Север для десницы

      Путь к Винтерфеллу каждой лигой одаривал Тайленда ощущением, что хуже и быть не могло: холодом, который пробирал до самых костей. Его суставы ныли, как у старика, а каждый вдох обжигал легкие ледяным воздухом. Тайленд чувствовал, как его губы потрескались, как стянуло кожу на скулах, как тяжелел язык, последнее оставшееся ему оружие, от холода.       И это местные называли потеплением!.. Последний раз лорда-десницу так колотило, когда он подхватил зимнюю горячку и чуть было не расстался с жизнью два года назад. Север возрождал похожие чувства: ледяной липкий пот, озноб и покалывающий, наверняка красный, словно спелая вишня, нос — сейчас из благородных львиных ноздрей струями вытекали сопли, подмерзая и схватываясь на усах. Север поистине забирался под кожу, как болезнь, и не собирался отпускать.       — Северная весна, сир десница, как и было обещано… — голос Уиллиса Фелла прозвучал сухо, без улыбки, но Тайленд уловил в нем оттенок усмешки. — Пекло его дери, милорд.       В столице, когда он выезжал, уже зазеленели сады, что слепец чувствовал по запаху, — разбавлявшие смрад столицы, украсились нежными бледными цветами одни деревья, а лепестки других уже облетали по ветру, оставаясь у Тайленда под капюшоном и в бороде, что он понимал на ощупь, вытряхивая цветочки и тычинки после прогулки на улице… В садах на холмах расцветали абрикосы и сливы, воздух был полон сладковатого, чуть терпкого аромата, а вдоль улиц лоточники выкрикивали о первой клубнике и молодом вине. Даже в сумрачных залах Красного замка, которым правил тревожный и по-зимнему печальный, суровый король-мальчик, чувствовалась перемена: стало меньше чадивших жаровен, меньше огня и больше открытых окон, впускавших свежий ветер с моря.       В Королевской Гавани по весне прекрасные девушки, сбрасывая меха, переодевались в легкие летящие одежды, наслаждались солнцем и оголяли ноги, шлепая по лужам талых нечистот с озорным хохотом. Дома весна приходила иначе: там не было разливавшейся по улицам грязи, смешанной с помоями и дохлыми гнилыми крысами — их тушками и ошметками, не было зловонных испарений, поднимающихся над рыбными рынками после первого весеннего дождя. На холмах Западных земель она начиналась с теплого и соленого ветра, несшего запах моря, смешанного с ароматами первой травы и влажной земли. С верхушек скал сползали клочья тумана, а дальше, в глубине земель, луга покрывались ковром из полевых цветов — солнечно-желтых, лиловых и пурпурных, небесно-голубых, тянувшихся к солнцу.       Память Тайленда рисовала, как в Ланниспорт весна приносила запах свежей выпечки, веселый звон колоколов и шум базаров. Торговцы расставляли лотки с товарами, привезенными издалека, моряки, возвращаясь из зимних плаваний, спускались на берег, обнимая жен и шикая при этом на столь же соскучившихся любовниц, пивоварни варили первые весенние эли, легкие и терпкие, что на ура расходились в портовых тавернах. В Утес Кастерли, могучий и монументальный замок-скалу, весна приходила с первым солнцем, что заставляло песчаниковые стены мерцать золотом, с плеском волн о скалы в многочисленных гротах, с криками чаек. Львы на багрянце гербов и знамен, что полоскались в весеннем ветре, сверкали, будто живые, и в этот миг казалось, что весна существовала только для гордых лордов из дома Ланнистер — величественнейшего рода в Семи Королевствах.       — Весна на Юге, — пробормотал Тайленд, чувствуя, как ветер леденил сжимавшие поводья руки, — зима на Севере…       Где-то там, далеко на побережье Узкого моря, которое они покинули, весна, возможно, и цвела — утопала в запахе проклевывавшихся почек, вдыхала теплый морской воздух, одурманивала столичных горожан ароматами свежей травы и подтаявшего дерьма. В Королевскую Гавань весна не приходила одна: вместе с ней пробуждались крысы и блохи, подначивая уставших от зимы горожан зудом в покусанных конечностях.       Весна его молодости, которую Тайленд Ланнистер навсегда запомнил, была легкой, почти призрачной, как юная девушка в тонком платье. Она дразнила его сквозь марево закатного света, через дымку холмов Ланниспорта, где свежий ветер развевал блестящие кудри юных дев, а в колодцах отражались звезды. Там весна была флиртом, едва уловимым шепотом, когда наивный молодой оруженосец, еще не успевал понять, где на балу с танцами начиналась настоящая страсть, завершая игры, хихиканье и топтание на одном месте… Неуловимая, прекрасная леди, сотканная дымкой и молодой травой.       Однако здесь, на сраном Севере, в бесконечном пути по Королевскому тракту, весна была такой же жестокой, как зима, только еще и обманчивой.       Сначала перемены были незаметны: в Королевских землях все еще стояли цветущие деревья, говорившие Тайленду о себе запахами, а по утрам, еще до рассвета, в воздухе чувствовалась влага, почти напоминавшая о дождях. В Речном крае их встретили зеленые поля, но луга уже не пахли солнцем, и от земли не шло тепла. Леса у Трезубца казались темнее южных, не грея солнечными зайчиками его изрезанное лицо, тени были глубже, заставляя десницу натянуть свой знаменитый капюшон без нужды подставлять шрамы солнцу, и туман по утрам не спешил рассеиваться. День за днем, лига за лигой, весна становилась более суровой, а затем пришел холод, набросивший на отряд воспоминания о жестокой зиме и о горячке, что унесла жизни половины населения столицы.       На переправе Фреев, которые лебезили перед лордом-десницей, пресмыкаясь, весна дрожала, цепляясь за пробивавшиеся почки на деревьях, но северный ветер безжалостно срывал их, гнал вниз по реке, а за Перешейком, за ядовитыми, подмерзшими и трещавшими под копытами коней, болотами весна умерла окончательно, не оставив и дуновения теплого ветерка с дымом, что, словно по колдовству, обратился жалящими ледяными порывами. Вокруг них не было ни цветов, ни шептавшейся листвы, и лишь холодный воздух, сухие, заиндевевшие ветви, и дорога, уходившая в белое безмолвие, остались спутниками. Снег по обочинам дороги еще не растаял, а когда солнце пригревало, он превращался в жижу, мерзко хлюпавшую под копытами лошадей.       Северная весна не носила полупрозрачный шелк и не убирала волосы первыми цветами, нет… Она напоминала Тайленду вдову в тяжелых мехах, суровую и бесстрастную. За каждую ветку она цеплялась, словно умирающий за ладонь близкого, обещая тепло, а вместо этого подсовывала колючий холод, обмороженные пальцы и подтаявшую грязь. Видеть ее он не мог, но воняла эта весна как распухший труп, что вынесло из-подо льда, а теперь он принялся гулять по курганам Первых людей, что сопровождали отряд вдоль Королевского тракта.       — …может, остановимся, милорд? — явно не в первый раз уточнил сир Уиллис у Ланнистера, с трудом достучавшись до лорда, провалившегося в мечты о весне, но тот только отмахнулся, возвратившись с небес на землю:       — Винтерфелл уже недалеко.       — Да-а, всего-то несколько лиг мороза в лицо, — хмыкнул лорд-командующий. — Привал не помешает ни нам, ни коням. Костер бы развели. Знаете, милорд, не уверен, как оно на Западе заведено, но мы в Штормовых землях едва ли радуемся, когда в долгой дороге яйца к седлу примерзают…       — Помолюсь, чтобы ваши остались при вас, — с сухой усмешкой отозвался Тайленд. — Я давно потерял все, что можно отморозить.       В ответ Фелл тихо фыркнул.       Слепота лишила Тайленда многих ощущений, но не чувства юмора и не холода — его он ощущал каждой клеткой своего изможденного тела. Ветер резал кожу, задувал в рукава и воротник, проникая в самые темные уголки его воспоминаний, что было не закутать ни в какие шарфы и платки. Его лицо было скрыто под капюшоном, что стало привычным после увечий, полученных от сторонников Рейниры Таргариен, только теперь этот капюшон был богато обит лисьим мехом, справляясь еще и с тем, чтобы согревать лорда, а не только прятать уродство от северян.       — Никаких привалов, — утвердил он.       Северный воздух был пронизан смертью, и мороз пробирался сквозь одежду Ланнистера, несмотря на все слои ткани. Он бесконечно сморкался, растирая нос. Холод был беспощаден и честен в своей ненависти к южанину, и он не делал различий между простолюдином и лордом, как не делал их между рыцарем и его конем.       Им остался день пути, как говорили латники, которые то ускорялись, угоняя вперед процессии, то медлили, изучая городки вроде вшивого Барроутона и деревни-остроги, что шумели и вываливались на обледеневшую колею дороги, плюясь или маша платками вслед, когда отряд со знаменами дракона Эйгона Третьего и собственным львом Тайленда проплывал мимо.       Однако в следующем изгибе дороги на вершине кургана, за поворотом тракта, их уже ждали.       Тайленд услышал это раньше, чем Фелл или кто-то еще успел сказать: дробный перестук копыт по мерзлой земле, приглушенные голоса, звяканье сбруи, скрип кожаных ремней. Он наклонил голову, вслушиваясь в сухое потрескивание сухоцветов и снежного наста под копытами их лошадей. Лиц их сир Тайленд не видел, но представлял вполне живо — суровые, обветренные длинные рожи со светло-льдистыми глазами, привыкшими щуриться от снега и ветра, торчавшими из-за лохматых бород. Они стояли и ждали, как ждали бы волки у своего логова, изучая чужаков, прежде чем впустить их в стаю, и каждый из них наверняка уже оценил каждого человека в отряде Тайленда с головы до ледяной корки на сапогах, решая, заслужил ли хоть один из них право дышать их воздухом.       — Нас встречают, милорд, — чуть ли не торжественно оповестил его сир Робин Масси, который всегда старался угодить слепому лорду, будто тот потерял разум и способность думать там же, вместе со зрением.       Тайленд утвердительно и благодарно кивнул, потрясая своим капюшоном, хотя в этом не было смысла.       — Вежливо с их стороны. О гостеприимстве северян ходит добрый слух по всем Семи Королевствам…       — Лорд-десница, — наконец заговорил один из всадников, голос его был низким, лишенным всякого южного подобострастия, но и без явной враждебности. Тайленд, по привычке, чуть повернул голову в сторону говорившего, хотя увечья больше не позволяли ему встретиться с ним взглядом. — Винтерфелл рад встретить вас. Лорд Старк послал нас с приветствием.       — Не будем же заставлять его ждать, — ровно ответил волку-латнику Тайленд.       Как бы ни был он жалок, у него оставались честь, гордость и придворная привычка держать слова за лезвие вместо рукояти, и улыбался он под капюшоном столь же очаровательно, как мог улыбаться годами ранее. Он выпрямил спину, даже если никто этого не увидел.       Северяне молча развернулись, и отряд с черными и багряными стягами двинулся вслед за ними, углубляясь в земли, подвластные Винтерфеллу. Ланнистер пришпорил коня: его мерин все равно шел в узде за конем Фелла, привязанный, но привычки былого наездника очень давили на чувство полноценности, и Тайленд подкармливал свою калечную гордость и остатки мужественности хотя бы так. Северяне не стали болтать по дороге, действуя на настроение королевского отряда. Даже сир Уиллис, обычно не лишенный склонности к добродушному ворчанию, больше не отпускал шуточек о примерзавших к седлу яйцах. Гвардейцы Ланнистеров и Таргариенов явно чувствовали себя малость неуютно, проглотив подмерзшие языки.       Десница не видел ни взглядов, ни молчаливых оценок, которые на него наверняка швыряли любопытные до калеки северные солдаты. Движение низкорослых северных коньков тоже звучало иначе, чем у южан: меньше бряцания, больше приглушенных шорохов, более низкое ржание. Он слышал дыхание и хрип коней, чувствовал, как подрагивало его собственное животное… Тьма при этом сопровождала десницу, как верный слуга, окутывая и морозя не хуже порывов ветра.       К вечеру они достигли ворот твердыни Хранителей Севера. Крепостные стены пахли камнем и копотью. Глухо загремели цепи, и створки медленно распахнулись.       Когда они въехали во двор, Тайленд ощутил запах жареного мяса, древесного дыма и чего-то еще, острого и дикого, чего не было ни в одном южном замке, что он успел посетить. Странный был воздух: свежий и дымно-затхлый разом.       — Сир Тайленд, — сказал голос впереди, — добро пожаловать в Винтерфелл. — Знакомый, знакомый голос. Достаточно молодой, но с тем и суровый, глубокий.       — Лорд Криган, — спокойно ответил он, подавая руку подоспевшему гвардейцу, чтобы тот помог незрячему деснице спешиться, отстегнув ремни седла.       Они уже встречались в Королевской Гавани. Наверняка за почти пять лет лорд Старк возмужал, а весна стерла юношескую удаль северянина до конца, оставляя на длинном лице лишь суровую холодную мужественность, которой молодой Хранитель Севера исходил даже в двадцать с лишком лет. Тайленд никогда не видел Старка в лицо, но голос его узнал даже не по тембру, а по интонациям.       Человек, не выигравший, но рассудивший и приведший к итогу войну. Когда пламя драконов угасло, пришел Час Волка — время Кригана Старка.       Лорд Севера снизошел на Королевскую Гавань, как снежная буря, приведя с собой тысячи северян, промерзлых до ледяных костей, вонявших лошадьми и кровью, почти так же, как пахли теперь те, кто дружелюбно сопровождали Тайленда и королевскую делегацию по северным холмам. После смерти короля Эйгона они вошли в столицу Вестероса как судьи, а не как завоеватели, и на шесть дней лорд Криган взял власть в свои руки, стал десницей, осудил виновных, назначил правителей и регентов при малолетнем сыне королевы-шлюхи. Он отдал приказ казнить изменников и преступников, среди которых были и убийцы законного короля, короля, которому верно служил и за которого хотел умереть сам сир Тайленд, в ту пору томившийся в темнице, умиравший от боли, оплеванный и избитый проклятыми Черными.       Старк принес столице и государству правосудие, каким его понимал Север: скорое, беспощадное, не терпевшее уговоров, и Тайленда Ланнистера тоже одарил по справедливости.       В какой-то степени Тайленду повезло: он не стоял в очереди к плахе. Вопреки ожиданиям многих, Старк не казнил его, не выслал обратно в Утес Кастерли доживать калечный век среди золота в обществе семьи брата-близнеца, лорда и Хранителя Запада. Возможно, потому что молодой лорд видел, в каком состоянии был бывший мастер над монетой, или же знал, что Ланнистер, так преданно служивший Эйгону Узурпатору, мог быть полезен и Эйгону Третьему, печальному и скучному пареньку, чью мать, злобную стерву, Королеву-на-полгода, на его собственных глазах скормили дракону дяди…       Тайленд помнил тот день, когда его вывели из сырой, вонючей темницы Красного замка. Он уже был слеп, гной ран залеплял глазницы, пряча уродливое зрелище, нос был разбит, ребра — переломаны, все тело раскрасилось синяками и порезами. Его, спотыкавшегося и стонавшего, вели, словно немощного старика, выволакивая на суд. Тайленд, униженный слепотой, к какой еще не привык, не мог их видеть, но знал: северяне с лордом Криганом во главе смотрели на него с той же гримасой презрения, как и на всех Зеленых, кто попал под их суд — достойнейших людей.       — Ты служил королю Эйгону Второму, — ровно произнес Криган Старк, и в голосе не было презрения или злорадства, только ледяное правосудие. — И ты не убивал его.       Тайленд не ответил. Да и что он мог сказать, вырвав из себя хоть что-то кроме стонов и болезненных воплей? Он служил. Он верил в Эйгона, Второго его имени, в его братьев, в их военные силы, в их драконов — сиявшего золотым пламенем, самого прекрасного из ящеров, что видел свет, Солнечного Огня, ужасавшую Вхагар, старую и огромную, прекрасную Тессарион, которую молодой принц Дейрон когда-то позволил ему погладить по лазурной чешуе… Верил, что они победят лживых предателей, лизавших зад Рейнире, подкармливая ее тщеславие и амбиции, на которые шлюха не имела никакого права, что мир, каким он его знал, будет сохранен. Он даже любил Эйгона, по-своему преданно и нежно, как государя, которому поклялся в верности, как человека, которому доверял свою судьбу и судьбу страны и на которого возлагал надежды.       Но все, все теперь было кончено. Ко-нец. Тайленд хотел бы плюнуть под ноги своим судьям, но язык прилип к небу, хотел бы вцепиться в юнца Старка, бросившись к помосту, и кричать: «Я спасал королевство!» — но его голос сломался вместе с ребрами, оставшись где-то в каменных мешках, и рык сменился хрипом.       Он не плакал даже тогда, когда узнал, что король был мертв, отравлен собственными сторонниками, теми, с кем и Тайленд сидел за одним столом и чьих имен он так и не узнал. Он только стиснул зубы, подумал: «Вот и все» и стал готовиться к казни, когда город взял Старк.       — Ты не убивал его, милорд Ланнистер, — повторил лорд Криган, — и ты можешь еще послужить…       Что же, он служил, раз было приказано исполнять это в обмен на жизнь. Тень жизни, что Тайленд успел распробовать прежде, до Танца Драконов.       Сир Тайленд, мастер над монетой, новый лорд-десница, узник своих собственных принципов — боги, он теперь знал цену не только каждого куска хлеба, каждого копья или шлема, но и каждой капли чужой крови, пролитой в войне за трон, а цена его жизни, жалкой и безрадостной более, была не выше, чем у любого другого, кто клялся верности Эйгону. Да только он был жив, а они — нет.       Едва ли не полутрупом поначалу, оправляясь после пыток, учась видеть мир без глаз, спотыкаясь на каждом шагу и падая кубарем с каждой лестницы даже при наличии трости в руках, Тайленд принял новую должность.       Вновь в Красном замке, в Совете регентов, сидя среди чужих людей, бывших врагов и мизерного количества друзей, что не были казнены… Ему не хватало старых голосов Малого совета, а новых лиц его — сук и псов Рейниры он и не видел, к собственному горькому удовлетворению. Места в палатах Совета заняли новые задницы, Железный трон — новый король, повторявший за старым даже имя: Эйгон Унылый, Эйгон Малолетний, Эйгон Тронувшийся, Третий этого имени, король Мокрой от слез Подушки, лорд Драконьих Черепов и Защитник нервной блевотины в ночном горшке — не в пример громкому и исходившему жизнью королю Зеленой партии, которому сир Тайленд клялся в зарождении войны… Что уж теперь.       Теперь слепой и оскопленный лев прибыл в сердце Севера поклониться его Хранителю и отпраздновать наступление весны, которая для уроженца Западных земель была настоящей насмешкой, больше похожей на смерть, чем на возрождение…       — …радость для нас, — как мечом по шее продолжал Старк, — встречать гостей. Особенно таких, что едут с миром, — в словах сквозила тень иронии, ощутимая колючим морозом на изрезанных щеках.       — Мир и королевская воля — вот то немногое, что могу я привезти в эти земли, — отозвался Тайленд, слегка наклонив голову. Он постарался, чтобы улыбка, тронувшая его губы, была хоть немного похожа на его прежний уверенный оскал. — Иного приказа Его величество не передавал.       Впереди — звук шагов его двоих рыцарей Королевской гвардии: мерное постукивание металлических набоек, чуть глухой скрежет колец кольчуги, запах пота, сырой шерсти и кожи, впитавших в себя долгую вонючую дорогу. Шуршание же грубых и тяжелых плащей домашних солдат Старка молчало само за себя: в их хриплом дыхании не слышалось ни любопытства, ни сочувствия, только холодное равнодушие к чужаку.       — Надеюсь, милорд, дорога не была слишком тяжелой для вас. — Тайленду не нужно было зрение, чтобы представить, каким жалостливым взглядом Старк сейчас смотрел на него, не способного и с коня без посторонней помощи слезть. — Север суров к путникам, хоть сейчас и чудная погода, — слова эти заставили Ланнистера укусить щеки, чтобы не фыркнуть, — знаю, как он может давить с непривычки.       — Путь оказался долгим, да. Но необходимым, — ответил Тайленд учтиво. — Мы слегка утомлены, не более, и я рад быть здесь во имя нашего короля.       — Винтерфелл рад принять вас и людей Его величества, — смягчившись, повторил Хранитель Севера. — Сегодня праздник, и вы наши почетные гости.       Держась со всем возможным достоинством, Тайленд сжал в пальцах рукоять трости. Теперь любое движение давалось ему с трудом против грации прошлого, но он был Ланнистером, а Ланнистеры не позволяли себе выглядеть слабыми перед лохматыми северянами в их мехах и шкурах.       — Честь для меня, лорд Старк, — отозвался он, шаг за шагом перемещая замерзшие ноги. Крепкие руки латников поддерживали его за локти.       Лорд Криган, несмотря на свою молодость, держался с достоинством и твердостью, которых не смогла сломить зима, самая жестокая за много десятилетий, говорил приветливо, хоть и по-северному прохладно. Тайленд отдавал ему должное, мог бы и зауважать… да только не хотел. И он не был бы с ним, навязавшим государству малолетнего короля, щенка Рейниры, вежлив, если бы того не требовала дипломатия.       — Ваши люди тоже найдут отдых и угощение, — Криган говорил так, словно сам считал это само собой разумеющимся, — уверен, они истосковались по теплу… — Северяне, вероятно, считали теплом то, что для него было лишь меньшим из двух зол, но разве не это и было истинной суровостью Севера? — Уж весенний пир Винтерфелла, — продолжал Старк, — точно заставит их позабыть о дороге. Вы прибыли к самому празднику.       — Уверен, ваш стол столь же щедр, сколь учтив и ваш прием, лорд Старк, — ответил Ланнистер, держа спину прямо, ковыляя. — От имени Эйгона из дома Таргариен мы будем благодарны разделить с вами этот день. Говорят, на Севере не жалеют меда для гостей, не так?       — Так, так. У нас его много. И мяса тоже, — ответил Старк, усмехнувшись. Его гвардейцы громыхнули подзадоривающим стройным гулом. — Зима окончена, пора праздновать.       К смешанному своему чувству опасения и предвкушения, Тайленд шел к вину, к мясу, к песням и, возможно, к новой беде, но львы не бежали от испытаний, даже если им приходилось идти по снегу и тьме, ведомым лишь звуками шагов своих Белых Мечей.       Рыцари Королевской гвардии помогли Тайленду пройти внутрь и не врезаться лбом в какой-нибудь угол. Влажный холод двора сменился теплом залов, наполненным ароматами дерева, запеченного мяса и меда — последние запахи заставляли живот лорда-десницы предательски заурчать. Он не видел величественных стен древнего замка, но чувствовал их давление на свою львиную голову — немногие Ланнистеры бывали на Севере. Жар, словно от драконьего дыхания, исходивший от камня внутри, был удивителен, но Тайленд когда-то давно читал о системе отопления в Винтерфелла: он, оказавшись в гостях, был благодарен легендарному Брандону Строителю, проложившему в замковых стенах трубы.       Гарь факелов, прелая вонь мокрых шкур, пыль, копившаяся в гобеленах — в Винтерфелле все пахло как-то по-особенному, и Ланнистер намеревался позже решить, по нраву ему были эти особенности или нет. Красные плащи, его собственные гвардейцы, переговаривались, обсуждая скудные интерьеры замка, и Тайленд старался выцеплять из их слов хоть что-то интересное.       Каменный пол под сапогами был неровным — время и тысячи шагов сделали его гладким и скользким, а иногда под ногами попадались шершавые трещины или шерстяные половики, смягчавшие шаг…       — Осторожно, милорд, — вполголоса предупредил его Масси, хватая споткнувшегося Тайленда под локоть у лестницы.       Редко теперь ступеньки, калитки, люки и заборы были дружелюбны к лорду-деснице: они в равной степени покушались на его жизнь и в Королевской Гавани, и в Винтерфелле. Пороги лгали, притворяясь ниже, чем были, а двери, словно насмешливо скрипя петлями, распахивались и били его плечом, как рыцарь щитом в схватке. Казалось, даже камни и доски упражнялись в умении пинать того, кто уже и так едва держался на ногах: будто весь мир испытывал сладострастие от мысли, что сир Тайленд Ланнистер, десница их короля, мог споткнуться и разбить золотую голову.       Когда они пересекли порог Большого чертога, в лицо ему ударило тепло множества огней: огромный очаг в центре зала пылал жарким пламенем, пуская густой дым, что уносился в вытяжное отверстие под потолком. Воздух был насыщен ароматами дичи, запеченной в травах, тушеных корнеплодов, крепкого эля и черного-черного пива. Тайленд остановился, вдыхая глубоко и стараясь не оглохнуть совсем от гула сотен голосов.       Здесь гуляли, по-настоящему гуляли, не жалея звуков для общей громогласной симфонии. Живой пир, грубый и искренний… шум накатывал на него, как морской прибой — неумолимыми и грохотавшими волнами. В этом гуле было все: громкие мужские голоса, срывавшиеся на хриплый смех, звон кубков, стук костей об деревянные столы, грохот тяжелых сапог по каменному полу. Где-то звучала лютня, но ее перебивали выкрики пьяных, чьи слова сливались в единый хаос.       — Ба!.. Никак драконий король прибыл! — прокатился по залу чей-то голос, явно недобро оценивший таргариенские гербы на плащах прибывших.       — …по наши души! — крикнул кто-то с дальнего конца зала. — Лорды жалуют Винтерфелл, ишь оно как! Не иначе, как и впрямь зима кончилась!       — Сир Тайленд из дома Ланнистер, — перекрикивая северян, зычно гаркнул сир Уиллис, — лорд-регент и десница Эйгона Таргариена, Третьего этого имени, короля андалов, ройнаров и Первых людей, лорда Семи Королевств и Защитника Государства.       Шум не утих полностью: Север жил по своим законам, и здесь даже десница короля не мог заставить сотни пьяных мужчин прервать веселье, но Тайленд услышал, как в ближайших рядах ослабли разговоры, кто-то зашептался, задвигал кубки, а в дальних углах даже протрезвевший на миг смех превратился в любопытное молчание. Он знал, что на него смотрели — как всегда, как везде. Разглядывали, оценивали. Голоса поднялись над гулом пира, один перебивал другой, выкрики перемешивались со смехом и лязгом кубков. Тайленд провел тростью по камню, отмечая границы своего мира: с одной стороны — гул пировавших, с другой застыли рыцари Королевской гвардии, чья настороженность прямо-таки звенела.       — Север приветствует вас, лорд-десница! — раздался особенно хмельной голос. — Пей с нами, Ланнист’р! Весна пришла!..       — …посмотрите, как ковыляет! А ну, оставьте Его светлость, ему просто жареной оленины не хватает!..       Где-то хлопнули в ладони. Затем еще. Потом грянул стук кубков, звон мечей, глухие крики — зал принял его: не восторженно, но и не враждебно, а это уже был маленький триумф.       — Север великодушен! — Тайленд напряг голосовые связки, чтобы звучать мощнее и быть услышанным. — Я принимаю ваше гостеприимство от имени Его величества и правящего Совета регентов Семи Королевств.       За этим последовал одобрительный гул — кто-то громко ударил кубком о стол, соглашаясь с лордом, кто-то выдохнул через нос, словно был недоволен, но не стал перечить. Северяне были честны, и если их радушие и было сдержанным, то хотя бы не слышалось фальшивым. Тайленд с трудом сдержал желание коснуться капюшона, проверить, закрывал ли он его лицо. Вместо того он слегка склонил голову, стараясь не выдать, что в огромном, полном озверевших от хмеля людей зале, он был словно в тумане.       Север слабаков вроде него теперешнего не любил, но он, как ни крути, был десницей короля, и слушать чавканье, похабный солдатский лай и суровый зимний юмор оставалось его долгом. Север обступил его, как ветер в бойницах, и впервые за долгое время Ланнистеру показалось, что он наконец добрался до места, где слова и сталь имели одинаковый вес, потому как лгать и лебезить перед ним никто не спешил, и ни один меч все еще не был обнажен: ни его людьми, ни латниками Старка. Лучше уж пировать с волками, чем дрожать от мороза на лошадиной спине, успокоил себя Тайленд. Выдержит, и не такое ведь выдерживал.       Слуги помогли ему усесться во главе стола, рядом с лордом Криганом, потеснив высокородных северян. Сиры Уиллис и Робин, сопровождавшие Тайленда, сидели на лавке ниже, порой выворачивая шеи, чтобы сказать что-то негромко, но даже Белые Мечи быстро втянулись в беседы и гогот с северными воинами и лордами, забыв про десницу. Полторы сотни стражников, сопровождавших Тайленда, — треть из них носила золотых львов Ланнистеров, две трети — трехглавого красного дракона Таргариенов, — заняли места ниже соли, смешиваясь и пихаясь с северянами на лавках по углам чертога.       Он ощущал движение вокруг, слышал, как наполнялись кубки, как нерасторопно и дергано стюарды — и сами, верно, пьяные — ставили блюда на столы и уносили опустевшие тарелки. Тайленд чувствовал густой запах запеченного дикого мяса — возможно, то был олень, а может, кабан, которого зажарили целиком на вертеле. Пряности, чеснок, тимьян и розмарин, вместе с незнакомыми по запаху, пробивались сквозь дымчатый запах жареного жира. Медовуха, тяжелая и тягучая, разливалась по кубкам, а по соседству плескалось крепкое пиво с северных пивоварен, дающее в голову, стоило над ним лишь подышать. Тайленд слышал, как ломали хлеб, вероятно, ржаной, грубый, тяжелый и хрустящий. После недель пути было что-то утешительное в этих простых, но насыщенных запахах.       — Отведайте, милорд Ланнистер, — раздался низкий голос Старка рядом, и Тайленд ощутил, что кто-то, вероятно, сам Хранитель Севера, подвинул к его руке кубок.       Слепой десница осторожно провел пальцами по краю. Северяне не отравили бы его — не так, во всяком случае, не здесь, в их родном замке, где пролитая над столом кровь гостя была бы проклятием в глазах старых богов… но привычка проверять еду и напитки, что подавали даже собственные слуги, осталась с ним после того, как Эйгон Второй погиб именно таким образом. Хотя, что ему, человеку, отморозившему последние мозги по пути на Север, уже было терять? Коли травиться, так хотя бы вкусным…       Янтарного цвета медовухи он не видел, но почувствовал ее густой аромат. Сделал глоток. Сладость и крепость смешались на языке, густая, пряная медовуха согрела изнутри, разливаясь тяжелым теплом.       — Щедрый стол, лорд Старк, — морща то, что осталось от глаз, произнес Тайленд, медленно ставя кубок обратно, чтобы случайно не разлить. — И прекрасный мед, — он хлебнул еще, — крепкий, однако, напиток… Признаюсь, я едва ли помню пир, где пили бы столько.       Каждые несколько минут звучал хлопок вскрываемой бочки, Тайленд уже и со счета сбился. Шипение пива превращалось в настойчивый фоновый звук, к которому оставалось только привыкнуть.       — Не беда, м’лорд, — пролаяли откуда-то ниже помоста. — Мы запомним за вас, покуда через часок под лавку свалитесь.       Криган фыркнул, не став осаживать обнаглевшего латника.       — Это только первый бочонок, а вот попробуете третий, тогда сможете судить. Пейте, ешьте, милорд десница, не робейте…       Криган Старк не вел себя так, как многие в Королевской Гавани, не выказывал жалости. В отличие от большинства, Старк понимал, что слепой не значило слабый. Ощутить к себе простое человеческое отношение внезапно оказалось приятно.       — …праздник впереди долгий.       — Пять дней и пять ночей, как я слышал? — уточнил Тайленд, памятуя традицию праздника, снова поднося кубок с ароматной медовухой к губам.       — Северяне не знают меры, когда радуются. Ну, ну, не делайте такое лицо, лорд Тайленд. Вам-то лишь четыре дня и четыре ночи осталось. — И это должно было его подбодрить? Упоминание четырех грядущих дней беспробудного пьянства?..       Вокруг снова засмеялись, и Тайленд ощутил, как кто-то хлопнул по столу, подтверждая слова Хранителя Севера, — кубок его подпрыгнул, и грубо выстроганная ложка стукнула о край миски. Еще где-то наливали, кружки громыхали одна о другую, чей-то голос надрывался в пьяной песне. Северяне ржали, как дикие жеребцы, и где-то за его спиной кто-то хрипло крикнул:       — Ставлю серебряного оленя, что десница сляжет раньше третьего бочонка!       — Беру на себя это пари, — невозмутимо, прямо над его ухом, бросил Криган Старк. Развернувшись, он добавил уже прохладным тоном: — Не обижайтесь, милорд.       — И не подумаю, — подбросил на собственную золотую голову пепла сам Тайленд. — Я бы сказал, лорд Старк, — он храбрился, как мог, — что ваши шансы на победу невелики       В подтверждение бравады Тайленд осушил кубок до дна. На Севере, верно, чужак становился своим не за столом переговоров, а за таким столом, усыпанный с головы до ног мужицкими подначками и облитый каплями мясного сока, что струились под рукава. Пир затягивал стремительно, как болото: шум, запахи — все это вязло в горле вместе с медовухой и оседало под кожей куда приятнее мороза, мучившего в пути.       Однако слепота отрешала его от происходящего, как и других будто бы отворачивала от него. Он ощущал себя чужим среди этих людей, несмотря на их гостеприимство: чувствовал тепло чужих локтей, слышал звон кубков и смех пирующих соседей, но не мог видеть ни лиц, ни выражений, на них написанных. Тайленд в окружении толпы незнакомцев чувствовал себя совершенно посторонним, как бы ни было натянуто местное радушие.       Слепота, ставшая его постоянным спутником после пыток, лишила его возможности читать чувства на лицах окружающих, а различать намеки и полутени в интонациях на слух он еще не поднаторел.       Когда-то Тайленд гордился своим навыком, очень удобным и полезным при дворе, замечать малейшие перемены в выражениях лиц собеседников, ловить тончайшие оттенки проявляемых чувств по одному только морганию или поджиманию уголка губ, жеванию собственной щеки — чего угодно, любой выдававшейся в мимике мелочи… Теперь мир превратился в бесконечный мрак, где он был вынужден полагаться на слух, обоняние, на редкие прикосновения к вещам, которые позволяли ему хоть как-то ориентироваться. В шумном пиршественном зале он был глух и слеп, окруженный звуками, но лишенный возможности их связать.       Тайленд осторожно водил пальцами по краю своей тарелки, разбираясь в том, что ему наваливали и наваливали ревностные слуги без устали. Еда была богата и сытна, хоть и грубовата, он ел медленно, осторожно, боясь еще ненароком опозориться, подавившись костью или веткой барбариса. Пальцы его скользили по зажаренной корочке, хрустящей и жирной, а затем натыкались на сухожилия, прожилки и кости. Перед почетным гостем ставили яства, одно за другим. Он ощущал аромат жирных гусей, зажаренных до хруста кожи, слоеное тесто и скользкая начинка под пальцами подсказали, что пирог, дымившийся жаром по правую его руку, был начинен почками. Где-то рядом резали красную морскую рыбу, что мог привезти к пиру лорд Мандерли, копченую на можжевельнике.       — Жаркое из вепря с ягодами, — раздавался справа развязный и ни разу не почтительный голос стюарда. — Хлеб с тмином. Коврижки с репой и мясом…       Гвардейцы и мелкие рыцари королевской свиты ели относительно молча, сдержанно и недоверчиво, не налегая даже на лившийся реками эль, а вот северяне, даже благородного происхождения, — шумно, с явным диким удовольствием, сминая хлебные лепешки руками и запуская перепачканные мясным жиром пальцы в общие бадьи с тушеной капустой. Кто-то за высоким столом по соседству с Тайлендом, леди Сервин или лорд Толхарт, глотал напиток так жадно, что пиво хлестало мимо рта, он ощущал тяжелые удары кружек о стол, чувствовал, как капли жидкости разлетались в стороны.       Грубую застольную песню уже подхватили, и теперь зал гудел голосами, более менее сливавшимися в один. Кто-то из мужчин, вероятно, не сдержавшись, затеял драку — загремели лавки, полетели крики, а через мгновение спор утих с глухим ударом кулака лорда Кригана по столешнице. От неожиданности Тайленд воткнул вилку в свой же рукав, пригвоздив себя к столу.       — Проклятущие Амберы! — прорычал Криган, и гул застолья на мгновение ослаб. — Продолжите девичий мордобой, так живо на мороз с голыми задницами выставлю!       Ответом ему стал новый взрыв хохота. Тайленд слышал, как кто-то, вероятно один из провинившихся, шумно упал обратно на лавку, тяжело дыша от выпитого.       — Да ладно тебе, лорд Старк! — раздался чудовищный бас, полный веселья. — Весна пришла, грех не померяться кулаками!       — У вас грех не померяться, даже если зима на дворе, — парировал Старк, подтрунивая над знаменосцем.       — Так-то оно так…       — Заткнитесь и пейте! — льдом рявкнул еще один голос с конца высокого помоста, и кто-то с размаху грохнул кружкой по дереву.       За столом затеялся новый спор, в котором лорда Болтона, осадившего веселившихся, обзывали унылым упырем. Тайленд, все еще сконфуженный собственной неуклюжестью, аккуратно освободил вилку из рукава, чувствуя, как ткань рвалась под его пальцами. Чертова медовуха, подумал он с горькой ухмылкой, ощущая, как тепло выпитого все же грело душу лучше любых мехов. Он снова осторожно поднес кубок, только что наполненный в суете, к губам, чувствуя его тяжесть и сладкий, почти пьянящий аромат, что перебивал запахи горелого жира и пряностей.       На столе лордов появилось что-то новое, и слуга, поднесший громадное блюдо, судя по звуку, навернулся, споткнувшись о козлы или скамью, а через миг рассыпался в ругани. Рядом с Тайлендом поставили очередную тарелку — он уловил запах жареного лука, медовой глазури, терпкого перца. Мясо — явно дичь. Протянув руку, Ланнистер нащупал борта тарелки и взял кусок, мясо оказалось нежным, сочным, даже без глаз он ощущал, что жир грязно и вязко стекал по пальцам.       — Что это? — негромко спросил он у Старка. Вернее, кто.       — Лось, — последовал короткий ответ, перемежаясь с жеванием. — Забрел прямо к стенам Винтерфелла неделю назад, как нарочно. Теперь и он с нами отпразднует весну как следует.       На ироничную реплику лорда грубым смехом отозвался с десяток винтерфелльских домочадцев.       В пиршестве было что-то дикое, искреннее, лишенное жеманности столичного двора и освященное старыми богами, что запертыми застыли в чардревах за стенами Большого чертога. Здесь пили, ели, смеялись, дрались и снова обнимались, позабыв краткие обиды и украсив их шутками. Слепой лев ощущал жизнь вокруг каждой клеткой своего измученного тела — жар огня, гул голосов, запахи еды, звон кубков, тяжелый аромат эля и медовухи восстали из сугробов вместе с пришедшей весной.       Тайленд слышал то, как кто-то спорил с оруженосцем, как редкий на Севере рыцарь, не забывавший о том напомнить посреди рассказа, перевалившийся через стол, пытался рассказать историю про охоту на медведя, но его все время перебивали и приходилось начинать заново, вновь упомянув о принесенных в Снежной септе Белой Гавани клятвах, и как девичий голос, возможно, принадлежавший дочери одного из северных лордов, робко спросил у кого-то из вывших латников о песнях с Юга, и как эту невинную девочку тут же громко и с уважением к благородному происхождению и имени лорда-отца послали куда подальше.       Где-то, за всем этим, таилась, смеялась над ними весна, которая на Севере пахла кровью, мясом и дымом…       — Северное пойло вам по вкусу, сир десница? — насмешливо осведомилась дама из дома Сервин по соседству, когда очередной кубок оказался в руке Тайленда, поднесенный то ли слугой, то ли кем-то из пьяных северян, желавших угостить высокого гостя. — Удивительно, право.       Он тактично промолчал, изобразив учтивую улыбку на изрезанном лице, нисколько не пугая суровую северянку. Леди Сервин подтолкнула его под бок закатанным в меховую накидку локтем.       — Вот так и становятся своими, милорд, — засмеялась она. — Пейте с нами, пойте с нами, а то и кулаками поиграйте, коли нужно.       Уж кулаками играть точно было не в его стиле, и не в планах его короля-нытика. Не теперь. Тайленд провел языком по губам, стирая сладкий вкус меда, и усмехнулся едва заметно, как лев, которому было не привыкать к укусам.       — Петь я, боюсь, уже не умею, миледи, наглотался снега по пути, — сказал он, слегка приподняв бровь, насколько позволяли сросшиеся ткани на лице. — А вот пить — так уж и быть, попробую.       — Приятный вы человек, однако, хоть и королевский десница. — Помолчав, леди осторожно добавила, внезапно предлагая ему цену за отвешенный комплимент, равную в иронии, и на родном Западе, и на Севере: — Представить вам моих дочерей?       — Нет-нет, моя леди, — бодро отмахнулся Тайленд, снова хватаясь за кубок. — Не трудитесь.       Он не знал, сколько уже выхлебал — кубки менялись один за другим, слуги исправно наполняли их, а под конец он уже не был уверен, держал ли в руке тот же самый, или это был уже третий, пятый, десятый. В Королевской Гавани он пил куда реже, чем подобало бы лорду, но здесь, в Винтерфелле, казалось, иначе было и нельзя. Северяне не терпели сухих глоток и пустых рук за столом — у Тайленда их было ровно две, и обе с легкостью заполнялись то кубком, то миской с жареным мясом. Он пытался было отказаться, но где там: кто-то сунул ему ломоть горячего хлеба в ладонь, и пришлось есть, чтобы его же не обвинили в дурном тоне. Шум застолья то нарастал, то спадал. Тайленд улавливал звучание лютни, надрывный голос певца, что-то про старого волчьего короля, про холодные ночи и жаркие сердца.       Внезапно чей-то тяжелый локоть ткнулся в его бок — кто-то решил подбодрить почетного гостя, слишком сильно наклонившись в дружеском жесте.       — Десница! — провозгласил подошедший грубым, громовым голосом.       Раннее к нему уже обращались как к лорду Амберу, и Тайленд помнил все россказни о буйном нраве этих мужей с великаном в гербе. Лорд обращался точно к нему, дыша в лицо чудовищным перегаром:       — Ну, скажи нам, дикарям, чем Королевская Гавань может похвастать, чего у нас нет?!       — Горами дерьма, — без секунды раздумий ответил Тайленд, но язык у него уже слегка заплетался, — милорд Амбер.       Громовой хохот пронесся по залу, рассмеявшийся вместе со своими людьми молодой Хранитель Севера расплескал пиво из кружки на багряный плащ Тайленда. Он не видел, как именно пролилась жидкость, но чувствовал, что она струйками растекалась по богатому полотну, ткань тяжелела, и сквозь нее липкое и теплое варево просачивалось на бриджи.       Вокруг гудел зал, голоса, топот, пьяные шутки, раздавался лязг кружек. Ланнистер почти не различал отдельных слов, слыша только теплый, живой гул, от которого шумело в голове. Все еще держа в руке кубок, он ощущал себя будто внутри волчьей стаи, которая решила его затравить толпой, да съесть, не оставив ни косточки, но по закону чести и гостеприимства, что чтили потомки Первых людей, сначала напоила. Когда в следующий раз его кубок оказался пуст, он просто опустил его на стол, но кто-то тут же плеснул еще, на этот раз не медовуху, а что-то более крепкое, что обожгло горло, заставив непривыкшего Тайленда коротко кашлянуть.       — О! — засмеялся кто-то, хриплый и уже совершенно пьяный. — Южане-то не готовы к нашему доброму напитку!       — Десница! — вдруг вновь взревел Амбер, оставшийся за столом с лордами. — Умеешь ли ты пить по-северному?..       Тайленд и по-южному пить особенно не умел, проигрывая во все хмельные игры брату-близнецу Джейсону еще с поры, когда оба они ходили в оруженосцах.       Вопрос был, скорее, риторический и без права выбора или возможности отказаться от проверки собственного желудка на прочность. В тот же миг Тайленд ощутил, как кто-то — с ужасом он уверился, что сам лорд Криган, ехидный и даже злорадный, — подвинул к нему что-то тяжелое. Слепец медленно провел руками по предмету — это был огромный кубок, наверняка такой, каким мог бы утолить жажду чертов гигант, что по преданиям северных стариков еще водились за Стеной.       — Что же, — пробормотал сир Тайленд, вставая с места, чтобы ухватить посудину двумя руками. Теперь или никогда… — За нашего доброго короля Эйгона, — за которого из Эйгонов, он не уточнял, — и мир в Семи Королевствах!       — За короля! — взревел зал в ответ, и сотни кружек, кубков и деревянных чарок взметнулись в воздух, чествуя погибшего правителя, которого звали Узурпатором.       Тайленд вздохнул, поднося огромный кубок к губам. От напитка, густого, крепкого, с явным привкусом меда и чего-то жгучего, пахло так, будто его варили в самом пекле. Зажмурившись, он сделал первый осторожный глоток и чуть не поперхнулся. Он дернул плечами, глухо кашлянул, мучая глотку, но, к своему удивлению, не выронил кубок.       — Пей!.. — переливающимися колокольчиками подзадорил звонкий женский голосок.       Ланнистер едва удержался на ногах, но подчинился. Он пил сначала медленно, затем быстрее, чувствуя, как огонь разливался по груди, прожигая все, даже остатки здравого смысла. Щеки вспыхнули жаром, а на лбу выступил пот, казалось, даже шрамы на лице занялись огнем. В какой-то момент он понял, что выпил уже половину, но останавливаться было поздно: стол гудел от восторженного рева, а лорд Амбер уже стучал кулаком по дереву, распаляя всех еще больше.       — Ай да Ланнистер, лев! — «Лев» глотал и глотал, молясь про себя не выблевать все обратно в кубок. — Ну же, лорд-десница! Не срами свою гриву…       — Сладкий мед вам к лицу, Ваша светлость! — повторил вроде бы тот же задорный женский голос.       Жидкость без конца лилась в горло, словно он пообещал выпить целый океан. Голоса стали гуще, а тепло, что ранее согревало, теперь жгло изнутри, тормоша внутренности. Он поймал себя на том, что качнулся, но на ногах устоял… Стиснув зубы, Тайленд опрокинул остатки в рот, в последний миг с трудом сглотнув, прежде чем жидкость успела бы вылиться наружу.       — О-о-о! — Большой чертог Винтерфелла взревел в едином восторженном вопле.       Как же пил бы сейчас Джейсон, будь он тут? Вероятно, брат, осушив кубок за секунду, уже запрыгнул бы на стол, размахивая руками, заставляя половину зала смеяться и аплодировать, но Джейсон был в Ланниспорте, правил Западом от имени короны, а Тайленд — здесь, слепой, искалеченный, но, что удивительно, уже не чувствовавший себя таким уж чужим. Давившийся, но все же послушно глотавший хмель, растворенный в сладко-жгущей жидкости. Нашел повод для радости!       Кубок был поставлен на стол с глухим триумфальным стуком, да только слепец промахнулся с центром тяжести, и посудина рухнула на пол, укатившись куда-то за лавки. Тайленд выдохнул, чуть покачиваясь, и вытер губы рукавом. Мир перед ним плыл, хотя… он ведь и так его не видел — плыл рассудок. Он все еще стоял, обхватив столешницу костлявыми пальцами, чувствуя дрожь в коленях, но стоял.       — Еще медовухи, лорд Тайленд? — озорная девица, подбадривавшая его, все не унималась.       — Да пошел он, налей ему настойки, нечего как баба пить!..       — Живы, милорд? — раздался над ухом голос Старка, явно забавлявшегося сценой, когда Ланнистер рухнул на место.       Слепой, пьяный, словно последняя собака, а не гордый лев с Утеса Кастерли, Тайленд отрицательно помотал головой, запуская пальцы в спадавшие из-под капюшона длинные волосы. Старк над ухом фыркнул.       Смех, хлопки, кто-то с силой сжал его плечо в одобрении. Где-то дальше вновь загремели кружки, кто-то заорал новую застольную песню, с грохотом сдвигая лавки. Скрипнула лютня, тщетно пытаясь пробиться сквозь плотный гул.       — Коли живой, так и следующий кубок пойдет за твое здоровье, Ланнистер! — зарычал лорд Амбер.       Где-то загудели волынки, подхваченные звонкими струнами, и мощный ритм ударных колотил по перепонкам, оглушая и перебивая все звуки в Большом чертоге. Народ в помещении взорвался смехом, гулкими выкриками, топотом. Кто-то сбил лавку, кто-то, басом ругаясь, свалился на пол, но уже через миг его подхватили, и все завертелось в диком, неистовом вихре. Лорд-десница вздохнул, утирая лоб рукавом.       — В пекло, — смеясь, выдохнул Тайленд. Смех за столами поблизости стал громче, кто-то стучал кружками по столу в едином ритме боевого барабана, кто-то засвистел, подначивая. — Наливайте!       Он даже не пытался больше держать лицо. Улыбка, хоть и кривая, расползалась сама, а кубок звякнул, поданный чьей-то широкой рукой, крепкой и здоровенной, словно медвежья лапа.       Подкованные сапоги и тяжелые меховые унты винтерфелльцев выбивали весенний ритм по каменному полу, Тайленд слышал лай собак, которым отдавливали хвосты, чувствовал, как рядом проносились людские тела, ни капли не сдерживая себя, — громогласные северяне плясали, как в последний раз, пьяные и разгоряченные. Рядом кто-то из рыцарей личной гвардии десницы, пьяный вусмерть, тоже пытался петь: голос его срывался, петлял, словно лошадь на заснеженной дороге, но его не перебивали, лишь смеялись, подпевая да подбадривая.       — Милорд Ланнистер! — раздался уже знакомый девичий голос, а затем чьи-то крепкие, но очень уж худенькие руки потянули Тайленда за запястья, сминая ткань манжет. — В пляс! В пляс, ну же! Подарите Северу один танец?       От девушки приятно пахло пряностями и морозом, словно она не сидела вместе со всеми в душном зале, а только что вернулась из ледника.       — Я… — Тайленд попытался возразить, но слова запутались в тумане. Его явно стошнило бы, стоило только подняться на ноги.       «Я слишком пьян, слишком слеп и слишком искалечен, чтобы танцевать с хорошенькими северными девушками».       Тайленд хрипло усмехнулся, шрамы, бугрясь, натянулись на лице, и только цепкие холодные пальцы девицы, что держала его за руки, не дали ему снова рухнуть лбом в стол. Когда-то он танцевал не хуже любого другого, и не одна девушка мечтала коснуться его руки на балах в Ланниспорте, а затем и на тех, что устраивали в Красном замке. Он помнил их смех, взгляды и кокетливо закушенные губы, шелковые платья с длинными рукавами и трясшиеся в ритм танцев украшения на шеях и в ушах, запахи розовой воды и вина, но все это давно осталось в прошлом, позади: лев, что потерял глаза и долю былой изящности в движениях, нынче танцевал только в снах о весне.       — Ну же, милорд десница! — Девушка явно не собиралась отступать, ее смех звенел, как колокольчики.       — Сгинь с глаз моих, Сара, — со спокойной твердостью произнес лорд Старк, благодушно защищая Ланнистера. — Не мучай нашего гостя.       Девица даже не подумала воспротивиться, рассмеялась и, к счастью, отпустила руку Тайленда, перед этим, тем не менее успев приложиться горячими губами к тыльной стороне его сухой ладони. Дикарка…       Тайленд только выдохнул, не будучи уверен, облегчение это было или разочарование. Когда-то подобные девчонки теряли головы от одного его взгляда, но теперь у него осталась лишь память о тех балах, где он водил их в танце, легкой поступью, с улыбкой, за которую многие дамы были готовы поставить все… Чертова северная кровь — горячая, несмотря на снег и холод. Он потер рукой ладонь, все еще чувствуя на коже ее мягкие губы, и невольно усмехнулся, краем уха слыша, как та же девчонка пристала к рыцарю Стокворту из его сопровождения, заставляя краснеть, наверняка, уже его.       Он горько хмыкнул и поднес кубок к губам, чтобы скрыть выражение изувеченного лица.       — Не серчайте, сир Тайленд, — голос Старка, спокойный, поясняющий, деснице сегодня уже казался родным и привычным, — и уж не смущайтесь так. — Тайленд уже понял, что Криган говорил будто бы в пустоту, просто наблюдая за праздником, но на деле сопровождал его, гостеприимно и беззлобно, разжевывая словно неучу. — Таков Север. Ветер бьет в лицо, пиво и мед льются рекой, а весна раззадоривает, и женщины не стесняются брать то, чего желают…       — Ваш Север, — его женщины, в основном, как решил Тайленд, — очарователен.       Танцы начались, но десница мог лишь слушать, не участвуя в круговерти. Воображать себе картины бешеных северных плясок он мог вполне ясно: они сопровождались топотом сапог и звоном бубнов, руганью за отдавленные ноги и женскими визгами. Впрочем, Ланнистер все же хлопал в ладони, в такт, как и все вокруг, чтобы хоть как-то быть частью этого веселья, потряхивал в ритм головой, периодически макая длинные золотые с сединой волосы в собственную тарелку. Присоединиться к ним он не мог — не хотел позориться, хоть и в пору молодости отплясывал как и любой западный житель: с достоинством и превосходным ритмом. Невидимый мир вокруг Тайленда смыкался и раскрывался заново странным темным калейдоскопом.       Не зрение, так сознание давало ему яркое и буйное представление о происходящем. Северяне будто пытались отпраздновать сразу за все прошедшие зимы, сметая заботы вместе со снегом, который еще не успел растаять окончательно. Он различал женский писк, когда чья-то нога наступила на чужую, слышал, как кто-то выругался, хлопнув себя по лбу — звуки были честными, не в пример южному приличному щебетанию, — никто тут не выжидал удобного момента, чтобы унизить соседа, а смеялись в лицо, но не за спиной, как было принято на балах, которые когда-то устраивали при дворе короля Визериса.       Обходиться без глаз сир Тайленд привык, но в такие моменты, окруженный звуками и запахами, он почти забывал о слепоте: можно ведь было просто поверить, что сам он всего лишь прикрыл глаза в хмельной неге. Среди северян, в душном тепле Винтерфелла, прошлое, полное ранений и прочих неприятностей, казалось далеким, а будущее — довольно необременительным. Сегодня не было политики и регентства над монархом-мальчиком, которого Тайленд никогда не смог бы полюбить и признать. Сегодня был праздник, и весна пришла в Винтерфелл… В пекло — Ланнистер готов был назвать это ледяное смертельное недоразумение весной, раз это так радовало местный неискушенный народ.       Ноги его не держали. Пир, которому в таком же темпе суждено было продлиться еще четыре дня, все ярился, но лорд-десница уже и сам себя не помнил, потому, собрав последние ошметки трезвого разума, попросил прощения у Старка и удалился, сметая блюдо с пирожками прямо на пол, на слепую врезавшись в стол. Шум и смех за спиной только усилились, кто-то засвистел, кто-то засмеялся, а кто-то хлопнул по столу так, что кубки загрохотали, в знак прощания.       Боги, еще четыре дня… Гордость его не переживет, печень — тоже вряд ли.       Тайленда проводили в отведенные ему покои в отдельно выстроенном Гостевом доме, куда селили благородных гостей Старков. Он, может, и был не прочь завалиться храпеть вместе со многими: северяне и его собственные сопровождавшие латники дрыхли прямо за столами, свалив головы в тарелки, — да посрамил бы он этим не столько себя самого, сколько Железный трон и короля, который его занимал.       Сир Уиллис в многочисленных эпитетах похвалил красоту богорощи, что раскинулась прямо за каменной оградой, и захмелевший лорд-десница громко расчувствовался, сокрушаясь, что не мог оценить пейзажа страж-деревьев и гвардейских сосен… Он шагал так осторожно, как позволял хмель в крови, полагаясь на руку не менее пьяного Фелла и свою трость, добрую подругу.       — Ах, сир Уиллис, — Тайленд вздохнул, заплетаясь в словах, — как же… как же жаль, что я не вижу всей этой красоты…       Фелл ничего не отвечал, лишь крепче сжимая руку десницы, помогая тому преодолеть последние ступени. Когда Ланнистер покачнулся, чуть не уронив костыль, гвардеец вовремя подхватил его, хмыкнув, сдерживая смех над пьяным до чертиков лордом.       Дом был теплым — внутри потрескивал огонь, пахло смолой и слегка затхлым деревом. Очаг горел, поддерживая жар, но постель оставалась холодной. Он нащупал массивную кровать, осторожно опустился, потянул на себя тяжелые меха: шкуры зверей были грубые, но согревали. Раздевшись с трудом, Тайленд лег, раскинувшись, слушая, как за дверью удалялись шаги сира Уиллиса. Он откинулся на спину, покуда мир вокруг него качался, будто он оказался в трюме корабля с дурным капитаном, вздумавшим не пропустить ни единой волны. Тайленд пытался вернуть себе относительно ясный рассудок, сосредоточиться на треске огня, на запахе пропитанного хвоей одеяла и на тяжести выпитого и съеденного, что тянуло живот к земле.       Он провел ладонью по мехам, ощущая их ворсистую шероховатость. Под пальцами различались шкуры разных зверей — кто-то из них пал под стрелами северных охотников, кто-то — под когтями жестокой зимы. Львиных шкур на Севере было не найти, и это странным образом веселило.       Тишина была непривычной: после грохота кубков на пиру и смеха пьяных голосов Винтерфелл для Тайленда Ланнистера внезапно стал слишком тихим. Только треск огня в открытом камине нарушал безмолвие, да за стенами едва слышался вой ветра. Скрипнула дверь, и Тайленд отреагировал не сразу — очень уж пьян был, очень устал, очень туго соображала мудрая голова, тянувшая на себе управление страной.       Шаги вошедшего были легкими, бесшумными, точно у зверя, что крался к пойманной врасплох добыче. Запах трав и пряностей, морозный воздух, смешанный с чем-то теплым и сладким, донесся до него. Женщина, юная северная волчица, чтоб ее.       — Вы уже спите, милорд? — Голос ее звенел, как серебряные колокольчики.       Тайленд приподнялся, инстинктивно хмуря брови, выдерганные и изрезанные.       — Думаю, что да, — пробормотал он, но девушка только захихикала.       Она приблизилась, и перина слегка прогнулась, когда она уселась рядом. Маленькая ладонь коснулась его груди — сквозь тонкую ткань рубашки ее прикосновение ощущалось горячим и требовательным. Тайленд вздрогнул. Пьяная голова словно плыла, но даже в этом состоянии в нем взыграло что-то от былого львиного нрава: настороженность, пусть и вперемешку с усталой иронией.       — Миледи, — прохрипел он, стараясь сделать голос тверже, чем позволяла хмельная нега, — вы, кажется, ошиблись дверью.       — Вы мне понравились, лорд Ланнистер, — шепнула она, наклоняясь ближе. По-девичьи беззаботно она делала вид, что сопротивлений просто не замечала.       Запах ее волос заполнил пространство, а длинные кудри рассыпались по его рукам. Тайленд резко втянул воздух. Она согнулась еще ниже, и он почувствовал движение воздуха, тепло ее кожи. Сара, лорд Старк назвал ее Сарой… Боги, пусть бы она не оказалась высокородной сестрицей Хранителя Севера, чтобы волки позже не осудили Тайленда за бессовестное совращение благородной девы!.. Пальцы Сары осторожно, призывно коснулись его руки. Ланнистеру стоило бы сразу приказать ей уйти, но он только сжал ее пальцы. Женская кожа — нежная, молодая. Приятно-прохладная, словно на леди были надеты бархатные перчатки.       Слишком молода и хороша для него, слишком дика… Дитя Севера и не знала в наивном своем очаровании, с кем заигрывала, — глупая девчонка. Он хотел отпустить ее руку, но не смог почему-то разжать и собственных напряженных ладоней.       — Это… не лучшая идея, моя леди, — проговорил он, чувствуя женские пальцы, пробежавшиеся по его ключице.       — Ну же, я видела, как вы меня слушали, даже не видя. — Девица рассмеялась, ее дыхание обожгло ему шею. — Я ведь и правда симпатичная, да?       Она провела пальцами по его скуле, проваливаясь пальцами в мягкие сросшиеся ткани на шрамах, а затем чуть грубее — по губам. Цокнула языком, оценивая.       — У меня светлые глаза, милорд Тайленд, — прошептала она мягко, — но не такие, как у всех Старков, не серые… Теплого цвета, желтоватые, знаете, как болотистая лужица под солнцем. — Тайленд судорожно сглотнул. Девичьи ладони обвивали его запястье. — Темно-каштановые волосы. — Ее пальцы накрыли его, заставляя опуститься в шелковистые пряди. — Почти до поясницы.       Тайленд провел рукой вниз, и она наклонилась ближе, ее волосы рассыпались по его груди, щекотали шею. Запах был свежий, с оттенком как раз трав и чего-то чуть резкого, как смолистое масло. Он забылся, растерялся совсем, пальцы коснулись ее скулы, ощутили гладкость кожи и мягкость юности. Тайленд неосознанно сжал челюсть, когда она наклонила голову, давая ему возможность изучить ее так, как он больше не мог сделать глазами. Девчонка явно получала удовольствие от процесса, подползая к нему все ближе, утыкаясь лицом в его покорно поднятые ладони, задевая упругой грудью предплечья.       Ее рука медленно соскользнула к его плечу, потом вниз, по груди, прижимая ткань рубашки. Шорох одежды, когда она задрала руки, чтобы стянуть теплое полотняное платье, врезал по ушам нехорошей памятью вожделения. Тайленд не видел, но слышал мягкий звук тяжелой материи, ощутил, как ее жаркая кожа раскрылась навстречу ночному воздуху. Затем Сара вновь взяла его ладонь и направила ниже.       — Вот моя шея… — Горячий выдох, и Тайленд коснулся ее нежного горла. Почувствовал мелкие мурашки, уловил то, как быстро билась кровь в тонкой венке. — Дворовые мальчишки говорят, длинная, как у гусыни…       Дальше. Дальше, ниже. Ладонью он скользнул вниз, к плечу, ощутил тепло, гладкость кожи. Семеро, да девица под шерстяным нарядом для пира даже не носила нижнего платья!.. Кончиками пальцев он прошелся по ключице — старые инстинкты, остатки прошлого.       — А вот… — Ее пальцы легли поверх его, опуская к ключицам, потом ниже, на изгиб груди.       Парализуя, хмель растекся в крови тягучей ленью, словно удерживая его в этом моменте, не позволяя отстраниться. Сара чуть сжала его пальцы, ведя дальше, по изгибу своей груди. Кожа ее напрягалась под его прикосновением, и тепло от ее тела распространялось в воздухе.       — Видите, Ваша светлость? — прошептала она, склонившись ближе. — Вернее, чувствуете?       Он сжал губы. Чувствовал, еще как. Боясь то ли спугнуть девчонку, то ли раскричаться, он почти не дышал. Сара была горячей, мягкой, теплой и живой, живее всякой южной леди, поцелованная льдом Севера, замороженная метелями и обласканная сугробами. Большим пальцем он провел по нежной коже, едва надавив на твердый сосок, по отработанной в молодости привычке-обыкновению, машинально скрутив между пальцами, и услышал, как она втянула воздух сквозь зубы. Она придвинулась еще ближе, и девичьи губы скользнули по его шее, оставляя едва ощутимый след — так легко, что, будь он моложе, не изуродован пленом, не оскоплен…       Ее ладони легли на его плечи, сжались, ногти чуть вдавились в кожу, не причиняя боли, но обещая что-то, от чего сердце замирало. Тихо, со всем желанием, горечью и хмельной жаждой, Тайленд выдохнул.       — Довольно, — попытка прекратить безумие из его уст прозвучала уж слишком жалостливо и, видимо, не достаточно громко. Голос его сорвался: — Боги…       Там, внизу, была пустота — не просто отсутствие желания, не просто холод, но дыра. Выжженное место. Уродство. Там когда-то была плоть, что делала его мужчиной, а теперь остался только шрам, только отсутствие. Евнух. Калека, превращенный в жалкую тень самого себя, — исковерканный остаток льва с Утеса. Она, эта северная девица, юная и прекрасная наверняка, полная жизни, пришла к нему, будто он еще мог что-то. Будто он еще был кем-то, кто мог заслужить подобного… Она была игривой, звонко смеявшейся сквозь шепот, исполненной весенней пьяной похоти: Тайленд слышал задорный смех, чувствовал ее дыхание, когда она наклонилась, коснувшись его шеи. Он хотел бы ответить ей тем же жаром, тем же искренним и жарким откликом, но лишь рука на ее талии дрожала, выдавая его бессилие.       — Мы на Севере, милорд. Здесь в холода греются друг о друга… — Все смешалось в головокружительный морок с острым и пряным ароматом. — Лорд Ланнистер, — ее голос был мягким, почти кошачьим, а вовсе не волчьим, — я согрею вас, позвольте же.       Холодные пальчики Сары уже снова скользили по его коже под рубашкой, по груди, по шрамам, что за годы стали почти бесчувственными. Она наклонялась ближе, мягко забралась на него, усаживаясь сверху, ее волосы касались его плеч — он чувствовал каждую тонкую прядь, мягкие волны, впитавшие запахи меда и кострового дыма. Волосы коснулись его щеки — мягкие, упругие завитки летали между его пальцами, когда он невольно сжал их, наматывая на палец локон, чтобы не начать распускать руки. Он не хотел этого, нет. Да и не мог.       Когда ее руки потянулись ниже, преодолевая барьеры из шкур и одеял, туда, где раньше что-то было, Ланнистер дернулся, как обожженный. Все ласки, ее хихиканье, должны были вызвать что-то в нем — возбуждение, желание, хотя бы тень удовольствия, но он был все равно, что мертв.       Гнев вспыхнул мгновенно, заполнил его, как драконье пламя — образ, укоренившийся в памяти с лучших и не столь мирных и благополучных времен. Тошнота подкатила к горлу. Тайленд стиснул зубы, ударил кулаком по постели. Оттолкнул ее он грубо, словно девица была в чем-то виновна. Слепая ярость накатила, как шторм, пронзая глухую тьму перед невидящими глазами.       — Довольно! — выдохнул он, повторяя слишком резко. — Убирайся.       Сара ахнула, но не отстранилась сразу. Ее ладони все еще были на нем — горячие, призывные касания жадной похотливой девчонки, и Тайленд чувствовал их каждой нервной клеткой, словно на этом уродливом теле еще оставалась живая, чувствительная плоть. Пальцы девицы скользнули по его животу, чуть ниже пупка, задержались там, на том месте, где…       Почему его всего перекрутило, понял он не сразу. Хотелось взвыть волком: вот, что Винтерфелл делал с гостями из львиного дома.       Тело привыкло откликаться. Память мышц, память ощущений еще пытались ожить. Было ли это желанием? Нет. Только фантомной болью, насмешкой. Только изуродованный разум, предавший его в самый нелепый, унизительный момент, остался вопить. Он ожидал, что будет горячо, туго, что больно сдавит пах. Что плоть нальется кровью, что… Тайленд, опьяненный и жалкий, чувствовал все, кроме того, чего уже несколько лет не существовало.       Рывком он сел, переборов головокружение, сдирая с себя меха, показываясь девице во всем своем истощенном голом достоинстве, как будто мог сбросить с себя весь этот стыд.       — Милорд десница… я ведь могу… — Слепота обострила все: Тайленд слышал, как ее дыхание сбилось, слышал, как она испуганно шевельнулась, подбирая сброшенные вещи с пола.       Чувствовал он и то, как его собственное тело предательски дрожало, но не от желания. Никогда больше не от желания. В ушах стучала кровь, словно барабанной дробью отмеряя степень его позора.       — Нет! — крикнул он, и голос сорвался в хрип. — Не можешь, миледи. — «Уж я не могу точно». — Уходи. — Тайленд задыхался, беззвучно, так, как задыхались утопленники с полными легкими воды. Сара, не дыша, застыла, и он поторопил ее, растеряв в обиде всю учтивость: — Вон!       Поспешно, испуганно девушка вскочила, отступая. Дверь в спальню дома открылась и закрылась с обиженным и непонимающим громом, а с улицы донеслись звонкие и забористые северные ругательства, каким позавидовал бы любой южный латник. Сквозь толстые стены, отвечая брани Сары, донесся чей-то голос, полный смеха и удивления. В новом звонком девичьем дребезге он различил: «Десница короля, видно, не в духе» и что: «С южанами всегда так, полно тебе».       Тайленд остался один, печальный и отрезвевший за те несколько минут, что провел с гостьей. Он тяжело дышал, сжимая меха в кулаках. За окнами завыл чудовищный ветер — весенний бриз, как назвали бы его местные, — унося голоса.       «Всегда-всегда так, — повторил Тайленд про себя, изгоняя назойливых призраков, — а с кастратами и подавно».       Пальцы еще помнили ее кожу, гладкую и теплую, да запах, дурманивший хуже медовухи, что в него вливали пинтами — так на Севере весна пахла?.. Юной девушкой, не в прозрачных шелках, так бесстыдно голой под толстой шерстью наряда, с длинными вьющимися локонами и аккуратной грудью, что помещалась в ладонь? Пряностями, травами, морозным воздухом, раскалывавшимся под сапогами льдом, которым подергивались лужи, жареным жиром дикого мяса, молодой прохладной кожей, дымом, смолой в волосах и мокрым снегом?       Ланнистер провел пальцами по пустым глазницам, не успокаиваясь, а лишь взвинчиваясь и выходя из себя еще пуще. Внутри все кипело, как в котле, подвешенном над костром. Ему было решительно никак не отдышаться после первой ночи весеннего праздника северян…       Что же с ним сотворят за оставшиеся четверо суток?.. Сколько еще громадных кубков пива или настойки ему предстояло выпить, скольким прекрасным девушкам, прыгавшим в постель почетного гостя в темноте, пришлось бы отказать?