Возвращение к себе

Навигатор приводит его в новый современный микрорайон. Серкан заруливает к тротуару и выключает зажигание. Сидит несколько минут разглядывая свой — свой? — дом: элегантный, с четкими линиями, смягченный вставками из растений по фасаду. Ну, в общем, неплохой выбор. Он медленно идет к двери, прислушиваясь к своим ощущениям внутри. Никакого отклика. Наверное он жил здесь совсем короткий промежуток времени.   Серкан преодолевает несколько пролетов, останавливается у стеклянной зеркальной двери. Помедлив, вставляет ключ. Дверь открывается, и он шагает внутрь. На входе зажигается дежурное освещение. Он идет дальше, осматриваясь. Огромный холл гостиной. Справа что-то вроде кухни с барной стойкой. Квартира залита теплым светом, льющимся из огромных, в пол, окон. Кругом — цветы. Много цветов: в кадках, в кашпо, в горшках. От этого квартира выглядит очень уютной, если бы не несколько коробок с небрежно наваленными пёстрыми вещами, словно кто-то собрался переезжать, но бросил это дело на полдороге. Серкан переводит взгляд на стену слева. Книжный шкаф, довольно большой. Он подходит ближе, проводит кончиками пальцев по обложкам книг. Это его книги, да, он помнит. А вот эти незнакомые, по-видимому, Эды. Много альбомов музеев, городов мира, садов. Много книг по цветоводству, ландшафтному дизайну, флористике.   Он, прищурившись, замечает неприметный синий корешок брошюры, довольно потертый, и извлекает книгу. «Женщина в меховом манто». Хм, странно видеть её здесь. Он, кажется, с университетских времён её не открывал. Серкан машинально перелистывает странички, и книга тут же раскрывается на середине, а из неё выпадает фотография. Он наклоняется и подносит снимок к глазам. Кто-то поймал их в очень интимный момент: Эда у его груди, он нежно прижимает её к себе, на лице написано ни с чем не сравнимое чувство — счастья, нежности,… любви.   Он долго разглядывает эту фотографию, потом прячет её во внутренний карман пиджака, а книгу ставит на место и переводит взгляд на журнальный столик. На нем стоит светильник в виде маленького глобуса, втиснутого в белый пластмассовый овал.   — Я не знала, что тебе подарить… — …И подарила мне весь мир.   В висок вонзается невидимый кулак. Тьма, укрывшая его память, рассеивается. Лавина воспоминаний, запахов, звуков, ощущений, событий неудержимым потоком захлёстывает его, сбивая с ног. В глазах темнеет, колени подгибаются, и он навзничь валится на пол.   — Серкан, Серкан, что с тобой? Родной голос доносится сквозь вату, он со стоном пытается разлепить глаза. Прямо над ним любимые глаза, исполненные тревоги. — Эда, — шепчет он. Голос его не слушается. Девушка исчезает, и он на мгновенье огорчается, что это было просто видение. Но она тут же появляется вновь в поле его зрения, осторожно подкладывая ему под голову диванную подушку. — Серкан, господи, ты не ушибся? Да что же это… Она касается его лба губами, и по его плечам несутся полчища мурашек. — Температуры нет. Надо позвонить в скорую… — Эда… — Да, Серкан, что? Она склоняется к нему ближе, чтобы разобрать его бормотание. Он вдыхает цветочный аромат её духов и, преодолевая головокружение, бормочет: — Любимая, ты… не брала трубку. Эда отклоняется и смотрит на него расширившимися глазами: — Люби… Что? Вместо слов он погружает ладонь в её волосы и притягивает к себе за затылок, прижимаясь губами к её прохладным губам. Эда не отвечает на его поцелуй. Она явно не может прийти в себя. И он, отпустив её, смотрит с бесконечной нежностью в любимое лицо. — Т-ты …вспомнил? — неверящим взглядом она обводит его лицо. — Это п-правда? Это не сон? Он кое-как садится и опирается локтем на согнутую в колене ногу. Потом криво улыбается: — Насчет сна я уже ни в чем не уверен. За эти два дня, когда ты ушла, у меня как-то перепуталось всё: воспоминания, явь, видения. Но в одном я уверен на все сто. — В чем? — всё еще не веря, переспрашивает она. — В том, что ты у меня в телефоне записана как «любимая». Эда со стоном бросается в его объятия, и они снова падают на пол. Хорошо, что там лежит диванная подушка…   ****** — Я не знаю, как вымолить у тебя прощение. Сколько горя я тебе принёс. — Тс-с, не говори ничего. Я так счастлива сейчас, что ты вернулся. — Как же я люблю тебя, Эда Йылдыз. — Это чувство взаимно, Серкан Болат.

***

Он просыпается и, не открывая глаз, улыбается. Что-то такое произошло с ним… Что-то чудесное… Вдруг в мозгу вспышка: Эда!!! Он всё вспомнил! Он резко поворачивает голову и замирает: она лежит с ним рядом на подушке, лицо такое спокойное и умиротворенное. Господи, как же она прекрасна. У него даже дыхание перехватывает. И он тянется к ней с поцелуем. Но останавливается. Нет, он столько мучил её. И хоть она вроде его простила, но он должен простить сам себя. Он превратит её жизнь в череду самых лучших дней. Чтобы она только улыбалась и не пролила больше из-за него ни слезинки. Так, начнем с малого: он должен ей принести в постель завтрак. Такой романтичный жест должен понравиться его чувствительной возлюбленной.   Серкан наскоро приводит себя в порядок и спускается вниз. Что же можно приготовить? Он открывает холодильник. Они вчера толком и не ели, пытаясь наверстать упущенное время, так что сегодня завтрак будет обильным. Омлет готов, кофе сварен. В холодильнике обнаруживается творожок с грушей. Он берет и его. Подумав, Серкан решает, что не хватает еще одного штриха: отрывает от стоящей тут же орхидеи один цветок и водружает его в крошечном кувшинчике на поднос. Осторожно поднимается на второй этаж в спальню и как раз вовремя. Эда просыпается и трет лицо, потом поворачивается к нему. Он ставит на постель поднос и улыбается: — Доброе утро, госпожа Эда, вам тут посылка.   Она изумленными глазами смотрит на завтрак, приготовленный им самим, и поднимает на него восторженный взгляд. И тут же глаза её расширяются, и она, зажав рот ладонью, слетает с кровати и исчезает за дверью ванной комнаты. Он как-то ухитряется подхватить поднос и спасти и завтрак, и их постель. В недоумении смотрит на захлопнувшуюся дверь ванны. Потом разглядывает блюда на подносе.   Интересно, что могло её привести в такое состояние? Кофе? Нет, она его пьёт каждый день. Омлет? Тоже нет. Его она всегда любила Точно! Дурацкий творог с грушей! Он, наверное, испорчен! Серкан подносит розетку с творогом к носу и в недоумении ставит обратно: судя по запаху, творог наисвежайший.   Проходит пять минут. Эда не появляется. Он идет к дверям ванной. Прислушивается: там приглушенно плещется вода. Вдруг слышится что-то вроде протяжного стона.   Черт возьми, что там происходит?!! Серкан нажимает на ручку двери, которая, к счастью, не заперта, и вваливается внутрь. Эда сидит на полу, прислонившись к стене и в изнеможении откинув голову. Глаза её закрыты, а лицо такое бледное, что он немедленно пугается и падает на колени возле неё. Она разлепляет глаза: — Серкан? Зачем ты здесь? Выйди, мне плохо. Голос её такой слабый, он берет её мокрое лицо в ладони: — Эда, что с тобой? Что происходит? Давай, я вызову скорую. — Нет, ни к чему, — слабо отбивается она от его объятий. — Прошу выйди, меня тош… Её опять скручивает спазм, и она едва успевает наклониться к унитазу. Серкан расширившимися от ужаса глазами наблюдает, как она корчится от спазмов. Потом приступ заканчивается, и она без сил ложится на пол. Он сдергивает полотенце и подкладывает под её голову. Она слабо машет рукой «уйди». Он выходит и решительно хватает телефон. Так, их семейный врач.. — Доброе утро, госпожа Дилек. Серкан Болат, — скороговоркой тараторит он, когда слышит её голос. — Простите, что беспокою так рано, но Эда… она в плохом состоянии, можете приехать? …Её сильно тошнит, рвёт. …Нет, обморока нет, только сильная рвота. …Воды с лимоном? И это всё? …А, вы приедете. Спасибо, будем ждать! — с облегчением прощается он.   И устремляется обратно, но Эда уже выходит, слегка покачиваясь, из ванной, умытая и бледная. Без сил ложится в постель и натягивает на себя одеяло. Серкан стоит рядом, беспомощно уронив руки вдоль тела. И вдруг его озаряет вспышка понимания: это он виноват. Она настолько нервно истощена, что вот последствия его отношения к ней в этот последний месяц. Идиот, скотина, бесчувственный робот!   Вода с лимоном! — вспоминает распоряжение врача и бежит вниз, прыгая через две ступеньки. Потом прибегает обратно. Эда уже полусидит на подушках и смотрит на него со странным выражением лица. Ему не до расшифровки этих загадок её настроения, он подсовывает ей подушку повыше и заставляет пить воду. Эда через силу, морщась, выпивает кислое содержимое стакана. А он трёт лоб кончиками пальцев и с покаянным вздохом говорит: — Это я виноват, чёртов идиот. Это из-за меня тебе так плохо. — Ну… вообще-то да. Из-за тебя мне так плохо. Он поднимает на неё глаза и в недоумении замолкает: она смотрит на него с дрожащей на губах усмешкой, что так не вяжется с обвинениями. Которые надо было бы произносить сердитым голосом. А она …улыбается? Это по меньшей мере странно.   У входной двери слышится щебет звонка, и он слетает вниз, чтобы встретить доктора Дилек. Она тоже, как и Эда, нисколько не встревожена, а напротив лукаво улыбается и идет в спальню. Он остается внизу и места себе не находит в ожидании вердикта. Наконец доктор спускается к нему и, протянув листок с назначениями, говорит кучу странных слов: — Всё хорошо, вас ждут наверху. Заботьтесь о своей невесте. Будьте с ней осторожны, не утомляйте, действуйте аккуратно, ведь в первые месяцы надо быть крайне осторожными. Ну и не расстраивайте. Больше гуляйте и купите эти витамины. Всего доброго. С этими словами она уходит, а он поднимается наверх. Эда, вполне румяная, сидит в подушках и с улыбкой тянет к нему руку: — Прости, Серкан Болат, кажется, я тебя здорово напугала. И озадачила? — Ну, меня скорее озадачила доктор Дилек. Она сказала что-то настолько странное, что я ничего не понял. Типа, что я должен быть с тобой аккуратен и не утомлять. Это про работу что ли? Ты так из-за работы болеешь? — Работа тут не причем, а вовсе даже наоборот. — Наоборот, — повторяет он, в замешательстве глядя на веселящуюся Эду. — Прежде чем я всё расскажу, ответь: ты всё вспомнил? Каждую минуту нашего прошлого? Он, почесав нос, пожимает плечами: — Ну… вроде да. Эда выскальзывает из-под одеяла и обнимает его за талию: — А тот вечер в Сапандже перед нашей свадьбой? Помнишь? Мальчишник… Серкан широко улыбается: — Такое не забывается, Эда Йылдыз. Она смотрит на него с искрящимися в глазах смешинками. До него всё еще не доходит. Эда закатывает глаза: — Серкан Болат, ну ты серьёзно?! — потом с преувеличенной тревогой трогает его за лоб. — А, точно, ты же стукнулся головой и не понимаешь простых вещей. — Да о чем ты, ради всего святого, говоришь?! — нервно выкрикивает он.   Она делает шаг назад и кладет ладошки на живот, а сама смотрит выжидательно. Он переводит взгляд на ладошки на животе, опять поднимает глаза, потом опять смотрит вниз и… — Эда? — потрясенно выдыхает он. — Я…, ты…, у нас…? — Ну наконец-то! — насмешливо разводит руками Эда. А он делает к ней шаг и становится перед ней на колени, прижимаясь лицом к её животу. Потом вскидывает голову: — Когда ты узнала? На её лицо набегает тень, она выскальзывает из его объятий и отходит к туалетному столику. Там берет щётку и начинает водить ею по волосам. — Я узнала в тот день, когда ты… купил для Селин кольцо. Серкан тут же оказывается у неё за спиной и, нахмурясь, смотрит на неё сквозь зеркало. — Как это было? — возвращается он к своему вопросу. — Как ты поняла, что… теперь не одна? Эда печально вздыхает, вспоминая тот день.