Восьмой дом. Исповедь судьбы

Конец апреля 1940 года.

      Мы прибыли к границе с Бельгией поздней ночью на исходе третьего дня нашего путешествия. Темные ели отбрасывали тени и заслоняли вид на ночное небо и совсем скоро, когда мы съехали с главной дороги, лес окутал нас целиком. На посту в маленьком городке перед точкой нашего сбора, меня и Сару долго сверяли по спискам, проверяли документы, прямые приказы, смотрели в глаза. Мне казалось, что еще чуть-чуть и они заставят меня читать клятву верности фюреру для того, чтобы точно убедиться в моей верности Рейху и СС — они так долго и с таким сомнением смотрели на мои погоны, что я стремительно терял терпение и всякое милосердие. Они даже звонили в штаб лишь для того, чтоб услышать из трубки раздраженное: «Впустите их наконец и не задерживаете!». И, хвала всем немецким богам, нас впустили на охраняемую зону спустя несколько мучительных минут всеобщего тупизма. Это была маленькая победа — мы почти добрались до нового круга Ада. Приключение было утомительным по причине того, что я элементарно отвык от подобного. Последний раз я передвигался на такие расстояния больше полугода назад — когда был в Польше. И, честно говоря, меня мучала совесть за то, что я будто бы был не в форме. Про Сару я вообще молчу: она выглядела утомленной, сонной и голодной, хоть и старалась не подавать виду. Оставалось только надеяться, что она сумеет адаптироваться к новым суровым реалиям.       Местечко, куда мы должны были стягивать наши войска носило название Рётген. Это была достаточно большая община, входящая в район города Ахена, полностью покрытая полями и лесами, что делало ее идеальным местом для сбора армии. Здесь не было ни большого скопления людей, которым мы могли бы навредить, ни развитой городской инфраструктуры, которую мы могли бы повредить.       Моей радости не было предела, когда машина наконец-то остановилась и мы вместе с Сарой смогли покинуть салон, который, кажется, за последние три дня стал нам ненавистен. И хотя за все время путешествия мы с фройляйн Доун не поссорились (но были близки к этому, я буду честен), желание побыть хоть на каком-то расстоянии ощущалось отчетливо — мы отскочили друг от друга как от огня, и разошлись по разные стороны от машины. Поэтому, уже будучи на улице, первое что я сделал это нормально закурил, в то время как Сара отошла в сторону, усиленно вглядываясь в огни, что тускло мерцали вдали между деревьями.       — Судя по всему, Хинцерт был последним местом, где были удобные кровати и комнаты, — заметила девушка с некой горечью, пока я разглядывал ее силуэт в ночи.       — Пока мы не завоюем Францию и не войдем в Париж, о былой роскоши придется только мечтать, — до этого момента я не брал во внимание тот факт, что фройляйн Доун никогда раньше не бывала в полевых госпиталях и я надеялся, что, хотя бы вверив ее в руки Оливера, она справится с этим новым испытанием. А также во время дороги я сто раз успел подумать о том, что нас ждет впереди и понял — чтобы там не было, во Франции, мы должны победить, пути назад нет, только вперед.       — Или пока мы не наткнемся на какую-то деревню, — Сара взглянула на меня, обернувшись через плечо. На улице дул сильный и прохладный ветер, который заставлял ее сильнее кутаться в легкое весеннее пальто. — Мы же не сможем все время до Парижа идти по лесу? — я покачал головой, выдыхая струйку табачного дыма.       — Иногда в лесу безопаснее, чем в деревнях, — я был слишком уставшим с дороги, чтобы разбираться во всех тонкостях стратегий, поэтому отвечал достаточно сухо. Все равно нам еще не раз предстояло это обсудить, прежде чем начать действовать.       — А вот и вы! — голос Оливера разрезал тишину, повисшую вокруг, отчего Сара вздрогнула, сразу же обернувшись, а я лишь немного повернул голову, чтобы разглядеть силуэт Раша в тусклом свете автомобильных фар. Мой друг выглядел таким же помятым, как и все мы, и явно уже хотел поскорее поспать хоть на чем-то, напоминающем кровать. — Это было не самое приятное путешествие, я вам скажу, — он принялся разминать затекшие конечности, когда к нему подошла Сара. Я обернулся, чтобы посмотреть, вся ли наша колонна дошла. Грузовики постепенно выстраивались в колонны на поляне и оттуда выходили люди.       Пока Сара и Оливер в очередной раз обсуждали что-то касательно медицины, я сумел ускользнуть из их поля зрения. Все-таки эта тема была мне не сильно близка. Когда я прошел чуть вперед, то сумел наконец разглядеть лагерь, раскинувшийся за деревьями. Достаточно большое поле было все усеяно палатками разных размеров и фонарями, что мерцали во влажном воздухе, росла трава, смешанная с грязью и водой после дождя, где-то даже были разведены костры и натянуты дополнительные тенты. В воздухе стоял запах дизеля и сырой свежескошенной травы. И везде люди в форме, куча солдат, офицеров и их адъютантов. Жизнь в этом лагере кипела, а не умирала, как в Хинцерте.

***

      Один из младших офицеров нашел нас троих на подступах к лагерю и поспешил довести до штаба. Мы прошли по узкой дорожке между палатками и оказались прямо перед большим тентом штаба. Сара и Оливер, несмотря на всю свою усталость, неизменно следовали за мной по пятам. Правда, Оливера быстро забрали на принудительный труд — таскать ящики с медицинским оборудованием. Он ушел на эту «доблестную работу» с видом крайнего мученика и говорил, что скоро действительно будет работать грузчиком, а не врачом.       Этот полевой штаб особо ничем не отличался от всех других, которые я видел до этого: множество людей, нужных или нет, карты, наслоенные друг на друга на широком столе и множество ламп, которые освещали это кипящее работой пространство.       Первым, с кем я заговорил в том штабе, был Хайнц Ламмердинг — достаточно молодой, но суровый человек, член СС, который присоединился к ним практически в самом начале. Я не был уверен, слышали ли о нем когда-нибудь хоть что-нибудь. Мы обменялись короткими приветствиями и он достаточно сдержанно поприветствовал меня, не выглядя сильно заинтересованным в моем приезде.       — Штурмбаннфюрер Бауман. Мы ждали вас и очень рады видеть здесь. Как прошла ваша дорога? — его взгляд переместился с меня на Сару, что все это время находилась неподалеку и стояла тихо, словно мышь.       — Все было организовано наилучшим образом, только вот чисто физически все таки было неудобно.       Вместе с Хайнцем у стола в штабе появился Рудольф Зиверт — энергичный и неутомимый даже посреди ночи — которому надлежало записывать всех прибывающих. Он быстро взглянул в мою папку, отметил фамилию, подписал журнал с именами прибывших и бросил:       — От Глюкса, значит. Да, я как-то раз слышал, что он хорошо о вас отзывался прежде чем направить сюда, а до этого еще сожалел, что вы плохо себя чувствуете, — Зиверт явно говорил про мое ранение в ногу. К тому моменту я уже практически перестал удивляться тому, что кто-то из офицеров СС может что-то обо мне знать: в рядах этой организации слухи и слава распространяются слишком быстро. — Надеюсь, что сейчас вы чувствуете себя лучше, штурмбанфюрер Бауман?       — Намного лучше, благодарю, Зиверт. Как только мне стало легче я решил, что пора возвращаться на фронт, чтобы помогать. Работа не ждет и долг зовет.       — Эйке ценит подобное рвение и желание сражаться, — мне оставалось лишь кивнуть на эти слова, когда Зиверт отошел от меня. Признаюсь, что в тот момент меня слегка клонило в сон — хотелось поскорее лечь в постель и забыться в сне без сновидений. Но вместо того, чтобы отпустить меня с миром, мне дали карту. Ну нет, за что мне радость то такая в полтретьего ночи. На ней не было излишеств — линии дорог, шоссе, редкие значки мостов и смутные пометки населённых пунктов. И также подписи по типу: «склад», «пункт сбора» и «подкрепление». Мой мозг плохо соображал в тот поздний час и я лишь бесцельно пялился в карту, тщетно стараясь запечатлеть ее в памяти.       Наконец-то через почти что пятнадцать минут в платку вошел сам Эйке. В тот момент все мое нутро встрепенулось и подобралось. Я видел его впервые в жизни, но ощущение было, будто всегда знал этот профиль. Возможно его фотография попадалась мне на фотографиях известных деятелей партии или в газете. Этот человек был в весе, крепко сбитый и слишком серьезный благодаря объемному лицу. Его голос был груб и сточен короткими фразами:       — Так вы и есть тот самый Клаус Бауман? — пока Эйке говорил, я поднялся на ноги и отрывисто кивнул головой. — Что ж, приятно наконец познакомиться с вами лицом к лицу, — мы крепко пожали друг другу руки и наконец сели на ящики из-под оборудования. — Глюкс много мне о вас рассказывал, сильно рекомендован вас как человека с опытом. Что вы можете на это сказать?       — Я учавствовать в Польской кампании и во всех крупных вооруженных конфликтах до этого: демилитаризация Рейнской зоны, аншлюса Австрии и отсоединение Судетов от Чехословакии, — Эйке слушал меня то ли с крайней скукой, толи слишком сосредоточено — его лицо оставалось бесстрастным. — В Польше я, к сожалению, получил ранение и был вынужден на время отойти от службы и отправиться работать в лагерь.       — Да, я читал ваше дело, Герр Бауман. И как вам лагеря, понравились? — я лишь неоднозначно пожал плечами, не желая разжигать тут спор посреди ночи о том, почему же нельзя просто ни за что сжигать людей. Но, на мое удивление, Теодор Эйке отнесся к моему ответу с пониманием:       — Понимаю вас. Лагеря это место не для каждого и не каждому его дела приходятся по нраву, — взгляд мужчины, что сидел передо мной, скользнул за мою спину и Эйке наконец-то заметил Сару, что аккуратно сидела недалеко от нас.— А это, я полагаю, и есть та самая девушка-медсестра, которую вы так хотели видеть рядом с собой? — Эйке выразительно посмотрел на меня и я кивнул.       — Все верно, группенфюрер Эйке. Уверяю вас, что она будет полезна не только лично мне, но и всему делу, — я обернулся на Сару, стараясь поймать ее взгляд. Девушка сидела, немного напряженно, явно чувствуя себя не в своей тарелке от такого большого количества офицеров вокруг. Ее глаза были усталыми, я думаю, ровно как и мои; нужно было заканчивать это все и идти отдыхать после долгой дороги. Но из сонных раздумий меня вырвал голос Теодора.       — Завтра вы познакомитесь с полком и вас ждут усиленные тренировки, — от меня не ускользнул тот момент, когда Эйке осмотрел меня беглым взглядом, словно стараясь найти изъяны в моей теле. Затем он поднялся с места и прошел к столу, который был завален картами, чтобы показать мне что-то. Как только я подошедший достаточно близко, он положил палец на карту в месте, где леса пересекались с дорогой, и добавил:       — Мы будем двигаться на запад, вдоль бельгийской границы. Основной удар — через Арденны. Нас ждут обычные для вас задачи — прикрытие флангов, зачистка опорных пунктов, работа в составе манёвренной группы за поддержкой танков. Вы также, помимо поля боя, будете офицером в штабе батальона; держать связь с приданными частями — ваша прямая обязанность.       Я кивнул, выслушивая все эти слова и стараясь в полной мере вникнуть в их суть. Голова начинала болеть и ныть, хотелось есть и пить, но больше всего — лечь.

***

      К моему великому счастью нас — меня и Сару — довольно скоро отпустили: Теодор перекинулся со мной парой фраз и после этого решил на сегодня распустить людей.       Мы с Сарой вышли из палатки и осмотрелись.       — Надеюсь, что на сегодня все, — ее слова смешались с тяжелым вздохом. Я повернулся к Саре, оглядывая ее с головы до ног, прежде чем сказать:       — Вы можете быть свободны на сегодня, фройляйн Доун, — девушка сразу подняла глаза и внимательно посмотрела на меня, задержав взгляд на глазах (а возможно на синяках, что темными пятнами залегли под нижним веком). — Идите в свою палатку и отдыхайте. Завтра предстоит тяжелый и насыщенный день.       — А что же вы, Герр Бауман? Вам тоже пора отдыхать. Мне тяжело даже представить, сколько всего вам нужно подготовить к предстоящей операции, — мои губы едва дрогнули от подобной ответной заботы.       — Прошу меня простить, фройляйн, но меня ждет еще немнооого работы, — я указал на одну из соседних палаток, где ошивались офицеры. Для Сары, понятное дело, эти люди особого понимания не добавили и она снова уставилась на меня.       — Мне нужно познакомиться со своими коллегами, — я лишь пожал плечами, на что Сара закатила глаза и покачала головой.       — Если вы загубите себя до того, как начнется наступление, в нынешних реалиях это будет очень глупая смерть, Герр Бауман, — заметила девушка, желая меня поддеть, как она делала иногда, когда мои действия или слова ее сильно раздражали.       — Знакомство с коллегами не займет много времени, уверяю вас.       — Очень на это надеюсь. Доброй ночи, Герр Бауман.       После этих слов Сара наконец сдвинулась с места и отошла в сторону, выискивая глазами нужную ей палатку.       — Доброй ночи, фройляйн Доун, — сказала я на прощание, наблюдая за ней, пока ее белые, словно светящиеся волшебством в темноте волосы, не исчезли за поворотом.       Я дошел до соседней палатки, где сидели мои будущие коллеги: командир роты — плотный, сурового вида оберштурмфюрер, несколько старших унтер-офицеров, связисты и адъютант батальона. Все они разом отвлеклись от своей вечерней выпивки и быстро меня оглядели словно схожу пытаясь понять: можно ли на меня положиться. Один из них, молодой унтер, дернул угол карты и, будто бы невзначай, спросил:       — Говорят, Вы из Хинцерта? Как там обстоят дела?       Так как я знал, что ддя многих отрядов СС народ набирается прямо из службы лагерей я ответил честно — коротко описал работу: порядок, распорядки, вечерние обходы, проверка личных дел. Рассказал, как недавно в лагере проходил ремонт и что он должен был открыться летом. Кажется, этот мой рассказ их немного оживил после вечерней скуки. И разговор плавно перешёл к планам: ночные выезды разведки, маскировка дорог, подготовка переправ через ручьи. И внезапно мне удалось выхватить из их разговоров нечто важное:       — Нам говорят действовать быстро, поддерживать танки и не позволять врагу закрепиться на позиции. Могут быть засады, могут быть ловушки. Нам сказали готовиться ко всему. И быть готовыми к автономным решениям.       Где-то после этих слов в палатке воцарилась тишина. Кажется, все присутствующие в тот момент люди прекрасно знали, насколько самостоятельные решения руководителей на войне могут быть либо полезны, либо ужасны. Чаще всего на поле боя, в разгар битвы не было места для долгих согласований, слишком много жизней ставилось на кон.

***

      Позже — когда остальные потеряли всякий интерес к делу в столь поздний час — офицеры разошлись по палаткам, оставив меня одного у карты. Я разглядывал маршруты, отмечал шоссе, мосты, проселки, закуривал сигарету и все думал, думал, думал, хотя мозг уже просто отказывался делать хоть что-то. В голове собирались вопросы: насколько прочны наши линии снабжения? Как быстро сработает артиллерия в нужном секторе? Где возможны «узкие места» и засады? Я пытался представить своё подразделение — сквозь туман распорядков и документов — в движении, где каждое действие и решение оценивалось на вес золота. И пока где-то там, на мировой арене, все отчаянно пытались сохранить мир, мы уже готовились к войне.       Наконец я лёг на койку, но сон, даже несмотря на всю усталость, не приходил долго. Я думал о Берлине, о Хинцерте и обо всех бесконечных ночах, когда я перебирал сотни бумаг и совершенствовал распорядки лагеря. Мир лагеря казался тогда структурой и эталоном порядка; теперь я представлял, что порядок обрел другое воплощение — линия фронта, приказы и отчеты, где каждая цифра будет стоить судьбы каждого человека и всего человечества.       Снаружи где-то тихо ржала лошадь, где-то бормотал солдат. Я думал о тех, кого оставил, о своей судьбе, о том, как трудно бывает отличить долг от бессмысленного фанатизма и подчинения. Но, как бы ни было тяжело, решение было принято и уже ничего не изменить. Если уж взялся за дело, то его необходимо закончить со всей честью и храбростью. Завтра я вольюсь в ряды дивизии, и от меня, от моих слов и решений, теперь снова будет зависеть чья-то жизнь. Это осознание грызло изнутри, но вместе с тем давало странное ощущение смысла в жизни.