Записки Гермионы Грейнджер.

«Дорогой Рон, дорогой Гарри! Надеюсь, вы в порядке и не забываете нормально питаться. Знаю, что на заданиях бывает трудно следить за собой, но, пожалуйста, не игнорируйте завтраки. Рон, я серьёзно. У нас всё идёт своим чередом. Снейп по-прежнему невыносим, но на его уроке я сегодня отлично сдала зелье — сыворотку правды. Даже он не смог найти к чему придраться. Джинни говорит, что я светилась от гордости, когда выходила из класса. Ещё у нас было совместное дежурство с Ноттом. Всё прошло спокойно. Мы просто ходили по коридорам, болтали о всякой ерунде. Он много рассказывал о себе. Оказывается, он довольно забавный, когда перестаёт притворяться безразличным. Думаю, я начинаю к нему привыкать. Как к соседу, с которым нужно уживаться. Драко всё такой же мрачный. Он почти не выходит из своей комнаты, а если выходит — смотрит так, будто мы все должны исчезнуть. Не знаю, что с ним происходит, но это начинает меня беспокоить. Не волнуйтесь, я справлюсь. Скучаю по вам. Пишите. Ваша Гермиона» На самом деле урок зельеварения начался с того, что Снейп влетел в подземелье, как чёрный ветер, и с порога рявкнул: — Сыворотка правды. Сегодня. В парах. Тот, кто испортит котёл, до конца семестра будет чистить ингредиенты для моих личных экспериментов. Класс замер. Драко, сидевший за столом у окна, даже не поднял головы. Он выглядел ещё хуже, чем на трансфигурации — серые круги под глазами превратились в тёмные впадины, пальцы нервно барабанили по крышке котла. Пэнси Паркинсон что-то шептала ему на ухо, но он её словно не слышал. — Грейнджер, — Снейп остановился у её стола. Его чёрные глаза сузились. — Вы будете варить одна. Без напарника. Уизли — с Томасом. Гермиона сглотнула. Варить одной означало, что вся ответственность ложится на неё. Но она не возражала — сосредоточилась на инструкции, проверяя ингредиенты. Процесс занял почти весь урок. Сыворотка правды была капризной: чуть больше корня мандрагоры — и зелье станет ядовитым; чуть меньше — и оно не подействует. Гермиона работала как часы, отмеряя каждую каплю, каждую щепотку. Когда время вышло, Снейп обошёл класс, заглядывая в котлы. У большинства варево было мутным, зелёным или вообще шипело ядовитым паром. У Драко — прозрачным, но с каким-то маслянистым отливом. Снейп только хмыкнул. Он подошёл к столу Гермионы и замер. В её котле переливалась идеально чистая, прозрачная жидкость. Ни пузырька, ни осадка. Хрустальная вода, которая могла бы сойти за слезу феникса. Снейп долго смотрел. Класс затаил дыхание. — Принимается, — процедил он сквозь зубы и отвернулся, словно признание далось ему с болью. Гермиона выдохнула. Джинни, сидевшая за соседним столом, показала ей большой палец. И тут раздался голос. — Молодец, моя принцесса. Громко. Уверенно. На весь класс. Гермиона обернулась. Тео Нотт сидел за своим столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел прямо на неё. Его тёмные глаза блестели, на губах играла лёгкая улыбка. Он не выглядел насмешливым — скорее, восхищённым. И совершенно серьёзным. В классе воцарилась тишина. А потом кто-то хихикнул. Пэнси Паркинсон открыла рот, закрыла. Драко медленно поднял голову и уставился на друга, словно видел его впервые. — Что ты сказал, Нотт? — переспросил Блейз Забини с крайнего ряда. — То, что слышал, — спокойно ответил Тео, не сводя глаз с Гермионы. — Грейнджер сварила идеальное зелье. Она молодец. А «принцесса» — потому что она единственная, у кого хватило ума не облажаться. Снейп, к всеобщему удивлению, ничего не сказал. Только дёрнул бровью и продолжил обход, оставив класс переваривать увиденное. Гермиона не знала, куда девать глаза. Щёки горели так, будто она сунула лицо в горящий камин. Она пыталась смотреть на свой котёл, но краем глаза видела, как Тео ей подмигнул. Джинни за её спиной едва сдерживала смех. — Что это было? — прошипела Гермиона, когда Снейп отвернулся. — Понятия не имею, — прошипела в ответ Джинни. — Но мне нравится этот Нотт. У него есть стиль. После урока они вышли из подземелий. Гермиона быстро шла по коридору, надеясь, что никто не последует за ней, но Тео догнал её уже у лестницы. — Грейнджер, — окликнул он. — Что ты себе позволяешь? — резко обернулась она. — На уроке! При всех! — А что я такого сказал? — Тео прижал руку к сердцу, изображая невинность. — Похвалил. Разве хвалить тебя запрещено? — Ты назвал меня принцессой! — Потому что ты вела себя как принцесса, — спокойно ответил он. — Королевски справилась с заданием, пока остальные месили грязь. Это был комплимент, Гермиона. Она замерла. Он назвал её по имени. Не «Грейнджер», а «Гермиона». — Не называй меня так, — сказала она, но голос дрогнул. — Как? Гермиона? — Нет. Принцессой. — Хорошо, — легко согласился Тео. — Тогда просто «милая». Это подойдёт? Она открыла рот, чтобы возмутиться, но Тео уже пошёл вперёд, оставив её стоять посреди коридора с пылающими щеками. Их дежурство началось в восемь, как обычно. Но в этот раз всё было иначе. Тео встретил её у входа в подземелья без книги. Вместо этого в руках он держал два яблока — красное и зелёное. — Выбирай, — сказал он, протягивая их. — Я не голодна. — Это неправда, — он усмехнулся. — Ты пропустила ужин. Сидела в библиотеке. Я видел. Гермиона нахмурилась. — Ты за мной следишь? — Не сплю, когда ты зажигаешь свет на полную ночь, — ответил Тео. — Наша комната мальчиков этажом ниже, помнишь? А лампы в башне старост очень яркие. Она взяла зелёное яблоко — просто чтобы он отстал. — Спасибо. — Пожалуйста, моя милая. — Не называй меня так! — А как называть? Гермиона — слишком длинно. Грейнджер — слишком холодно. Мисс Грейнджер — слишком официально. Остаётся только «милая» и «принцесса». Или ты предпочитаешь «зайка»? Гермиона поперхнулась яблоком. — Нотт! — Тео, — поправил он. — Мы уже перешли на имена, когда ты в ярости. Давай сделаем это официально. Она не знала, то ли обижаться, то ли смеяться. Тео смотрел на неё с таким искренним теплом, что злость куда-то улетучивалась. — Ты невыносим, — сказала она наконец. — Тоже комплимент, — он улыбнулся и пошёл вперёд. — Идём, принцесса. Коридоры сами себя не проверят. В этот раз Тео был разговорчивым. Он рассказывал о детстве — о том, как учился летать на метле и разбил отцовскую коллекцию летучих мышей. О том, как мать тайком водила его в Косой переулок и покупала шоколадных лягушек, хотя отец запрещал сладкое. О том, как он полюбил читать — потому что в книгах можно было спрятаться от громких ссор родителей. — Они не ладили, — тихо сказал Тео, когда они свернули в пустой коридор третьего этажа. — Отец хотел, чтобы я вырос «настоящим слизеринцем». Мать — чтобы я был счастлив. После её смерти… ну, ты понимаешь. — Мне правда жаль, — сказала Гермиона, и в этот раз это прозвучало искренне. — Не надо жалеть, — Тео пожал плечами, но в его глазах мелькнула грусть. — Я научился быть счастливым сам. Иногда для этого нужно просто смотреть на вещи правильно. — И как ты на них смотришь? Он остановился и повернулся к ней. — Например, я смотрю на тебя и вижу не «грязнокровку», как сказал бы мой отец, а самую умную, самую упрямую и самую красивую девушку в Хогвартсе. Это правильный взгляд? Гермиона потеряла дар речи. — Это… — начала она, но слова застряли в горле. — Шучу, — Тео мягко улыбнулся. — Или нет. Решать тебе. Он пошёл дальше, оставляя её стоять посреди коридора с горящими щеками и яблоком, которое она так и не доела. К концу дежурства Гермиона поняла, что смеётся. Они шутили обо всём подряд — о Снейпе и его манере развевать мантию, о Пэнси Паркинсон и её вечной помаде, о том, как Блейз Забини проспал трансфигурацию и проснулся только когда МакГонагалл превратила его перо в хорька. Тео оказался великолепным рассказчиком. Он подражал голосам, разыгрывал целые сценки, и Гермиона хохотала до слёз — так, как не смеялась со времён четвёртого курса, до отъезда Гарри и Рона. — Ты должен выступать на сцене, — сказала она, вытирая слёзы. — У тебя талант. — Тогда ты будешь моей самой громкой фанаткой? — подмигнул Тео. — Буду кричать громче всех. — Договорились. Они зашли в башню старост, всё ещё смеясь. Гермиона рассказывала, как Джинни вчера накричала на первокурсников, и Тео закатывался от хохота, представляя рыжеволосую фурию в действии. В гостиной горел камин. Джинни сидела за столом, склонившись над пергаментом. Рядом, в кресле у огня, Драко пил чай. Их смех ворвался в тишину, как взрыв фейерверка. Джинни подняла голову. Её брови взлетели вверх, когда она увидела Гермиону — раскрасневшуюся, со слезами счастья на глазах — и Тео, который, кажется, впервые за многие годы выглядел по-настоящему живым. Драко поперхнулся чаем. — Т-ты… — начал он, давясь и кашляя. — Что вы… — Добрый вечер, — весело сказал Тео, опускаясь в кресло напротив друга. — Хорошо подежурили. — Я вижу, — прохрипел Драко, вытирая пролитый чай с мантии. Джинни переводила взгляд с подруги на Тео и обратно. Её губы медленно растягивались в улыбку. — Вы двое… — начала она, но Гермиона перебила: — Мы просто ходили по коридорам. Всё в рамках обязанностей. — В рамках обязанностей ты не хохочешь так, что стёкла дрожат, — заметил Драко, и в его голосе отчётливо прозвучала обида. — Тео очень смешной, — пожала плечами Гермиона. Тео поклонился из кресла, принимая комплимент. Драко сжал кружку так, что она чуть не треснула. Он посмотрел на друга — долгим, тяжёлым взглядом — потом на Гермиону. В его серых глазах плескалось что-то, похожее на боль. — Я спать, — бросил он, резко вставая. — Так рано? — удивился Тео. — Устал. Дверь мальчиков захлопнулась за ним с глухим стуком. Наступила тишина. — Он злится, — тихо сказала Гермиона. — Он ревнует, — поправил Тео и тут же поднялся. — Ничего, переживёт. Он подошёл к Гермионе — ближе, чем обычно. Она чувствовала его запах — старый пергамент, полынь и что-то ещё, неуловимое, вроде дыма из камина. — Спокойной ночи, моя милая, — тихо сказал он. Голос был тёплым, почти ласковым. Гермиона замерла, не зная, что ответить. Тео улыбнулся, развернулся и ушёл в комнату мальчиков, оставив дверь приоткрытой. Гермиона стояла посреди гостиной, чувствуя, как земля уходит из-под ног. А потом Джинни захохотала. Она хохотала в голос, запрокинув голову и хлопая ладонью по столу. Рыжик волосы рассыпались по плечам, глаза блестели от слёз — на этот раз от смеха. — Ты… ты… — выдавила она между приступами хохота. — Ты видела своё лицо?! — Какое лицо? — пискнула Гермиона. — Такое, будто тебя ударило током! Он назвал тебя «моя милая», а ты просто… ты стояла с открытым ртом, как рыба на берегу! — Я не стояла с открытым ртом! — Стояла! — Джинни сползла со стула, держась за живот. — О, Мерлин, я это никогда не забуду. «Спокойной ночи, моя милая» — а ты просто… хлоп-хлоп глазами. Гермиона наконец очнулась. — Ничего такого не было, — сказала она, но голос предательски дрогнул. — Он просто шутит. — Шутит? — Джинни наконец перестала смеяться и вытерла слёзы. — Гермиона Грейнджер, самая умная ведьма нашего поколения, и ты не видишь, что происходит? — А что происходит? Джинни подошла к ней, положила руки на плечи и заглянула в глаза. — Теодор Нотт в тебя влюблён. По уши. Безнадёжно. И судя по тому, как ты покраснела, когда он сказал «спокойной ночи, моя милая»… ты не против. — Я против! — воскликнула Гермиона, но щёки горели огнём. — Конечно, — Джинни хмыкнула. — Спокойной ночи, милая. — Джинни! — Ладно-ладно, — девушка направилась в комнату девочек, но на пороге обернулась. — Знаешь, Герм? Я думала, этот год будет скучным. Без Гарри и Рона. Но, кажется, я ошибалась. Она скрылась за дверью. Гермиона осталась одна в гостиной. Камин догорал, отбрасывая красные блики на стены. Она подошла к креслу, в котором недавно сидел Тео, и провела пальцами по подлокотнику. Кожаная обивка ещё хранила тепло. «Моя милая». Она закрыла глаза. Внутри всё переворачивалось — страх, удивление, смущение… и что-то ещё. Что-то, что она боялась назвать своим именем. Этой ночью Гермиона долго сидела за письмом. Она написала о Снейпе, об успешном зелье, о Джинни и первокурсниках. Она написала, что Тео «много рассказывал о себе» и что они «болтали о всякой ерунде». Она не написала про «принцессу». Про «милую». Про то, как смеялась до слёз. Про то, как Джинни захохотала, глядя на её лицо. Про то, как Драко поперхнулся чаем. Она свернула пергамент и спрятала его в конверт. Потому что некоторые вещи нельзя было доверить даже письму. Потому что она сама ещё не понимала, что происходит. Потому что, когда Тео сказал «спокойной ночи, моя милая», её сердце пропустило удар. И это было страшнее любых тёмных искусств.