Восьмой дом. Исповедь судьбы

      На следующий день я изъявил желание позвонить домой. Мне просто хотелось услышать что-то родное. Не грохот артиллерии и крики солдат, а голоса самых близким мне людей — отца, Мари…Я знал, что они уже давно могли написать мне письма, но загвоздка была в том, что я не мог читать. Как только я брал в руки листы с каким-то текстом, то буквы плыли, сливались в одну тонкую черную линию и исчезали. Сколько я не пытался напрячь голову ничего не получалось, а просить чьей-то помощи я не хотел…это было слишком личным и тяжелым, не для чужих глаз. Я даже не мог элементарно отвлечься на чтение газеты, чтобы не сойти с ума окончательно. Хотя, мне казалось, будто я уже потерял рассудок — мне было трудно вспомнить то, что было утром, что давали на завтрак и пил ли я сегодня таблетки. Это добивало меня сильнее всего. И все же я решил попытать удачу и позвонить домой.       — Я могу помочь Вам дойти до телефонной комнаты, Герр Бауман. Там есть стационарный телефон и достаточно тихо, чтобы поговорить наедине, — объяснила мне одна из медсестер, после того как я спросил ее про возможность позвонить. Эти слова были словно удар ниже пояса. Не из-за интонации, не из-за того, что их сказали как-то не так. Нет. Потому что эти слова были обращены ко мне. «Я могу помочь Вам дойти», «кто-нибудь мог бы прочитать Вам сегодняшний выпуск», «я пришла напомнить Вам, что необходимо принять таблетки». Каждая такая фраза из раза в раз отзывалась глухим, тяжелым ударом где-то в глубине моей голове. Там, где еще совсем недавно было ощущение контроля, силы, воли, теперь осталась лишь пустота и непонимание. Я знал, что они все хотят мне добра. Понимал, что никто не говорит со мной с целю обидеть. Но каждое их слово звучало как приговор для того кем я был — для офицера.       Я чувствовал себя совершенно беспомощным и это было хуже самых тяжелых физических пыток. На самом деле я был в неплохом состоянии. Правда. Руки слушались меня, ноги держали уже увереннее, я мог сидеть, мог говорить, мог думать. Все было вполне сносно…до тех пор, пока мне не нужно было начинать читать или различать лица людей, которые стояли в трех шагах от меня.       Я — офицер — не мог различать буквы и лица. Какой из меня тогда командир? Годен ли я теперь, после всего, к службе?       Всю жизнь меня учили держать себя в руках. Не проявлять лишних эмоций, не показывать слабостей. Быть рассудительным, внимательным, твердым и решительным в своих намерениях. Держать строй, держать слово, держать удар, держать лицо. Держаться. Не смотря ни на что. И что есть я без всего этого? Что есть солдат без войны? Что есть офицер без своей уверенной, четкой и выверенной функции?       Я почти десять лет выполнял свои офицерские обязанности. Сначала — оттачивал эти навыки, вшитые в меня с рождения: дисциплину, собранность, холодность ума. Учился преобразовывать свой внутренний дух во внешнюю силу. Затем — использовал все это, чтобы вести за собой людей. Чтобы быть тем, на кого смотрят с уважением, кому верят, кого слушают. А теперь…я должен позволить другим вести меня за руку, хотя я совсем недавно вел солдат в бой. Должен позволить кому-то объяснять мне, что находится прямо передо мной. Должен слушать куда идти, что делать, когда ложиться, что есть.       Я должен доверить свою жизнь кому-то другому.       Это глубоко противоречило всему, что во мне воспитывали отец и армейский порядок. Всему, что я, сам того не замечая, в себе культивировал. Но, черт возьми, это было необходимо. Этот момент слабости никак не зависел от меня. Я не мог — как бы мне ни хотелось — так легко повлиять на это и что-то исправить. Не мог просто собрать себя, выпрямиться и «взять под контроль» поврежденный фрагмент собственного мозга. Без чьей-то посторонней помощи. И это знание — логичное и смертоносное одновременно — разрывало меня изнутри.       Каждый раз, когда Сара или Оливер мягко предлагали помощь, что-то внутри меня протестующе сжималось, дрожал какой-то нерв. Гордость. Я злился. Не на них — нет. На себя. Злился, что это я лежу здесь, в этой палате. Что я — проблема. Не защита и опора — бремя. И хотя разум прекрасно понимал весь абсурд этих мыслей, думать иначе я просто не мог. Но я мог пытаться. Мог — превозмогая себя, свой стыд и гнев — позволять им помогать. Мог принимать руку помощи, протянутую ко мне…пусть даже каждый раз это означало признать, что я не несокрушим. Но другого пути просто не было.       В тот день я сидел на своей кровати и ждал медсестру, которая должна была отвести меня в телефонную комнату. Я услышал легкий, быстрый шаг и голос:       — Ну как наш офицер? Готовы связаться с внешним миром? Я повернулся на — как я думал — вход и увидел женщину. Высокая, стройная. В белом халате и с волосами, небрежно собранными на затылке. Я облегчено выдохнул и прикрыл глаза…       — Алисия…       Фигура передо мной внезапно замерла и…нервно засмеялась.       — Ох, господин офицер…боюсь, я не фройляйн Кёнингсфельд.       В тот момент я напрягся. Сильно моргнул, снова открыл глаза. Не Алисия. Другие черты. Чужие. Меня пробило током, по спине пробежал холод. Я склонил голову и уткнулся лицом в ладони, растирая глаза, которые снова меня подвели.       — Ради бога, простите.       — Все хорошо. Вы просто спутали. Такое бывает, — медсестра тепло мне улыбнулась и, осторожно подойдя ближе, коснулась моего плеча. — Ничего страшного, господин офицер. Меня зовут Ирмгард.       — Простите…Ирмгард..       — Все в порядке. Давайте с вами прогуляемся до телефонной комнаты. Там тихо и спокойно, никто вас не потревожит.       Телефонная комната, как и сказала медсестра, действительно была тихая и аккуратная — белые стены, цветочные горшки на подоконниках и пара кресел рядом с телефоном. В этой тишине меня до сих пор преследовали воспоминания недавней путаницы. Это было просто отвратительно…       Если возвращаться к моему телефонному разговору. Я позволил ему случиться. Руки дрожали так сильно, что я дважды ошибся в номере, прежде чем наконец сумел набрать правильный. Ладони похолодели так, будто я готовился к бою, а не к разговорам с самыми близкими людьми. Я даже не знал, что скажу.       Первые гудки были долгими и каждый из них нервировал меня сильнее пулеметной очереди.       — Алло? — голос Мари был тихим, сонным. Конечно, сейчас же раннее утро. — Клаус?       Сердце сжалось. Я закрыл глаза, зажмурился до черных кругов на веках, стиснул зубы до противного скрипа.       — Да…это я.       — Господи…Как же я…Как… — она запнулась, резко вздохнула. Как будто сдерживала слезы или злость. Я не различал, — твой отец сказал мне, что тебя ранили. Сильно. Почему ты мне ничего не писал?       — Я…не мог, — вырвалось у меня тихо.       — Почему?…— настаивала она. Я сжал трубку так сильно, что почувствовал острые края пальцами.       — Потому что я не узнаю себя, Мари. Вот почему.       Наступила тишина. Долгая, липкая, звенящая. Мари, скорее всего, старалась осмыслить мои слова. Для нее это все — война, смерти, ранения — было чем-то далеким, будто из книг Ремарка. Я же проживал это все изо дня в день.       — То есть как — не узнаешь?       — В зеркале, — выдавил я сокрушенно. Ей нужно было объяснить все понятным языком. — в чертовом зеркале, — я запнулся на мгновение. — Я смотрю и не понимаю, что это мое лицо. Оно…распадается на отдельные фрагменты. Не складывается. Также и с другими людьми.       Я чувствовал ее глубокое дыхание.       — Но зачем ты вообще…в это полез? Говорят, что ты закрыл собой кого-то. Зачем? Зачем рисковать так, когда и без этого твоя жизнь висит на волоске? Когда у тебя…когда я…       — Нельзя было по-другому! Иначе она бы погибла! — эти слова были произнесены будто против моей воли.       — Она?!       Я замолчал. Черт. Это явно не то, что нужно было говорить.       — Она — медик. Это…это было сиюминутное решение. Я даже не позволил себе обдумать…       То, что всегда держало Мари в непоколебимом спокойствии, кажется, лопнуло.       — Зачем так делать?! Ты стремишься обеспечить всем безопасность, но кто обеспечит безопасность и комфорт для тебя самого?! Кто пообещает нам, что ты вернешься домой живым? Зачем ты так делаешь?! Неужели нельзя было поступить как-то иначе?!       — Я офицер! — мой голос сорвался. — Я должен выполнять свои обязанности и исполнять приказы! Даже если это опасно!       — А ты подумал обо мне? О нас? О твоем отце? Что бы случилось, если бы ты не вернулся? Фрау Шнайдер места себе не находит…       Я провел ладонью по лицу — пальцы дрожали. Это была нечестная игра в манипуляции, подогретая злостью и страхом.       — Мари…сейчас не время…я…       — Ты всегда так говоришь, — ее тон был обвиняющий, продиктованный эмоциями. — Всегда говоришь, что сейчас не время и что мы поговорим об этом позже. Что ты все решишь каким-то магическим образом, что все обязательно наладится. А после пропадаешь на несколько недель и я узнаю о тебе только по отчетам из госпиталя. Ты понимаешь, что ничего не налаживается, Клаус? Что все становится только хуже — и между нами, и в обществе, в системе. А ты просто…будто не замечаешь этого…       — Может потому что я на войне?! — вырвалось у меня внезапно и слишком громко. — Может потому что я каждый день прикладываю колоссальное количество усилий, чтобы не сдохнуть от пуль?! Может потому что пытаюсь сохранить себя и других?! Я действительно пытаюсь обеспечить вам комфорт и безопасность, оберегаю тебя, — слова лились из моего горла против моей воли. Это — то, что сидело глубоко внутри все это время. — Если бы не я, кто бы заботился о вас? Неужели я делаю для вас…для тебя недостаточно?       На той стороне телефона повисла тишина.       — Но…может мне не столько нужна твоя защита, сколько ты сам, Клаус? — раздался печальный голос Мари с другой стороны. — Может я хочу увидеть тебя спустя столько времени? Увидеть тебя живым человеком, обнять и поболтать, как когда-то…       — Как когда-то уже не будет…— надтреснутым голосом произнес я в трубку. — Мы…по разные стороны баррикад…       — Но я все еще люблю тебя, — совсем тихо прошептала Мари, всхлипывая. Я зажмурил глаза, чувствуя, как мозг перестает соображать.       — Я…тоже люблю тебя, — проговорил я будто на автомате, жмуря глаза. И после наступила тишина. Голос Мари дрогнул, когда она снова заговорила:       — Я волнуюсь, Клаус. Несмотря ни на что. Я боюсь за тебя. Но теперь я не понимаю, что тобой движет. Я не понимаю, кто ты. Хотя очень хочу понять, но ты не даешь мне даже подойти к тебе и твоим мыслям. Ты не можешь или не хочешь открыться мне. Почему именно так? Почему ты выбираешь такой риск? Почему так геройствуешь? Почему выбираешь всех…всех, кроме меня…       Эти слова были очень нечестными, но до боли правдивыми. Я слышал их и раньше — в интонациях, в задержанных и неотправленных письмах, в словах и фразах.       — Я не выбираю, — прошептал я, прижав пальцы к вискам. — Я просто…не мог иначе.       — Я не знаю, что тебе сказать…— тихо призналась Мари через время. — Просто…пожалуйста, вернись живым. Хотя бы вернись, Клаус. И мы что-нибудь придумаем.       После связь оборвалась. Я не был уверен, кто положил трубку первым — я или она.       Мое тело без сил осело в кресло, когда я положил трубку. В голове было только одна мысль — моя обычная жизнь трещит по швам. Что-то очень важное было упущено и я терял контроль над тем, что не касалось войны. Я не понимал, что делать с Мари…я хотел ее защитить, обеспечить ей комфорт и подарить любовь, но…нас разделяло расстояние. И виделись мы с ней дай бог раз в полгода…Понимание ее жизни утекало от меня и она, в свою очередь, не понимала меня. Не понимала, какую войну я веду внутри и снаружи. Наша боль с ней различалась. Я погряз во всем этом дерьме и не знал уже кто я такой. Моя внутренняя опора трещала по швам, то, в чем я был уверен, ускользало…Моя жизнь с каждым днем превращалась в кошмар.       Я не хотел звонить. Я определенно точно не хотел. Но слова Мари вскрыли давнюю и мерзкую рану, которую мы оба так старательно пытались исцелить, но вместе с этим не замечали, как сыпем соль. И теперь я хотел услышать что-то, что могло бы привести меня в чувство.       Я набрал номер. Он ответил на втором гудке, будто все это время только и ждал звонка.       — Пауль Бауман. Слушаю       В такие моменты мне казалось, будто я недостоен носить фамилию отца. Он был явно лучше меня. Во всем.       — Отец…это я.       Я лихорадочно пытался прислушаться к мельчайшим звукам с той стороны трубки, чтобы понять реакцию отца, но ничего толком не слышал.       — Клаус, — его голос звучал так, словно он пытается проанализировать меня даже так, будучи на расстоянии. — Мне сообщили о ранении. Что произошло?       Я кратко изложил ему суть. Скорее доложил, чем рассказал. Он слушал молча, никак не прерывая меня.       — Голова — это всегда плохо, — сказал он наконец. Его голос был спокоен, но без намека на сильные эмоции. Даже если он был взволнован, то не показал бы мне этого. — Я знаю, как тебе тяжело находиться там. Но тебе следует взять себя в руки. Тебе нужно слушать врачей. И прекращай так геройствовать. Не лезь на рожон.       Я сжал зубы, прикусил язык.       — Я знаю, отец.       — Ты всегда знаешь, — перебил он и я опустил голову, прикрывая глаза. — Но иногда совершаешь откровенно безрассудные и глупые поступки.       Неприятное, гадкое ощущение расползлось по моему телу. Почему он вообще взялся судить о том, какие мои поступки глупые, а какие нет?       — Как ты себя чувствуешь? — спросил он неожиданно. И я знал, что сейчас, в звонке, это был его максимум.       Если говорить честно — я терял себя и понимание своего настоящего пути в этой жизни.       — Плохо, — сказал я честно. — Иногда…я не понимаю, что происходит, где я нахожусь или кто находится со мной рядом. Иногда…путаю вещи. Я не уверен, что я в себе.       Я уловил еле слышный вздох. Возможно, отец и не подозревал, что все так критично.       — Это пройдет, — сказал отец уверенно, так, что и я почти смог в это поверить. — Ты сильный. Всегда был. Ты справился с множеством сражений, справишься и с этим.       Мне хотелось сказать ему, что в этот раз все серьезнее, но я не стал. Все же, несмотря на его несколько извращенную заботу, я знал своего отца слишком долго, чтобы понять — эти слова являются его альтернативой «Я тебя люблю и переживаю за тебя». Он сказал мне об этом, просто в своем стиле.       — Понял, отец, — произнес я тихо, смотря в одну точку.       — Надеюсь, что тебе назначат отпуск хотя бы к Рождеству. Мы будем ждать тебя, Клаус.       Это хоть сколько-то радовало.       — Хорошо. Я понял, отец.       — Не делай, пожалуйста, глупостей.       — Постараюсь.       После этих слов трубка щелкнула. Разговор был окончен.       Дождавшись медсестры, я снова вернулся в свою палату. После такого тяжелого разговора у меня не было никакого желания как-либо проявлять инициативу или предпринимать какие-то попытки самостоятельно ходить. Мне просто хотелось сидеть в своей палате, быть там, где безопасно и тихо.       Я сидел у окна и пытался сосредоточиться на чем-то простом — например на ветвях деревьев или предметах во дворе. Но ветви постоянно дергались туда-сюда и мой взгляд уплывал. Сара ушла на короткое совещание, Оливер осматривал других пациентов. И я был один. И слишком много думал. Я не узнал свое отражение, перепутал медсестру с Алисией, не узнавал лица близких людей. Мне вдруг стало страшно, что я не смогу оправиться от этого недуга. Но эти мысли были прерваны резким звуком.       Дверь в мою палату распахнулась. Я вздрогнул от столь резкого и громкого звука и по привычке вскинул голову, чтобы взглянуть на прибывших, но ничего не увидел. Это были лишь неизвестные мне силуэты. Но — к счастью или нет — я узнал эту рыжую бестию по голосу.       — А вот и я! — громко объявила Алисия Кёнингсфельд так, будто входила на сцену театра. Я уже было хотел остановить ее, сказать, что сейчас не время, но было поздно. Она уже была рядом — веселая, энергичная, как искра. И я понял, что никакие мои отговорки ее не остановят. Даже если я буду умирать, она меня из-под земли достанет ради того, чтобы воплотить свои безумные задумки на мой счет.       — Ты сегодня утром меня со своей Ирмгард перепутал, — сказала она без предисловий, присаживаясь на край кровати. — За такое придётся искупить вину.       Я воздержался от искушения слишком театрально закатить глаза и выдохнул, потому что понял — Алисия пришла мне это припомнить. Она даже наклонилась ближе и театрально прошептала:       — Признаться ей в любви. И подарить цветы. Как минимум.       Я невольно фыркнул. Все казалось не таким уж и плохим. Или это просто Алисия умела развеселить.       — Думаю, ей и без моих признаний хватает мужчин, — ответил я, стараясь разглядеть эмоции Кёнингсфельд.       — Ну, теперь и я спокойна, — удовлетворённо кивнула Алисия. — Значит, глаза всё-таки работают. Где-то.       — Прекращай, — произнес я, начиная раздражаться.       — Нет, — сказала она упрямо. — Теперь я твой официальный тест на узнавание.       Алисия приблизилась к моему лицу. Слишком близко, отчего я был вынужден отодвинуться.       — Ну что? Узнаешь?       — Узнаю, — произнес я хмуро. — слишком много шума и энергии. Это точно ты.       — Вот! Видишь? Мы продвигаемся! — она поймала мою руку, чуть встряхнула. — Слушай, если ты меня в следующий раз спутаешь с ирландским грузчиком или с лошадью — я лично оформлю тебя в палату к контузиям.       — Запомню. Лошадь — это ты, ирландский грузчик — Петер, — хмыкнул я, невольно подхватывая ее веселье.       — О, замечательно! — раздалось от двери. — Я пришёл вовремя.       Петер Пфайффер вошёл в палату, опираясь на трость — его повязка на плече выглядела уже почти геройски. Я заметил нечто, что он держал в руках… газету. С огромной, пугающе крупной фотографией. И тут Алисия вновь включилась.       — Итак. Мы с Петером придумали для тебя новую терапию. Передовая медицина двадцатого века! — объявила она, уперев руки в бока и вздернув подбородок.       — Если скажешь «нет» все равно будем лечить, заметил Петер, ухмыляясь. А я поднял бровь, глядя то на одного, то на другого.       — Я даже боюсь представить, в чем заключается лечение.       Алисия склонила голову ко мне и торжественно произнесла, как офицер на построении.       — Тебе нужно…угадывать лица!       — Передовица, — сказал Петер торжественно и шлепнул мне газету на колени. — Сегодняшний номер Berliner Illustrierte Zeitung. Твоя боевая задача на сегодня: узнать этого красавца.       Он присел рядом на кровать справа от меня, а Алисия разместилась с другого плеча. Я пытался разгадать их загадку. На меня смотрел Герман Геринг в парадном мундире, раздувшийся как дирижабль. Я моргнул. Алисия радостно подпрыгнула:       — Ну? Это кто?!       Я щурился. Форма… знакомая. Туловище огромное — тоже знакомое. Но лицо…опять уплывало. Но… я что-то почувствовал. Какую-то далекую вспышку узнавания, накрепко вшитую в мою голову.       — В… Воздушный флот? Кто-то оттуда…сильно важный… — выдавил я неуверенно, неясно обводя пальцами обвешанный медалями мундир.       Алисия хлопнула в ладоши:       — Блестяще! Продолжаем.       Петер выхватил у меня газету и перевернул следующую страницу.       — А этот? — спросил он и протянул фото Гитлера. Я замер. Узнал форму. Прическу. Усы. Но лицо всё равно будто скользило мимо — не прикреплялось к знакомым именам.       — Я знаю… — выдохнул я. — Но мозг… играет со мной. Это… Ад…       — Стой! Не торопись! — Алисия подняла палец и выкрикнула эти слова мне практически в ухо. — Нужно догадаться.       Петер скрыл улыбку, глядя на Алисию, которая буквально светилась азартом. Я сосредоточился. Слишком сильно, так, что боль сдавила виски.       — Это…— слова были слишком тяжелыми. — Гитлер.       — Так точно, господин офицер! — торжествующе сказал Петер, отсалютовав мне и хлопнув по плечу. — Солдат жив и помнит, что вообще происходит вокруг.       Я не сдержался и рассмеялся. Впервые за сутки действительно по-настоящему.       — Как так?! — тут уже Алисия начала возмущаться. То есть ты меня можешь перепутать с Иисусом, а его узнаешь?!       — Лично видел, — пожал плечами я, давя улыбку. — Несколтко раз даже. На собраниях.       Алисия покачала головой.       — Значит тебя спасает только то, что Гитлер чаще мелькал перед твоими глазами, чем я.       Я вздохнул, но не сумел сдержать улыбки.       — Давай следующего, — бросил я, когда они взялись искать что-то другое в газете. На мои слова Алисия и Петер переглянулись, улыбнувшись друг другу.       — О, он вошел во вкус! — победно заявила Кёнингсфельд и с новыми силами стала искать мне новые-старые лица. Потом они начали показывать остальных: Геббельса, Гиммлера (от чего я чуть не поперхнулся — его физиономию я узнал почти сразу, к сожалению), Риббентропа. И каждый раз мои попытки — провальные или удачные — сопровождались смехом, смешными размышлениями и шутками. И самое главное было то, что смех был настоящим, чистым и спокойным. И это помогало мне ненадолго забыть обо всех ужасах.       Спустя, наверное, час, наша «смеховая терапия» внезапно была прервана. Дверь приоткрылась и в палату вошла Сара — спокойная, мягкая, нежная. Но, едва переступив порог, она остановилась и уставилась на нас троих. Я сидел с газетой на коленях, рядом Петер с хитрым взглядом заговорщика и Алисия, размахивающая вырезками из газет у моего носа. Сара явно была слегка поражена подобного рода картиной. Она медленно скользила взглядом по всем нашим лицам и пыталась сложить воедино всю ситуацию. Я был слишком заворожен появлением фройляйн Доун, поэтому Алисия заговорила первой:       — Мы проводим важную терапию! — заявила Кёнингсфельд, наконец убрав из-под моего носа бумагу и положив руки на колени. — Устанавливаем уровень политической ориентации пациента.       Петер добавил:       — Пока что он спутал Геббельса и назвал его министром сельского хозяйства. Это вызывает определенные опасения…       Я закрыл лицо руками, уперевшись локтями в колени.       — Господи…прекращайте…       Но Сара никак не прокомментировала эти слова. Она лишь улыбнулась, покачав головой, и прошла ближе к тумбочке. Я наблюдал за тем, как она ставит графин с водой на край тумбочки.       — Это…очень необычный способ терапии, но…могу я узнать, почему Геринг лежит на полу, а Геббельс вверх ногами? — я улавливал в ее мягкой интонации улыбку. Я не видел четких очертаний ее лица, но отчетливо слышал ее эмоции. Она точно не была зла.       — Это эксперимент, — нарочито серьезно ответил Петер. — Научный, между прочим.       Сара подошла ко мне и я поднял глаза…Но ее лицо…все еще было размыто. Оно дернулось, совсем немного, будто смазалось. Я напрягся. Сердце снова рухнуло куда-то вниз и Сара это заметила. Она осторожно села на место, которое ей освободила Алисия, и мягко взяла меня за запястье.       — Все хорошо, — сказала она уверенно, но мягко, стремясь вернуть меня в реальность. — Не торопись. Смотри неторопливо. Медленно. Сначала на мои волосы.       Я посмотрел. Светлые, белые, почти как у меня, мягкие и собранные в пучок. Узнаваемые.       — Теперь на шею.       Я перевел взгляд ниже. Сара продолжала, не отпуская моей руки:       — Теперь присмотрись к линии подбородка.       Ее мягкий, плавный голос постепенно снимал мое оцепенение.       — Теперь взгляни в глаза.       Я поднял взгляд чуть выше. И…глаза я узнал. С характерным янтарным отблеском, теплые, кажется, знакомые мне лучше всего на этом свете.       — Получилось, — выдохнул я поражено.       — Вот, видишь, — Сара сжала мою руку, погладив кожу пальцами. — Просто не торопи себя и дай себе время.       И ровно спустя секунду нашего с Сарой тихого единства, Алисия радостно хлопнула в ладоши и всплеснула руками.       — Ну вот! Теперь его можно снова показывать людям!       И мы все рассмеялись. И даже Сара, при этом все еще поглаживая мою ладонь.       Вскоре наступила поздняя ночь и госпиталь затих. Алисия и Петер давно ушли к себе, а Оливер был в операционной. Я не мог заснул и прислушивался к звукам вокруг. В коридорах слышались лишь шаги дежурных. Но среди всего я вдруг услышал ее шаги. Я бы всегда узнал их из тысячи. Но когда она вошла все было тоже самое: фигура есть, четкие черты — нет. Сердце болезненно сжалось. Сара тут же заметила мой взгляд и, поставив лекарства на тумбочку, подошла ближе к кровати:       — Смотри не на все лицо, Клаус. Смотри в глаза.       Я поднял взгляд и увидел ее глаза. Они были яркими, светлыми и мягкими, не подернутыми пеленой неясности. Я видел их четче всего и это спасало меня. Ее прекрасные, красивые глаза вытаскивали меня из тьмы.       — Я здесь, — сказала она мягко. — Я никуда не ушла и не уйду.       — Я…пытаюсь…— мой голос непривычно дрогнул. — Но мне…страшно.       Фройляйн Доун тут же опустилась на стул рядом, взяла мою ладонь и прижала к своей щеке. Моя ладонь чувствовала ее тепло и я узнавал ее.       — Тебе больно? — спросила Сара спустя время.       — Нет..я, — мне пришлось сглотнуть ком в горле. — Я боюсь.       Это слово далось мне с большим трудом — я, кажется, никогда прежде не произносил его вслух.       — Чего ты боишься, Клаус?       Я неосознанно коснулся бинтов на виске.       — Когда я засыпаю, все исчезает. И когда просыпаюсь легче не становится, все также исчезает, но постепенно. Лица, комната, предметы, — я замолк, цепляясь за глаза Сары, как за якорь. — Даже ты. Я боюсь проснуться и не узнать…ничего. Остаться в этой абсолютной темноте совершенно один.       Сара пересела ко мне на кровать и взяла обе мои руки в свои ладони.       — Ты не исчезнешь, — сказала она твердым голосом. — И я не исчезну. Я буду здесь. Пока ты не заснешь и не проснешься. Пока ты снова не увидишь этот мир таким, каким он был когда-то.       — Обещаешь? — спросил я тихо, как маленький ребенок, боящийся темноты.       — Конечно обещаю, Клаус. Ты справишься, а я тебе со всем помогу.       Только после этих слов я сумел спокойно лечь в постель. Сара укрыла меня одеялом, плотно подбив уголки, как когда-то делала фрау Шнайдер, и села на кресло рядом. Она была так близко, что я мог чувствовать ее дыхание. И наконец-то, впервые за несколько дней, я засыпал спокойно. Я долго ворочался в постели, но мои глаза наконец закрылись после долгой борьбы. И все это время Сара была рядом, переодически касаясь моей руки, чтобы заверить в том, что она рядом и все хорошо.