Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Следующие дни были утомительно однообразны: я просыпался, завтракал, принимал лекарства и отдыхал. Иногда я пытался ходить по палате и это приносило свои результаты: меня не так сильно шатало и не темнело в глазах. В какие-то моменты я даже мог идти без опоры, но чаще всего в такие моменты за мной всегда присматривала одна из медсестер или кто-то из близких.       Но совсем скоро появилось ощущение какой-то замкнутости. Палата давила. Стенами, тишиной, запахами. Собственные мысли пожирали изнутри. Даже когда здесь кто-то был, я не мог видеть целый образ этого человека, а воздух становился спертым, неподвижным, будто застывшим. Белые стены, холодный яркий свет — все это постепенно сжималось вокруг меня, будто затягивая в тиски. Голова болела от сильного напряжения и я просто переставал ощущать реальность.       В один из таких пустых дней я как обычно сидел в палате, нервно крутя в руках карандаш, и размышлял. Может так и выглядит настоящее безумие? Может я постепенно теряю разум в этой стерильной комнате? Навязчивые мысли проникали в мою голову как паразиты, но именно в этот момент — в момент потери связи с реальностью — дверь в палату распахнулась без всякого стука.       — Так, — я безошибочно узнал энергичный голос Алисии. — Все. Хватит.       Она встала передо мной и умерла руки в бока, смотря на меня так, словно я был не раненым офицером, а упрямым ребенком, дующимся на мир.       — Что — «все»? — спросил я настороженно и меланхолично, встречаясь с размытым лицом Кёнингсфельд.       — Все значит все, Клаус, — вмешался Петер, появляясь в проеме двери со своей тростью. — Ты уже достаточно насиделся здесь, изводя свою голову ужасными мыслями. Еще чуть-чуть и ты натянешь растворяться в простынях, и так бледный как полотно. Еще и волосы белые. Приведение не иначе. А нам этого не нужно.       — У меня назначен постельный режим и покой, — на автомате ответил я, поправляя торчащие в разные стороны волосы, о которых говорила Алисия.       — У тебя назначено восстановление, — поправила меня Алисия. — А восстановление в этих четырех уродливых стенах это скорее извращенная пытка. Именно поэтому мы идем на свежий воздух.       Я хотел было возразить. Честно. Я почувствовал как сдавило грудь от беспокойства…но в этот момент вошла Сара.       Она сразу же остановилась, оглядела нашу троицу, подозревая что-то неладное.       — Сара, дорогая, — Алисия бросилась к Доун. Я видел лишь копну ее волос в контрасте с белыми локонами Сары. — Прошу, вразуми этого человека, — взмолилась Кёнингсфельд, — мы хотим вывести его на улицу, а он упрямится как баран.       Мой рот открылся, чтобы возразить, но тут же захлопнулся. Я уставился на Сару, сконцентрировав на ее глазах все свое внимание. Доун молчала, разглядывая меня с ног до головы.       — В последнее время ты…напряжен, — осторожно заметила она. — И я думаю прогулка действительно может пойти тебе на пользу. Если будем осторожны и недолго.       — Видишь, офицер? — Алисия выпятила грудь с видом победителя. — Все как доктор прописал. А плану лечения нужно следовать.       Я замер. Голова вдруг отяжелела, ноги заледенели. Мысль о том, что придется спустя столько времени выйти за пределы знакомой и безопасной палаты пугали больше, чем я ожидал. Но я должен был это сделать, иначе как я вернусь домой, в армию? Тем более, что я буду…Я посмотрел на сияющую Алисию…в надежных руках.       — Я могу идти сам, — сказал я, уже поднимаясь, когда все трое синхронно подошли ко мне, пытаясь помочь мне. Сара, несмотря ни на что, уже оказалась рядом. Она не пыталась меня поддержать просто была рядом.       — Я знаю, — тихо произнесла она, ненавязчиво касаясь моего плеча. — Но давай медленно, хорошо?       Я кивнул.       Она подала мне руку и я, оперевшись на нее и кровать, медленно поднялся на ноги. Я поймал себя на мысли, что сжимаю руку Доун чуть крепче, чем следовало. Не столько из желания, сколько из необходимости. Петер шел слева от меня, внимательно, но без суеты. Его трость тихо стучала по паркету и я ловил себя на мысли, что это помогает мне отвлечься и сосредоточиться на шагах. Раз. Тук. Два. Тук. Медленно. Не надо торопиться. Алисия широкими пружинистыми шагами двигалась впереди, уже открывая двери, комментируя каждый наш шаг так, будто мы все втроем страдали коллективной слепотой.       Коридор показался мне длиннее, чем я думал до этого. Свет будто был ярче, а все вокруг — громче. Контуры окружения смазывались, будто в тумане. Глаза, которые и так плохо видели, слишком сильно напрягались. Но меня заземляло ощущение рук Сары — которая вела меня под руку и мягко поглаживала мое плечо — и уверенная походка Петера с другой стороны.       Но когда мы вышли на улицу…Прохладный летний июльский ветер ударил мне в лицо, забрался в волосы и под бинтовую повязку. Настоящая свежесть. С запахом земли после дождя и свежей травы. Ни пороха, ни крови. Просто природа. Такая, какой она и должна быть.       Я остановился и все трое замерли вместе со мной.       — Вот, — сказала Алисия тише, чем обычно, оказываясь сбоку от меня. — Видишь? Мир все еще на месте. Цветет и пахнет.       Я медленно и глубоко вдохнул. Грудь наполнилась воздухом, и вместе с ним чем-то еще. Спокойствием. Жизнью. Сара не отпускала мою руку и я позволил себе немного больше опереться о нее. Давящие стены госпиталя отступили, являя мне истинную причину жить и бороться — чтобы снова увидеть мир во всех красках и различать лица дорогих мне людей.       Мы шли медленно. Не потому что кто-то сдерживал и кричал «не торопимся!» — просто иначе сейчас было нельзя. После ранения это и так была большая нагрузка. Сара держалась рядом, так близко, что я чувствовал тепло ее плеча через ткань кофты. Она не держала меня под руку постоянно, как маленького мальчика, а давала мне самому двигаться. Просто шла в ногу со мной и я точно знал, что, если мои ноги меня не удержат, ее руки меня поймают. И от этого осознания — крепкой, но не навязчивой опоры — мои шаги становились увереннее.       Алисия, как обычно, говорила за двоих.       — Интересно, можно ли считать то, что мы, в самый разгар войны, вывели офицера на прогулку после тяжелого ранения — героическим поступком? — ее голос звучал нарочито серьезно. — Я считаю, что за такие старания нужно награждать медалями.       — Тебе бы и без войны дали медаль, — отозвался Петер, медленно вышагивая рядом со мной. Его трость теперь стучала по гравию и этот неравномерный звук сбивал с толку. Поэтому я ловил себя на мысли, что считаю шаги просто, чтобы удержать ритм. Как если бы это был марш. — За исключительный оптимизм перед лицом смерти и отчаяния.       — О, прошу, — фыркнула она. — Я просто закаленная. Я ежедневно сталкиваюсь с ранеными и самовлюбленными пилотами. У меня уже есть опыт.       Петер, кажется, усмехнулся.       — Но я один единственный пилот в этом госпитале.       Алисия обернулась, не переставая идти, и улыбнулась Пфайфферу.       — Ну я и говорю — самовлюбленный и раненый.       Я невольно улыбнулся, слушая их по большей части бессмысленный разговор, служивший только для того, чтобы подколоть друг друга и разбавить атмосферу. Улыбка вышла усталой и вымученной. Но она была.       Сад жил своей, девственной жизнью. Где-то щебетали птицы, листья шуршали под легким ветром, солнце пробивалось сквозь ветви, ложилось на дорожку и грело кожу. Я ощущал, как греюсь в этом тепле и спокойствии.       — Как тебе здесь? — тихо спросила Сара, наклонившись ко мне и легко коснувшись моего предплечья, чтобы я обратил на нее внимание.       — Лучше, чем в палате, — честно признался я, улавливая, как желтые лучи солнца окрашивают ее волосы. Ее глаза в этой обстановке казались солнечными отблесками. — Там…слишком душно, и тяжело.       Она понимающе кивнула и никак не прокомментировала мои слова, лишь крепче сжала пальцы на моем предплечье.       — Мы не будем ходить долго. Если станет тяжело — скажи.       Я предполагал, что говорить о подобном не придется. Но мое тело решило иначе.       Где-то через полчаса моя раненая в Польше нога дала о себе знать. Колено начало колоть и каждый шаг отдавался болью до самого бедра. Эта боль часто преследовала меня после ранения, но в какой-то момент она стала настолько частой, что я не акцентировал на ней внимания. Сейчас же, после долгих дней в постели, боль ударила меня с новой силой и я не смог ее игнорировать. Голова стала гулкой, как после долгого и изнурительного марша.       Сара заметила мою усталость раньше, чем я успел что-то сказать.       — Давай присядем, — предложила она деликатно, мягко поворачивая меня чуть в сторону. — Вон там, в беседке.       — Держи, офицер, — Петер остановил меня и вложил мне в руку свою трость. — Твоей ноге будет легче.       Я хотел было возразить, зная, что Пфайфферу самому нужна трость для раненой ноги, но парень осторожно коснулся моего плеча.       — Бери, Клаус, — Алисия сразу же оказалась рядом со своим любимым, поддерживая его. — Тут нужно пройти пару шагов, но тебе не стоит перенапрягаться после такой раны.       — Не беспокойся, Клаус, — заверила его Алисия, видя, как я колеблюсь между принятием помощи и ее отвержением ради того, чтобы справиться самому и помочь другим.       Беседка стояла в тени старого разлапистого дерева. Простая, круглая, деревянная, с простыми скамейками по периметру. Когда я сел, напряжение в ноге медленно отступило, а мир перестал кружиться. Сара села рядом, все также близко ко мне. Петер устроился напротив, вытянув больную ногу. Я вернул Пфайфферу его трость со словами благодарности. Алисия устроилась рядом с нами и тут же начала рассказывать что-то о последнем дежурстве и о том, как один из пациентов пытался выбраться из госпиталя, притворившись санитаром. Поэтому весь медперсонал был так занят в последние дни. Я слушал вполуха, но это было приятно. Их разговоры не давили; они не требовали ответа, не ожидали от меня ничего, кроме присутствия.       Мы сидели в беседке уже какое-то время, когда Алисия внезапно поднялась.       — Я сейчас, — сказала она таким тоном, как будто собиралась идти не обратно в госпиталь, а на секретную разведку. — Вы тут главное без меня не заскучайте, но нужно как-то растормошить вас.       Она ушла по дорожке и в саду сразу же стало тише. Ветер продолжал шевелить листву и трепать мои волосы. Сара все еще сидела рядом и я ощущал ее присутствие даже с закрытыми глазами — по теплу ее рук, по спокойствию, которое от нее исходило.       Петер тем временем поднялся и через время вернулся, держа под мышкой свежую газету.       — А вот и новости из внешнего мира, — объявил он торжественно. — Свежая. Кажется, будто только недавно из-под станка. Пахнет типографической краской и цензурой Геббельса.       Он развернул лист, аккуратно разгладив сгибы. Я попытался сфокусировать взгляд на словах, но почти все они расплывались и вскоре я понял, что вычитать что-то в передовице — бесполезное занятие. Поэтому я наблюдал, как Петер задумчиво (кажется, впервые за все наше знакомство) изучает заголовки.       — Ну? Что там? — спросила Сара, прекратив разглаживать подол своего серого платья.       Петер усмехнулся и в этом я услышал что-то натянутое.       — Если коротко: Небо над Британией усеяно нашими самолетами, — он задумчиво постучал по заголовку так, что бумага звякнула. — Победоносный Блиц, если верить этим господам журналистам. Наши летчики стремятся завладеть господством в воздухе, лишить Британию истребителей и аэродромов, чтобы сделать высадку десанта на остров возможной.       Он сказал это легко, летяще, почти шутя, но тонкая интонация выдала его сразу. В ней было все — нетерпение, точка, жадность до неба и скука. Значит, Гитлер, разобравшись с Францией, нацелился на Великобританию.       — Все самое интересное, как обычно, происходит без меня, — добавил он и пожал плечами. — А я тут…хромой калека отсиживаюсь в саду.       Я уловил быстрый звук каблучков по гравию — это Алисия возвращалась в сад. Она шла быстро, с пакетом в руках, и явно услышала последние слова Пфайффера.       — Без тебя или с тобой, — резко сказала она, ставя на скамью сверток с яблоками и сладким хлебом, — ничего хорошего там не происходит.       Петер хотел было в своей манере что-то ей возразить, но она уже продолжала, ткнув в парня рукой.       — Ты говоришь об этом так, будто ты бессмертный, — продолжила она тихо, но жестко. — Будто тебя там ждут только аплодисменты и оркестр. А на самом деле там лишь огонь и невероятная опасность, как и на любом фронте.       Он отвел взгляд.       — Я просто говорю, что мое место — в небе с другими летчиками, среди звезд.       Алисия утомленно покачала головой, прикладывая пальцы к переносице.       — Пойми, что помимо этого, твое место — там, где ты живой, — ответила она, пытаясь успокоить внутреннее напряжение. — А после уже там, где «интересно».       Я поймал себя на том, что внимательно слушаю этот разговор даже несмотря на то, что плохо различаю их эмоции на лице.       Газета лежала у Петера на коленях, буквы на ней все также расплывались, но мой мозг все равно рисовал в моем сознании заголовки, фотографии самолетов, лица людей. Новая операция началась как-то слишком стремительно.       И я пытался понять, что чувствую на этот счет. Часть меня — офицерская, выученная — автоматически начала оценивать: логика, риски, цели, последствия. Воздух вместо земли. Давление вместо манёвра. Другая война, практически незнакомая мне. Другая же часть — человеческая… молчала. Она была уставшей, осторожной. И впервые за долгое время — я не спешил рваться вперёд. Я позволил себе не анализировать, не думать. Желал хоть ненадолго остаться в этом моменте.       — Клаус, о чём ты думаешь? — тихо спросила Сара, наклонившись ко мне, когда заметила, что мой взгляд стал более отстраненным. Я не сразу ответил.       — Пытаюсь понять, — сказал я наконец, отцепившись взглядом от одной точки, — как относиться к еще одной войне…когда я все еще не отошел от предыдущей, — мои пальцы машинально коснулись повязки на виске. Сара деликатно коснулась моей ладони, убирая ее с раны.       — Сейчас нет никаких приказов, не нужно никуда бежать. Просто будь здесь, с нами. Забудь о войне хотя бы на время.       Я отвел взгляд и медленно кивнул. Об этом обо всем я еще успею подумать. Алисия тем временем раздавала дольки яблока, опять улыбаясь и с энтузиазмом рассказывая про то, как она вечером будет разносить пациентам привезенные из города сладости. Сара тихо и почти расслабленно сидела рядом, откусывая яблочные дольки, мельком наблюдая за мной.       Мы ели, слушали ветер, говорили ни о чем и обо всем сразу. Я понимал, что где-то там, далеко за морем, начиналось что-то новое и опасное. Но я пообещал себе не акцентировать на этом внимание до поры до времени.