запах сигарет и скипидара. Салли постоял ещё минуту, глядя ему вслед. Серебряная прядь под волосами снова потеплела, но теперь это было почти приятно. Почти. Он пошёл домой, в свою комнату с голыми стенами и гитарой в углу. И поймал себя на мысли, что ждёт завтрашнего дня. Впервые за долгое время. Следующие несколько дней Ларри не появлялся. Салли приходил на занятия, разогревал пальцы, играл упражнения, слушал наставления Рика — и ловил себя на том, что то и дело косится на пустой стул в углу. Розоволосая девушка (её звали Хлоя, как выяснилось) снова фальшивила, младшие ребята путали аккорды, а стул Ларри стоял сиротливо, придвинутый к стене. — Где этот высокий? — спросил Рик на четвёртый день. — Не знаешь, Салли? Салли покачал головой. Он не знал. Они не обменялись номерами, не добавились ни в какие соцсети — просто шли рядом в тот вечер, просто говорили о чём-то, что теперь казалось полузабытым сном. Может, Ларри передумал. Может, гитара не его. Может, случилось что-то ещё. На пятый день, в субботу, Салли пошёл в город. Ему нужны были новые струны — старые уже начинали звенеть грязно, особенно верхняя ми. Единственный музыкальный магазин находился на центральной улице, зажатый между пекарней и пунктом приёма стеклотары. Витрина его пестрела выцветшими плакатами: Джими Хендрикс, Курт Кобейн, какие-то местные группы. Салли толкнул дверь, звякнул колокольчик. Внутри пахло пылью, кожей и канифолью. За прилавком скучал парень с татуировкой паука на шее. А у стеллажа с виниловыми пластинками стоял Ларри. Он был без куртки — только чёрная водолазка с закатанными рукавами. На предплечьях, открытых теперь, виднелись рисунки: не татуировки, а чернильные наброски, сделанные, видимо, гелевой ручкой. Глаза, деревья, геометрический узор. Он листал пластинки медленно, бережно, и лицо у него было усталое, даже измождённое. Под глазами залегли тени гуще обычного. — Привет, — сказал Салли, подходя. Ларри вздрогнул. Обернулся резко, но, узнав, расслабил плечи. — А, Призрак. Привет. — Ты пропал. Ларри поморщился, возвращая пластинку на полку. — Были дела. Мать приболела, пришлось повозиться. Ничего серьёзного, — добавил он поспешно, заметив, как бровь Салли (единственная видимая) чуть сдвинулась. — Просто грипп. Отпаивал её чаем с мёдом и рисовал в четыре руки. Она тоже художница, прикинь? Только её работы в галереи берут, а мои — на заброшки. — Ты говорил, что рисуешь стены. Покажешь? Ларри замер. Потом медленно повернулся к Салли полностью, и что-то в его лице изменилось — стена, которую он, сам того не замечая, держал, дала микроскопическую трещину. — Прямо сейчас? — Если можно. Через пятнадцать минут они уже шли через промзону. Ларри шагал впереди, длинный, угловатый, и ветер трепал его чёрные волосы. Салли едва поспевал, но не жаловался. В руке он нёс пакет с новыми струнами — купил всё-таки. — Это здесь, — сказал Ларри, останавливаясь перед покинутым складом. Здание было огромным, с выбитыми окнами и ржавым остовом пожарной лестницы. Стены из серого кирпича, местами закопчённые, местами покрытые мхом. И на этих стенах — живопись. Салли замер. Это было... не то слово «красиво». Это было страшно и завораживающе. С одной стороны — гигантское лицо, составленное из осколков, как витраж, и каждый осколок был разного цвета, и в каждом отражалось что-то своё: боль, ярость, тишина. С другой — лес из чёрных линий, ветви переплетались, образуя фигуры, почти человеческие, почти звериные. И над всем этим — небо, нарисованное баллончиком, неестественно-фиолетовое, с белыми точками звёзд. — Это ты? — тихо спросил Салли. — Ну... я и ещё пара человек. Основное — моё, — Ларри почесал затылок, отводя взгляд. — Тут никто не ходит, так что можно не бояться, что закрасят. Я сюда прихожу, когда совсем паршиво. Салли медленно подошёл к стене с лицом-витражом. Провёл пальцами по шершавому кирпичу, по контуру щеки. — Это автопортрет? Ларри тихо засмеялся — невесело, с хрипотцой. — Типа того. Только собранный заново. Я иногда чувствую себя так, будто меня разбили и склеили из того, что осталось. Но кривовато. Салли обернулся. В живом его глазу что-то блеснуло. — Я знаю это чувство. Они стояли молча. Ветер шуршал битым стеклом под ногами, где-то далеко гудела электричка. Два подростка на краю промзоны, перед стеной, разрисованной чужими снами. — Хочешь попробовать? — вдруг спросил Ларри. Он достал из рюкзака баллончик — синий, облезлый. — Я дам тебе стену. Можешь нарисовать что угодно. Или написать. Или просто линию провести. Салли посмотрел на баллончик. Потом на свои руки. — Я не умею рисовать. — Да и не надо. Тут не школа. Тут можно просто... выдохнуть. Салли взял баллончик. Взвесил в руке. Подошёл к свободному куску стены, серому и облупленному. Нажал на кнопку. Краска легла неровно, потёкшая, яркая до рези в глазах. Он не рисовал ничего конкретного — просто вёл линию, позволяя руке двигаться самой. Линия изогнулась, раздвоилась, превратилась в нечто, отдалённо напоминающее звуковую волну. Или кардиограмму. Или трещину на стекле. — Круто, — сказал Ларри тихо за спиной. — Серьёзно. Салли опустил баллончик. Пальцы пахли краской. На душе было странно легко — как будто он и правда выдохнул что-то, что долго держал внутри. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. — За что? — За стену. Ларри хмыкнул. Похлопал его по плечу — осторожно, едва касаясь. — Обращайся, Призрак. Свободных стен тут навалом. Когда Салли возвращался домой, в комнате общежития его ждали новые струны и старая гитара. Он поменял струны, настроил инструмент, и пальцы сами начали перебирать что-то медленное, незнакомое. Как будто та синяя линия на стене склада превратилась в музыку. Он не знал ещё, что это начало. Что через несколько недель они с Ларри будут сидеть здесь вдвоём. Что станут друзьями — настоящими, теми, кто может молчать вместе и не чувствовать неловкости. Что впереди будут ссоры, крики, двери, хлопающие так, что штукатурка сыплется. Что однажды он увидит у Ларри серебряную прядь, и мир перевернётся. Но пока — пока была только синяя линия на стене и тихий покой. На следующей неделе Ларри снова пришёл на занятие. Опоздал на пятнадцать минут, ввалился в подвал с виноватым видом и стаканчиком остывшего кофе в руке. Рик только вздохнул и махнул рукой — садись, мол. Ларри сел на свой складной стул, отхлебнул кофе и скорчил гримасу. — Что, невкусный? — шёпотом спросил Салли, настраивая гитару. — Похоже на жидкость для снятия лака, — так же шёпотом ответил Ларри. — Но я заплатил за это деньги, так что буду страдать до конца. — Уважаю принципиальность. Ларри тихо фыркнул, и Рик шикнул на них, не оборачиваясь. После занятия они снова вышли вместе. Это уже становилось привычкой — не сговариваясь, ждать друг друга у выхода, идти по вечерней улице, разговаривать или молчать. Сегодня Ларри был говорливее обычного. Он рассказывал о матери — та выздоровела и теперь грозилась устроить «генеральную уборку с выносом всего хлама», что означало войну за каждый скетчбук и каждый тюбик краски. — Она говорит: «Ларри, это не мастерская, это помойка». А я говорю: «Ма, это творческий беспорядок, есть разница». Она говорит: «Разница в том, что на помойке хотя бы не рисуют на обоях». — Ты рисуешь на обоях? — уточнил Салли. — Один раз. Всего один! И это был не рисунок, а концептуальный набросок. На стене спальни. В три часа ночи. — Понимаю. Обои — это холст, который всегда под рукой. — Вот! — Ларри драматично ткнул пальцем в воздух. — Ты понимаешь! Может, пойдёшь со мной и объяснишь это моей маме? Ты звучишь убедительно. У тебя лицо серьёзное. — У меня половина лица — пластик, — ровно сказал Салли. — Оно всегда серьёзное. Повисла секундная пауза. Ларри замер с открытым ртом, явно прикидывая, не ляпнул ли он лишнего. Но Салли первым издал тот самый глухой, сдавленный маской смешок, и Ларри выдохнул. — Ты меня разыгрываешь, — понял он. — Немного. — Чёрт. А я уж подумал, всё, перегнул палку, сейчас меня пошлют. — Я не посылаю людей за глупости. Только за серьёзные преступления. — Например? — Если бы ты рисовал на моих обоях. Ларри расхохотался в голос — открыто, звонко, так что эхо прокатилось по пустой улице. Салли смотрел на него и чувствовал что-то тёплое под рёбрами. Не романтическое — до этого было ещё далеко. Просто... радость? Да, наверное. Радость от того, что кто-то понимает его шутки. Они дошли до развилки. Ларри прикурил очередную сигарету, прислонился к фонарному столбу. — Слушай, Призрак. А что ты слушаешь? В смысле музыку. Ну, кроме того, что мы на гитаре долбим. Салли задумался. Ответить честно — значит раскрыть часть себя. Но Ларри уже показал ему свою стену. Своё лицо-витраж. — Разное. Метал, панк, что-то старое. Но lately... — он запнулся, подбирая слово. — Что-то тихое. Иногда хочется тишины. Ларри кивнул, выпуская дым кольцами — у него получалось, надо признать, виртуозно. — Я тоже. Иногда включаю пост-рок и просто лежу. Мать думает, я медитирую. А я просто пытаюсь не думать. — Помогает? — Нет, — Ларри усмехнулся. — Но музыка хорошая. Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака. Хлопнула дверь подъезда. — Приходи завтра вечером, — вдруг сказал Ларри. — Не на репетицию, а так. Мать пирог печёт. Я покажу тебе скетчбуки. И пластинки. У нас их много, от отца остались. Салли моргнул. Приглашение в дом — это было... серьёзно. Интимно почти. Он не ходил в гости. Никогда. — Хорошо, — сказал он прежде, чем успел передумать. — Во сколько? — После семи. Я встречу тебя у водонапорки, а то в наших дворах даже навигатор вешается. — У меня нет навигатора. — А у кого в наше время есть навигатор? — фыркнул Ларри. — Ладно, до завтра, Призрак. Он махнул рукой и растворился в темноте двора. Салли остался стоять, глядя на то место, где только что был силуэт. Запах сигаретного дыма ещё висел в воздухе. В затылке, там где пряталась серебряная прядь, снова потеплело — но он уже почти привык. Возраст, когда появляется прядь, называют по-разному: совершеннолетие души, день истины, чёртова лотерея. Для Салли Фишера он наступил ровно в шестнадцать, тихо и буднично — без фанфар, без дрожи земли, без вспышки света. Просто однажды утром он провёл расчёской по синим волосам и заметил, что возле самой шеи, под основной массой прядей, вплелась чужая, не его, но теперь уже навсегда его — цвета выгоревшего на солнце пепла или старого серебра. Прядь соулмейта. Он тогда долго стоял перед зеркалом в ванной, приподнимая протез, чтобы лучше видеть. Лицо — привычно скрытое белым пластиком, только один глаз смотрит на мир, второй — закрыт навсегда. Прядь не делала его уродливее или красивее. Просто добавляла ещё одну деталь к мозаике тела, собранного из осколков. Он потрогал серебристую нить пальцами — мягкая, чуть волнистая, совсем не его жесткая, как сено. «Значит, где-то ходит человек с такой же, — подумал он без особого восторга. — И что теперь?» Никакого откровения не случилось. Салли был не из тех, кто верит в судьбу с розовыми сердечками. Он верил в гитарные риффы, в гул перегруженного усилителя, в вибрацию струн под пальцами. Верил в то, что можно запереться в комнате, включить дэт-метал на полную и на час перестать существовать для внешнего мира. В кружок электрогитары он записался сразу после переезда в новый город. Новая школа, новое общежитие, новые косые взгляды на протез, за спиной — шёпот: «Смотри, Фантомас, что у него с лицом?». Салли привык. А гитара — это было его. Его способ говорить, когда слова застревают в горле. Преподаватель, лысоватый мужик по имени Рик, носивший футболки с Cannibal Corpse и умевший из любого чайника сделать ритм-секцию, принял его без лишних вопросов. За что Салли был ему благодарен. Первое занятие прошло спокойно: он, Рик, ещё двое ребят помладше и одна девушка с розовыми дредами, которая всё время фальшивила, но отчаянно жала на строй. Второе занятие должно было быть точно таким же. Но когда Салли вошёл в подвальную студию — бывший бомбоубежище, обшитое яичными коробками для звукоизоляции, — на складном стуле в углу уже сидел тот самый парень. Высокий. Очень высокий, даже сидя. Чёрные волосы до плеч, убранные в небрежный хвост, только пара прядей выбивалась у висков. Тёмные глаза с глубокими тенями, как будто он не спал неделю. Одет во всё чёрное: кожаная куртка, несмотря на духоту, футболка с логотипом какой-то группы, которую Салли не знал, армейские ботинки. От него пахло сигаретным дымом и скипидаром. Рик кивнул на вошедшего: — Сал, это Ларри. Будет с нами заниматься. Тоже хочет подтянуть гитару. — И добавил, обращаясь к парню: — Ларри, это Салли, он у нас уже был. Ларри поднял взгляд. Не на протез — сразу в глаз. Это чувствовалось: скользнул по маске, но задержался именно на живом, голубом зрачке. Коротко кивнул. Уголок губ чуть дрогнул — не улыбка, скорее знак: «Я тебя заметил». Салли кивнул в ответ и прошёл к стойке с инструментами. У него было странное ощущение — как будто воздух в подвале стал плотнее, и звук шагов гулко отдаётся в груди. Он списал это на духоту. — Ладно, разогреваем пальцы, — скомандовал Рик. — Салли, покажи Ларри упражнение на паука, я пока настройку проверю. Салли взял свою гитару — старенький чёрный «Стратокастер», купленный с рук, — сел напротив Ларри. Тот вытащил из кофра потрёпанный «Лес Пол» тёмно-бордового цвета, весь в наклейках и царапинах. — Смотри, — тихо сказал Салли, ставя пальцы на первый лад. — Первый, второй, третий, четвёртый — и обратно. Медленно. Как паук ползёт. Ларри слушал внимательно, чуть склонив голову. Длинные пальцы — пальцы художника, Салли почему-то сразу так подумал — легли на струны. Движения были неуклюжими, но старательными. — У тебя руки уже мозолистые, — заметил Ларри, не поднимая головы. Голос низкий, немного скрипучий. — Давно играешь? — Пару лет. А ты? — Раньше на акустике бренчал, а электро — первый раз. Решил, что пора шуметь громче. Салли чуть усмехнулся под маской. — Это я понимаю. Рик включил метроном, и разговор оборвался, растворившись в щелчках ритма. Но что-то уже сдвинулось. Где-то глубоко под кожей, у самого позвоночника, серебряная прядь Салли едва заметно нагрелась — словно её коснулось чужое дыхание. Он повёл плечом, отгоняя глупое чувство. Совпадение. В этом городе тысячи людей с серебристо-пепельными волосами. Или нет? *** Занятие закончилось в семь вечера. Рик отпустил их, наказав к следующему разу выучить простенький рифф из репертуара Black Sabbath — «на пробу». Розоволосая девушка и младшие ребята ушли сразу, а Салли задержался: перематывал кабель, укладывал гитару в чехол. Он всегда всё делал медленно, тщательно, будто у него в запасе вечность. Ларри тоже не спешил. Он стоял у стены, привалившись плечом к яичным коробкам, и вертел в пальцах медиатор — чёрный, с белым логотипом какой-то местной группы. Салли заметил, что пальцы у Ларри испачканы не только мелом от струн, но и чем-то разноцветным: синим, жёлтым, красным. Краска. Акрил или масло — не разберёшь. — Ты художник? — спросил Салли, застёгивая молнию на чехле. Ларри хмыкнул, не отрывая взгляда от медиатора. — Типа того. Рисую всякое. Иногда граффити. Иногда холсты, но чаще стены. Мать говорит — талант, а по факту — так, мазня. — Я бы посмотрел. Ларри наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление — быстрое, едва заметное, как вспышка зажигалки. — Серьёзно? — он сунул медиатор в карман куртки. — Обычно люди говорят «круто» и забывают. — Я не забываю, — сказал Салли просто. И сам не знал, зачем это сказал. Они вышли вместе. Осенний вечер встретил их сырым ветром и запахом гниющих листьев. Город был маленький, сонный, с облупленными фасадами и гулкими арками дворов. Фонари горели через один, и в этом полумраке протез Салли почти сливался с кожей — если не приглядываться, можно было не заметить. Ларри не приглядывался. Он достал из пачки смятую сигарету, прикурил, выдохнул дым в сторону. — Тебе в какую сторону? — спросил он. — К общежитию. Это возле старой водонапорки. — Мне туда же. Почти. Я в доме за прачечной, знаешь, такой, с облезлой вывеской «Чистота и уют». Мы там с матерью живём. Салли кивнул. Он знал этот дом. Проходил мимо несколько раз — мрачное кирпичное здание с пожарной лестницей, на ступенях которой вечно сидели какие-то тени. Типичное обиталище для тех, кому не повезло. Они пошли рядом. Ларри курил, стряхивая пепел на асфальт, Салли молчал, засунув руки в карманы толстовки. Молчание не было неловким — скорее, выжидательным. Как будто оба прислушивались к чему-то за пределами слов. — Слушай, — вдруг сказал Ларри, когда они поравнялись с круглосуточным ларьком, светившимся мертвенным неоном, — почему ты носишь эту штуку? Маску. Салли чуть сжал челюсти. Обычно в этом месте разговора он либо уходил, либо отвечал что-то резкое. Но Ларри спрашивал иначе — не с брезгливым любопытством, а так, будто ему действительно было важно. И Салли, сам себе удивляясь, ответил почти честно: — Там лицо... не очень. После одного случая. Протез просто удобнее, чем объяснять. Ларри глубоко затянулся. Выпустил дым — длинной, медленной струёй. — Понимаю. У каждого есть что прятать. У меня вот, — он коснулся пальцами виска, потом груди, — внутри бардак. Но я хотя бы могу рисовать это наружу. А ты как справляешься? — Играю, — коротко ответил Салли. Ларри вдруг остановился прямо под фонарём. Свет упал на его лицо, выхватив острые скулы, лихорадочный блеск в тёмных глазах. — Мы с тобой, кажется, одна команда неудачников, — сказал он без насмешки. — Призрак и художник. Салли посмотрел на него снизу вверх — Ларри был выше почти на голову. — Призрак? — переспросил он. — Ну да. Синенький, бледный, ходишь тихо. Я сначала подумал: сейчас сквозь стену пройдёшь. Салли фыркнул. Звук получился странный — глухой, сдавленный маской, но Ларри, кажется, понял, что это смех. Его собственные губы дрогнули в ухмылке — на этот раз настоящей, открытой. — Ладно, Призрак, давай до завтра. Увидимся на репетиции. Он махнул рукой и свернул в темноту двора, оставив после себя запах сигарет и скипидара. Салли постоял ещё минуту, глядя ему вслед. Серебряная прядь под волосами снова потеплела, но теперь это было почти приятно. Почти. Он пошёл домой, в свою комнату с голыми стенами и гитарой в углу. И поймал себя на мысли, что ждёт завтрашнего дня. Впервые за долгое время. Следующие несколько дней Ларри не появлялся. Салли приходил на занятия, разогревал пальцы, играл упражнения, слушал наставления Рика — и ловил себя на том, что то и дело косится на пустой стул в углу. Розоволосая девушка (её звали Хлоя, как выяснилось) снова фальшивила, младшие ребята путали аккорды, а стул Ларри стоял сиротливо, придвинутый к стене. — Где этот высокий? — спросил Рик на четвёртый день. — Не знаешь, Салли? Салли покачал головой. Он не знал. Они не обменялись номерами, не добавились ни в какие соцсети — просто шли рядом в тот вечер, просто говорили о чём-то, что теперь казалось полузабытым сном. Может, Ларри передумал. Может, гитара не его. Может, случилось что-то ещё. На пятый день, в субботу, Салли пошёл в город. Ему нужны были новые струны — старые уже начинали звенеть грязно, особенно верхняя ми. Единственный музыкальный магазин находился на центральной улице, зажатый между пекарней и пунктом приёма стеклотары. Витрина его пестрела выцветшими плакатами: Джими Хендрикс, Курт Кобейн, какие-то местные группы. Салли толкнул дверь, звякнул колокольчик. Внутри пахло пылью, кожей и канифолью. За прилавком скучал парень с татуировкой паука на шее. А у стеллажа с виниловыми пластинками стоял Ларри. Он был без куртки — только чёрная водолазка с закатанными рукавами. На предплечьях, открытых теперь, виднелись рисунки: не татуировки, а чернильные наброски, сделанные, видимо, гелевой ручкой. Глаза, деревья, геометрический узор. Он листал пластинки медленно, бережно, и лицо у него было усталое, даже измождённое. Под глазами залегли тени гуще обычного. — Привет, — сказал Салли, подходя. Ларри вздрогнул. Обернулся резко, но, узнав, расслабил плечи. — А, Призрак. Привет. — Ты пропал. Ларри поморщился, возвращая пластинку на полку. — Были дела. Мать приболела, пришлось повозиться. Ничего серьёзного, — добавил он поспешно, заметив, как бровь Салли (единственная видимая) чуть сдвинулась. — Просто грипп. Отпаивал её чаем с мёдом и рисовал в четыре руки. Она тоже художница, прикинь? Только её работы в галереи берут, а мои — на заброшки. — Ты говорил, что рисуешь стены. Покажешь? Ларри замер. Потом медленно повернулся к Салли полностью, и что-то в его лице изменилось — стена, которую он, сам того не замечая, держал, дала микроскопическую трещину. — Прямо сейчас? — Если можно. Через пятнадцать минут они уже шли через промзону. Ларри шагал впереди, длинный, угловатый, и ветер трепал его чёрные волосы. Салли едва поспевал, но не жаловался. В руке он нёс пакет с новыми струнами — купил всё-таки. — Это здесь, — сказал Ларри, останавливаясь перед покинутым складом. Здание было огромным, с выбитыми окнами и ржавым остовом пожарной лестницы. Стены из серого кирпича, местами закопчённые, местами покрытые мхом. И на этих стенах — живопись. Салли замер. Это было... не то слово «красиво». Это было страшно и завораживающе. С одной стороны — гигантское лицо, составленное из осколков, как витраж, и каждый осколок был разного цвета, и в каждом отражалось что-то своё: боль, ярость, тишина. С другой — лес из чёрных линий, ветви переплетались, образуя фигуры, почти человеческие, почти звериные. И над всем этим — небо, нарисованное баллончиком, неестественно-фиолетовое, с белыми точками звёзд. — Это ты? — тихо спросил Салли. — Ну... я и ещё пара человек. Основное — моё, — Ларри почесал затылок, отводя взгляд. — Тут никто не ходит, так что можно не бояться, что закрасят. Я сюда прихожу, когда совсем паршиво. Салли медленно подошёл к стене с лицом-витражом. Провёл пальцами по шершавому кирпичу, по контуру щеки. — Это автопортрет? Ларри тихо засмеялся — невесело, с хрипотцой. — Типа того. Только собранный заново. Я иногда чувствую себя так, будто меня разбили и склеили из того, что осталось. Но кривовато. Салли обернулся. В живом его глазу что-то блеснуло. — Я знаю это чувство. Они стояли молча. Ветер шуршал битым стеклом под ногами, где-то далеко гудела электричка. Два подростка на краю промзоны, перед стеной, разрисованной чужими снами. — Хочешь попробовать? — вдруг спросил Ларри. Он достал из рюкзака баллончик — синий, облезлый. — Я дам тебе стену. Можешь нарисовать что угодно. Или написать. Или просто линию провести. Салли посмотрел на баллончик. Потом на свои руки. — Я не умею рисовать. — Да и не надо. Тут не школа. Тут можно просто... выдохнуть. Салли взял баллончик. Взвесил в руке. Подошёл к свободному куску стены, серому и облупленному. Нажал на кнопку. Краска легла неровно, потёкшая, яркая до рези в глазах. Он не рисовал ничего конкретного — просто вёл линию, позволяя руке двигаться самой. Линия изогнулась, раздвоилась, превратилась в нечто, отдалённо напоминающее звуковую волну. Или кардиограмму. Или трещину на стекле. — Круто, — сказал Ларри тихо за спиной. — Серьёзно. Салли опустил баллончик. Пальцы пахли краской. На душе было странно легко — как будто он и правда выдохнул что-то, что долго держал внутри. — Спасибо, — сказал он, не оборачиваясь. — За что? — За стену. Ларри хмыкнул. Похлопал его по плечу — осторожно, едва касаясь. — Обращайся, Призрак. Свободных стен тут навалом. Когда Салли возвращался домой, в комнате общежития его ждали новые струны и старая гитара. Он поменял струны, настроил инструмент, и пальцы сами начали перебирать что-то медленное, незнакомое. Как будто та синяя линия на стене склада превратилась в музыку. Он не знал ещё, что это начало. Что через несколько недель они с Ларри будут сидеть здесь вдвоём. Что станут друзьями — настоящими, теми, кто может молчать вместе и не чувствовать неловкости. Что впереди будут ссоры, крики, двери, хлопающие так, что штукатурка сыплется. Что однажды он увидит у Ларри серебряную прядь, и мир перевернётся. Но пока — пока была только синяя линия на стене и тихий покой. На следующей неделе Ларри снова пришёл на занятие. Опоздал на пятнадцать минут, ввалился в подвал с виноватым видом и стаканчиком остывшего кофе в руке. Рик только вздохнул и махнул рукой — садись, мол. Ларри сел на свой складной стул, отхлебнул кофе и скорчил гримасу. — Что, невкусный? — шёпотом спросил Салли, настраивая гитару. — Похоже на жидкость для снятия лака, — так же шёпотом ответил Ларри. — Но я заплатил за это деньги, так что буду страдать до конца. — Уважаю принципиальность. Ларри тихо фыркнул, и Рик шикнул на них, не оборачиваясь. После занятия они снова вышли вместе. Это уже становилось привычкой — не сговариваясь, ждать друг друга у выхода, идти по вечерней улице, разговаривать или молчать. Сегодня Ларри был говорливее обычного. Он рассказывал о матери — та выздоровела и теперь грозилась устроить «генеральную уборку с выносом всего хлама», что означало войну за каждый скетчбук и каждый тюбик краски. — Она говорит: «Ларри, это не мастерская, это помойка». А я говорю: «Ма, это творческий беспорядок, есть разница». Она говорит: «Разница в том, что на помойке хотя бы не рисуют на обоях». — Ты рисуешь на обоях? — уточнил Салли. — Один раз. Всего один! И это был не рисунок, а концептуальный набросок. На стене спальни. В три часа ночи. — Понимаю. Обои — это холст, который всегда под рукой. — Вот! — Ларри драматично ткнул пальцем в воздух. — Ты понимаешь! Может, пойдёшь со мной и объяснишь это моей маме? Ты звучишь убедительно. У тебя лицо серьёзное. — У меня половина лица — пластик, — ровно сказал Салли. — Оно всегда серьёзное. Повисла секундная пауза. Ларри замер с открытым ртом, явно прикидывая, не ляпнул ли он лишнего. Но Салли первым издал тот самый глухой, сдавленный маской смешок, и Ларри выдохнул. — Ты меня разыгрываешь, — понял он. — Немного. — Чёрт. А я уж подумал, всё, перегнул палку, сейчас меня пошлют. — Я не посылаю людей за глупости. Только за серьёзные преступления. — Например? — Если бы ты рисовал на моих обоях. Ларри расхохотался в голос — открыто, звонко, так что эхо прокатилось по пустой улице. Салли смотрел на него и чувствовал что-то тёплое под рёбрами. Не романтическое — до этого было ещё далеко. Просто... радость? Да, наверное. Радость от того, что кто-то понимает его шутки. Они дошли до развилки. Ларри прикурил очередную сигарету, прислонился к фонарному столбу. — Слушай, Призрак. А что ты слушаешь? В смысле музыку. Ну, кроме того, что мы на гитаре долбим. Салли задумался. Ответить честно — значит раскрыть часть себя. Но Ларри уже показал ему свою стену. Своё лицо-витраж. — Разное. Метал, панк, что-то старое. Но lately... — он запнулся, подбирая слово. — Что-то тихое. Иногда хочется тишины. Ларри кивнул, выпуская дым кольцами — у него получалось, надо признать, виртуозно. — Я тоже. Иногда включаю пост-рок и просто лежу. Мать думает, я медитирую. А я просто пытаюсь не думать. — Помогает? — Нет, — Ларри усмехнулся. — Но музыка хорошая. Они помолчали. Где-то вдалеке залаяла собака. Хлопнула дверь подъезда. — Приходи завтра вечером, — вдруг сказал Ларри. — Не на репетицию, а так. Мать пирог печёт. Я покажу тебе скетчбуки. И пластинки. У нас их много, от отца остались. Салли моргнул. Приглашение в дом — это было... серьёзно. Интимно почти. Он не ходил в гости. Никогда. — Хорошо, — сказал он прежде, чем успел передумать. — Во сколько? — После семи. Я встречу тебя у водонапорки, а то в наших дворах даже навигатор вешается. — У меня нет навигатора. — А у кого в наше время есть навигатор? — фыркнул Ларри. — Ладно, до завтра, Призрак. Он махнул рукой и растворился в темноте двора. Салли остался стоять, глядя на то место, где только что был силуэт. Запах сигаретного дыма ещё висел в воздухе. В затылке, там где пряталась серебряная прядь, снова потеплело — но он уже почти привык. Дома он сел на кровать, взял гитару и начал наигрывать ту самую медленную мелодию — она обрастала новыми нотами, становилась сложнее. Как дружба. Как что-то, что пока не имеет названия. Дома он сел на кровать, взял гитару и начал наигрывать ту самую медленную мелодию — она обрастала новыми нотами, становилась сложнее. Как дружба. Как что-то, что пока не имеет названия.