Восьмой дом. Исповедь судьбы

Начало мая 1940 года.

      Наступил май. Все вокруг уже давно знали, что война близко — верховное командование вермахта назначило нам дату наступления на 10 мая. Все вокруг говорили одно и тоже: «фюрер уверен, что эта кампания пройдет самым лучшим образом». Ну и кто мы были такие, чтобы сомневаться? Наоборот, нам сильно хотелось верить в лучшее потому что успех означал бы, что потери не будут длиться вечно.       Хочется сказать, что я упустил одно достаточно странное и интересное событие, которое имело место быть на французско-немецкой границе все это время. Дело было в том, что Франция вместе с Великобританией еще в сентябре 1939го года объявила Германии войну. По всем законам истории это означало, что должен был вспыхнуть военный конфликт, но его не последовало. На французской территории за укрепленной линией Мажино расположились франко-британские войска, а у линии Зигфрида со стороны Германии — немецкие. Но это также не повлекло за собой никакого сражения. Царила странная тишина: армии просто стояли лицом друг к другу, между ними не было никаких сражений. Честно говоря, я был несколько удивлен, услышав эту историю от одного из офицеров в штабе — это просто не укладывалось у меня в голове. По моей логике конфликт должен был вспыхнуть мгновенно, подогретый событиями в Польше. Но после ко мне в голову пришло вполне логичное объяснение: никому не было выгоды начинать войну против Франции в 1939. Фюрер попросту был не готов, как и армия, которая была сконцентрирована в Польше, а солдаты…ну…они просто не хотели? После всего они все просто люди, живущие на одной земле, разделенной границами. Войну развязывает не обычный солдат, что держит винтовку и носит каску, а некто выше него, кто сидит в своей альпийской резиденции и думает, что он способен на все. Ну а всем, кто ниже его, приходится повиноваться, а солдатам — погибать. Вообщем и целом эта странная война была мне понятна, но к сожалению дни до начала настоящей бойни растягивались и сжимались одновременно — как вдохи перед важным делом — их было вроде и много, но в то же время ничтожно мало, чтобы что-то сделать. Перед смертью не надышишься.       Каждый новый утренний обход, каждая проверка оружия и каждая короткая сводка отяжеляла душу, становилось страшно и нервозно. И если солдаты думали о своих жизнях, то я — тот, кому надлежало их вести — думал о каждом из них.       — Как вы думаете, они готовы? — спросила у меня однажды утром Сара, когда мы все пришли на завтрак — я вернулся с тренировок, а она с медицинской части. Ее вопрос не сразу дошел до меня, потому что я был увлечен утренней кашей, но совсем скоро мой взгляд обратился на нее. Я тяжело выдохнул, пожимая плечами.       — Они никогда не будут полностью готовы, чтобы я не делал, пытаясь им помочь — пока они не попадут на поле боя и не увидят все своими глазами, они не будут готовы. Моя задача: дать им знания, которые помогут им выжить, и правильно направить их в бою, — Сара смотрела на меня долгим взглядом и молчала, внимательно слушая. Ее глаза то и дело метались по моему лицу и я понимал, что она прекрасно видит, насколько я измотан, но не решается это прокомментировать.       — Вы боитесь их потерять…— говорит она и я не могу сдержать смешка.       — Конечно боюсь, фройляйн Доун, — я обвел взглядом большое крытое пространство импровизированной столовой, где сейчас разместились все люди. — У каждого из этих людей есть тот, к кому он хотел бы вернуться: семья, друзья, девушка, жена или просто любимая кровать. А сохранность их жизней в большей степени зависит от правильного командования офицеров и подготовки. Мне бы очень не хотелось подписывать бумаги о смерти этих людей, поэтому я должен приложить все усилия, чтобы обойтись малыми потерями.       — Но вам также нужно помнить и о себе, Герр Бауман, — я поднял глаза на Сару, когда она начала говорить, закончив свою порцию каши. — Как вы сказали ранее, ваша задача состоит в том, чтобы направить их в бою. Без вашей помощи и указаний они мало что смогут сделать и поэтому успех этой операции зависит и от ваших солдат и от вас самих. Поэтому вам нужно не забывать о своей жизни, — девушка ненадолго замолчала, видимо, чтобы подобрать слова дальше. — И вам тоже есть к кому возвращаться — в Берлине вас ждет ваш отец, ваша домработница и ваша невеста с…детьми? У вас…есть дети, Герр Бауман? Извините за такие личные вопросы, — к концу ее слова стали более быстрыми, Сара даже отвела взгляд, когда поняла, что решила спросить и ее щеки совсем немного покраснели. Я лишь вымученно улыбнулся, желая подбодрить девушку.       — Не беспокойтесь, фройляйн Доун. Ваш вопрос меня нисколько не обидел. Вы напомнили мне об очень важной части моей жизни — о семье, которая действительно меня ждет, — Все ли они моя семья? И все ли они меня ждут? — Детей у меня нет, фройляйн Доун. Как-то не сложилось пока. Все-таки вокруг идет война, это явно не самое лучшее время для детей, — Сара быстро закивала головой, все еще избегая моего взгляда. — Я скажу вам честно…все в этих отношениях очень сложно, — я внимательно следил за тем, как Сара пристально рассматривает битый ободок металлической тарелки, и вспоминал, что вся эта помолвка ничто иное, как игра на публику. Из-за расстояния и дел мы с Мари общаемся все меньше и меньше. Кажется, единственное, что теперь сдерживает нас от распада это помолвка и какое-то давнее обещание быть вместе. Мы уже слишком давно знакомы, чтобы вот так просто расходиться, так ведь? Сложности возможно преодолеть…Но то, что происходит сейчас явно не похоже на то, что было раньше, когда наши отношения процветали и жили…       — С вами все в порядке, Герр Бауман? — рядом со мной раздался тихий голос Сары и я мгновенно вспомнил, что не один. Неприятные мысли поглотили меня не в том месте и не в то время.       — Да, фройляйн Доун, — я прокашлялся, пытаясь прийти в себя, — со мной все хорошо. Просто неприятные мысли, сейчас сложно оставаться позитивным, когда вокруг твориться…такое.       Сара понимающе кивнула на мои слова и поджала губы, как бывало всегда, когда она нервничала.       — Я понимаю вас, Герр Бауман, сейчас все очень сложно.       — Вы сообщили своей сестре? Вам ведь нужно вернуться к ней.       — Я лишь работаю медсестрой, Герр Бауман, — попыталась напомнить мне Сара. — Но да, моя сестра в курсе о том, где я. Я пообещал ей, что постараюсь держать с ней связь.       — Ваша жизнь также ценна, как и моя. Вы владеете медициной и ваш талант способен спасти сотни людей, которые после смогут вернуться домой, — Сара молчала. — Поэтому давайте просто все будем аккуратными…       — Иногда мне кажется, что вы умеете притягивать к себе неприятности, Герр Бауман, но я надеюсь, что эта кампания пройдет успешно, — Сара явно пыталась пошутить, и я сумел улыбнуться, качая головой.       — С таким хорошими медиками рядом я точно смогу справиться.       — Я ни разу не работала в полевых условиях, Герр Бауман, — напомнила Сара, расправляя складки своей юбки. — Я думаю, что от Оливера будет даже больше пользы, чем от меня. Честно говоря, я до сих пор не до конца понимаю, зачем я вам здесь нужна, — у меня в голове всплыли слова Оливера о нас с Сарой, но я постарался отогнать их прочь.       — Потому что я верю, что вы с Оливером справитесь. И мне спокойней от мысли, что вы оба будете рядом. Нам всем нужно присматривать друг за другом, если мы хотим вернуться домой живыми.       Между нами повисла тишина, каждый думал о своем и, возможно, о том, что можно было сказать, но времени на это уже не было. Завтрак подходил к концу и пора было идти продолжать работать.

***

      Я втягивался в распорядок с той же методичностью, с какой раньше налаживал жизнь в Хинцерте, но главное различие было в том, что теперь все имело более понятный смысл и я действительно желал работать для достижения успеха в операции. Все теперь было направлено на то, чтобы люди могли выжить в бою. Первые дни я провел в знакомстве и попытках вспомнить какого это — действительно командовать. Я знакомился с солдатами, младшими офицерами, резервом и тыловыми организациями. Мы стояли на большом поле, в траве по колено и комарами; все они подходили ко мне по очереди и представлялись: бойцы из роты связи, молодые унтер-офицеры с худыми лицами, механики из танкового и транспортного состава с маслянистыми руками и даже старший медик (он поблагодарил меня за то, что я привел к ним в строй Сару и Оливера, сказал, что лишние специалисты никогда не помешают). Они все понемногу рассказывали мне о состоянии войск, снабжении, технике и оборудовании. Знакомство с частью СС, на удивление, прошло спокойно: это были такие же молодые парни, что и в основной армии, просто более уверенные в себе и лучше обученные, а также снабженные лучшим оружием. Ну а во всем остальном их цели и задачи были идентичны всем другим дивизиям вермахта. Со своими парнями я говорил более конструктивно, спрашивал их о боевом опыте и обучении, чтобы лучше понимать с чем я имею дело. Конечно, обучить их чему-то за столь короткие сроки было очень сложно, но дать понять, в чем состоит их главная цель — вполне возможно. Поэтому тренировки шли полным ходом.       Утром — строевые передвижения, техники марш-бросков в полной экипировке, работа в команде и поддержка танковых войск; днем — стрельба по мишеням, работа с пулеметными установками, установка заграждений; вечером — ночная разведка, передвижения в темноте, ориентирование и отработка засад. Это были интенсивные, быстрые и силовые тренировки практически от рассвета и до заката. Мы практиковали переправы через ручьи, работу разведки, быстрое развертывание позиций и все это — с постоянным изучением территории и тактик противника. Со связистами я работал отдельно — от них зависела наша способность действовать в едином ритме с танковыми подразделениями, которые должны были прорваться первыми. И каждый вечер, возвращаясь посте тяжелого дня, я чувствовал себя выжитым как губка. Мое тело возвращалось в привычный военный режим, а мозг концентрировался на работе и задачах операции. Я должен был быть готов физически и морально.       Штаб был похож на разгорающуюся печь, в которую с каждым днем подкидывают все больше и больше угля, чтобы заставить ее работать должным образом. В главном штабе составляли карты, сверяли графики снабжения, рассчитывали количества машин и запасы топлива. Я каждый вечер наблюдал, как Ламмердинг и адъютанты зачитывают приказы, редактируют маршруты и заново прокладывают пути движения войск. Каждый вечер старшие офицеры учились чему-то новому, чтобы добиться успеха в надвигающейся войне. Я все это быстро записывал в небольшой блокнот, который всегда был при мне, и на следующее утро мне приходилось объяснять все эти новые поправки своим людям — переводить штабные формулировки на человеческий язык: кто куда идет, какие действия выполняет, сколько человек отсоединяется от группы в тот или иной момент и с кем, теоретически, мы можем соединиться. К счастью, с каждым днем делать это все становилось легче: мои подопечные начинали понимать ситуацию и учились ориентироваться на местности, мы все лучше и лучше понимали друг друга и все чаще сходились во мнениях.       Приказы из Берлина приходили через радиограммы или курьерами: короткие и по делу, иногда с ремарками. Для нашей дивизии «Мертвая голова» письма иногда приходили отдельно и содержали, по задумке, мотивирующие текста. Я хорошо запомнил один небольшой, но лишь отчасти воодушевляющий текст: «Дивизия “Мертвая голова” должна продемонстрировать решительность и дисциплину в боях. Ваша работа — пример для других». Мне волей неволей пришлось зачитать эти сообщения солдатам, чтобы не нарваться на вопросы со стороны управления СС (Теодор Эйке редко, но появлялся в лагерях, а его люди присутствовали в армии постоянно). В этих словах сквозила идеология, которая не воспринимала человека как отдельную от общества личность и видела в нем лишь способ к достижению цели. Я лишь надеялся, что найдутся те, кто будет думать своей головой, а не тупо ровняться на требования власти.       Разведка работала почти круглосуточно. Малые группы возвращались поздно и приносили обрывки информации: мосты через реки прочные, старые, но узкие для некоторого транспорта; лес где-то негустой и больше похож на поле, что просеки там могут быть слишком узкими для танков; много открытых участков. Мы собирали эти крупицы информации и старались построить целостную картину. Иногда информация была противоречива и тогда решение нужно было строить по ситуации.       Однажды я узнал интересную новость — оказывается, что генерал-полковник Эрвин фон Вицлебен тоже участвует во французской кампании. Эту информацию я узнал совершенно неожиданно, когда в штабе слушал очередные сводки о количестве войск. Его фамилию произнесли вскользь, но этого хватило, чтобы я зацепился. В тот же день я попросил у Рудольфа Зиверта сводку о всех армиях и принялся вычитывать имена. И действительно, совсем скоро я нашел его — Вицлебен был в составе 1-й армии группы «Ц». Чувство, от осознание того, что Эрвин тоже тут недалеко было мне неясным — вроде и в этом нет ничего такого, но с другой стороны это нервозно. Он, как и мой отец, очень трепетно относился к нашей с Мари помолвке и воспринимал меня, можно сказать, уже как родного. А я должен был делать вид, что у нас с его дочерью все хорошо, хотя я толком не понимал, что происходит. У меня просто не было возможности все обсудить как следует и это нервировало еще больше.       Ближе к концу дня мне удалось найти свободную минуту и позвонить в штаб армии «Ц» с запросом на разговор с Эрвином. На удивление он ответил довольно быстро. Наш с ним разговор не был долгим, излишне сентиментальный или неприятный — мы просто обсудили с ним, как идут дела среди солдат и как обстоит ситуация дома. — в отличии от меня — продолжал успешно служить в вермахте и поддерживать его независимость от СС также, как в свое время поддержал уничтожение руководства СА. Мы поговорили про семью и Эрвин сказал, что Мари с нетерпением ждет моего возвращения. Я не знал с чем это связано — с желанием расставить все точки над i или она действительно скучает за мной. Я в свою очередь рассказал Эрвину о своих путешествиях по лагерям и рассказал, как попал в эту армию. Наш разговор закончился на достаточно приятной ноте и пожелании друг другу здоровья и скорейшего возвращения домой.       Жизнь в лагере понемногу превращалась в суровую рутину: еда часто бывала однообразной, сон — коротким и тревожным, а разговоры с солдатами — сухими. Но в этом всем было и нечто, что скрепляло нас: часто вечерами я собирался с Сарой и Оливером за чашкой чая и мы обменивались рассказами о том, как прошел день, рассказывали о новостях, что приходили из дома. Чаще всего Оливер вслух зачитывал письма, что ему присылала его жена. Я внимательно слушал, как Шарлотта описывает, какой пир она устроит нам когда мы вернемся в Берлин и что девочки очень скучают по своему отцу и даже по дяде Клаусу. Все эти разговоры были теми немногими моментами человечности, когда можно было забыть про приближающийся кошмар.       Но вместе с этим были и страхи, которые я видел в глазах своих близких и солдат. Признаюсь, эти переживания преследовали меня в ночных мыслях. Что если коммуникации провалятся? Что если противник окажется сильнее, чем мы предполагали? Что если чего-то будет не хватать? А если связь с войсками окажется разорвана и мою люди будут разбросаны по вражеской территории? Ответов на все эти вопросы не было ни в одном приказе или обучающем материале, они требовали смекалки, опыта и реакции. Я понимал, что многие из тех людей, которых мне предстоит вести за собой, доверились мне вовсе не потому, что хорошо знали меня, а потому, что им так сказали и потому, что они видели чины на моем вычищенном кителе.       Ночами, когда сон не приходил, я сидел с чашкой холодного кофе и просматривал карты, выискивал запасные пути отступления и возможные точки сбора, отмечал, где можно в случае чего устроить укрытие и получить выгодную позицию. Иногда я выходил на улицу подышать свежим ночным воздухом и проветрить голову, которая была забита мыслями. Я думал о Берлине и о своих близких. Думал о том, к каким потерям придется прибегнуть, ради достижения приказа. Каждый раз, когда я был перед выбором, приходилось тщательно взвешивать, где была целесообразность, а где — чистая бессмысленность. И все же каждый вечер я анализировал все, что произошло за это время и надеялся, что каким-то магическим образом мы все сумеем перенести порядок, который мы поддерживали в казармах и на тренировочном плацу, на поле боя и тем самым сохраним свои жизни. Это была чистая ставка на всеобщий профессионализм.       Конечно же, как бы я не старался скрыть свои страхи, всеобщая тревога и даже сомнения все больше просачивались в массы. Теперь мы обсуждали Францию не как какой-то абстрактный и далекий предмет — мы буквально стояли у ее границ, изучали ее города, дороги и лесные массивы. Мы знали, что там есть люди, чьим жизням грозит опасность, о которой они могут даже не догадываться. Я слышал, как некоторые из солдат высказывали сомнения — зачем нам это? Но такие разговоры быстро пресекались и, честно, мне приходилось это делать, чтобы не создавать еще больше проблем. Нам не нужны были конфликты в собственной армии, несмотря на то, как иногда хотелось поспорить. Я видел, как волнуются Сара и Оливер: фройляйн Доун часто перепроверяла количество оборудования, необходимого для работы госпиталя и при любой возможности интересовалась у солдат об их самочувствии, а Оливер от нервов то и дело прокручивал обручальное кольцо на руке, а иногда безмолвно смотрел на меня. В такие моменты я думал: может стоило оставить их в лагере и идти в это пекло одному? Но я вспоминал, что у них у обоих был выбор и что они выбрали идти со мной. И теперь мне предстояло выжить, чтобы защитить не только своих солдат, но и этих двоих. К концу недели мы все стали другими. Мне уже не вспоминалась служба в лагере: моя ответственность теперь измерялась живыми людьми. Они в первую очередь были для меня не просто солдатами или пушечным мясом, а людьми с судьбами, которые я мог разрушить одной ошибкой, и которые мог спасти бесценным советом или своевременным приказом.       В последний вечер перед маршем мы все вышли на плац. Это было огромное количество народу, до этого момента я даже не замечал, что их так много. В небе в тот вечер светил тонкий серп луны, и лица солдат выглядели бледно и устало, хотя они и старались всеми силами изобразить уверенность в себе и завтрашнем дне. Я сам был на пределе и жутко устал, но нам следовало выслушать слова командования о том, что нас ждет дальше. И вот, наконец, нас всех распустили после того, как мы хором отчитались начальству и отдали честь. Все — кто-то быстрее, кто-то медленнее — начали расходиться по своим палаткам, попутно желая друг другу хорошего сна. Я нашел в толпе Сару с Оливером и подошел к им. Они оба выглядели уставшими, но, мне показалось, мой внешний вид встревожил их сильнее. Врачи как никак. Стоит мне лишь чихнуть, как они оба выставят мне сто и один диагноз.       — Завтра нам предстоит идти, — произнес я, поджигая сигарету и выдыхая табачный дым в темное небо. Сара сосредоточенно смотрела на меня и молчала, не зная, что и говорить. Ее тонкие губы были плотно сжаты, волосы выбивались из прически на ветру, а янтарные глаза были наполнены тревожным блеском. Оливер выглядел обеспокоенным и таким же измотанным, ка мы все. Его лицо исхудало, щеки впали, очки как всегда были заляпаны, а глаза напряжены.       — Оливер приписан военным медиком к одной из дивизий, а вы, фройляйн Доун, будете оставаться в тыловом госпитале, который будет двигаться за линией фронта по мере его продвижения, — я знал, что они все знают о своих обязанностях, но посчитал нужным сказать об этом вслух, чтобы закрепить эти сведения в памяти. Я буду идти впереди них и «расчищать путь». От моей работы зависит увидимся мы в будущем или нет.       — Берегите себя, вы оба, — наконец произнесла Сара серьезно, окинув нас обоих взглядом. Она очень нервничала, я видел, как она мечется взглядом по моему лицу.       — Я постараюсь приглядывать за ним, фройляйн Доун, — Оливер — удивительно — сумел выдавить из себя подобие ободряющей улыбки, хотя все время до этого ходил темнее тучи. — Я более чем уверен, что этот человек, — он указал на меня небрежным жестом, — необычайно живуч и сумеет справиться с этой непростой задачей. А если уж что случиться, он попадает вам в руки и вы его подлатаете.       — Конечно, — мне показалось, что Сара даже побледнела от этих слов.       — Вы все еще мой лечащий врач, — напомнил я Саре, когда она встретилась со мной взглядом. — И я что-нибудь придумаю, чтобы вы не потеряли меня и эту работу.       — Благодарю, Герр Бауман, — фройляйн Доун совсем немного улыбнулась уголками губ. — Я постараюсь работать наилучшим образом, чтобы помочь вам и всем этим людям.       — Я благодарен вам, Вам обоим за то, что вы решились пойти на это, — Оливер лишь небрежно отмахнулся на мои слова.       — Чтобы ты делал без меня все это время, дружище? — это был совершенно беззлобный вопрос и я согласно кивнул, потряхивая Оливера за плечо.       — Даже не знаю, Оли, я очень рад, что ты здесь со мной после всего, через что мы с тобой прошли.       — Ну а как иначе? Тебя частенько нужно вытаскивать из передряг, — Оливер перевел взгляд на Сару и улыбнулся ей. — И теперь нам с Сарой, видимо, предстоит вытаскивать тебя.       Я усмехнулся на эти слова, качая головой.       — Для начала нам всем нужно хорошенько отдохнуть перед завтрашним днем.       — Это точно, дружище, — Оливер подбадривающе хлопнул меня по плечу и отошел в сторону. — Сегодня был изнурительный день, а завтра будет еще хуже. Поэтому лично я пойду отсыпаться, наверное, в последний раз. Всем доброй ночи, — и он махнул нам на прощание рукой, удаляясь прочь с плаца в сторону своей палатки. Я остался стоять с Сарой посреди пустой поляны, где даже не было толком ничего видно после того, как отрубили большинство фонарей.       — Как вы себя чувствуете, фройляйн Доун?       — А вам это так важно, Герр Бауман?       — Конечно. Если так подумать, то именно по моей инициативе вы сейчас здесь.       — Уж лучше так, чем сидеть где-то в Дрездене и знать, что люди погибают тут, — ответила девушка, расправляя свой медицинский фартук.       — Неужели? Мне казалось, что раньше вы не поддерживали подобного рода действия, — я не пытался поддеть ее или как-то задеть, просто изменения, которые настигли Сару за это время, меня очень интересовали.       — Это было до того, как я побывала в ваших рядах, Герр Бауман, если можно так сказать. Мне стыдно сказать, что раньше я смотрела на все эти военные действия только с общей точки зрения, — она ненадолго отвела взгляд, чтобы собраться с мыслями, и нахмурилась. — Я просто знала, что это ужасно и все. Я думала, что все, кто причастен к этой войне, ужасные негодяи, — эти слова заставили меня улыбнуться, — но после я познакомилась с вами, — ее глаза снова столкнулись с моими. — И вы показали мне, что люди, служащие в армии, не всегда такие уж плохие. Иногда это просто люди, которым не остается ничего, кроме как подчиняться приказам. Все это время, что мы работаем с вами вместе, вы были необычайно добры ко мне…       Я удивленно вскинул брови на эти слова и фройляйн Доун поспешила исправиться:       — Нет, конечно, у нас бывают разногласия, но я считаю, что мы имеем на это право: вы варитесь в этом котле дольше меня и я уже сказала вам, что изначально мои суждения об армии были достаточно поверхностны.       — Неужели моя фигура так повлияла на ваше мировоззрение? — я докурил окурок и кинул его в грязную калию, хорошенько придавливая носком сапога.       — Некоторые ваши действия мне все еще не нравятся, — Сара коротко улыбнулась мне, многозначительно указав глазами на брошенный окурок.       — Примерно весь следующий месяц на землю будут падать сотни тысяч металлических гильз из пулеметов, — заметил я с напускной серьезностью. — Они явно разлагаются дольше, чем те же табачные окурки, — Сара не удержалась от того, чтобы закатить глаза на мои остроумные слова.       — Вы всегда найдете слова, чтобы исказить ситуацию в свою пользу, Герр Бауман, — девушка скрестила руки на груди. — Но ваша привычка много курить иногда меня сильно беспокоит.       — Вы не ответили на мой вопрос, фройляйн Доун. Что я такого сделал, что вы изменили свое мнение?       — Вы показали мне, что в большинстве своем армия состоит из обычных людей, — легко ответила девушка. — Я посмотрела на ситуацию с вашей точки зрения. Я вижу, как сильно вы переживаете за людей и пытаетесь сохранить их жизни. Поэтому я бы не простила себе, если после всего этого отправилась домой, зная, что где-то здесь, на границе с Францией, погибают люди, а я не могу им помочь. Как вы думаете, как бы мне жилось с мыслью о том, что вы здесь без присмотра?       — Вы думаете, что я настолько беспомощен? — эта беседа должна была быть серьезной, напряженной, но такого рода шутки прекрасно разбавляли всеобщую тяжелую атмосферу.       — Ох, нет, Герр Бауман, я не имею права сомневаться в вашем профессионализме, это совершенно не мое дело…       — Я вас понимаю, фройляйн Доун и ценю вашу заботу обо мне. Надеюсь, что наше дальнейшее сотрудничество не принесет много проблем.       — Иногда вы просто невыносимы, Герр Бауман, — на губах девушки снова появилась улыбка.       — Я могу сказать вам тоже самое, фройляйн Доун.       — Но вместе с тем вы понимаете, что вам не хочется доверять своё лечение никому другому, кроме меня, и разве что Оливера.       — Вы еще и самовлюбленные.       — Учусь у лучших, — мне не оставалось ничего, кроме как закатить глаза на эти слова, еле стараясь сдержать ухмылку. — Вы самоуверенны, Герр Бауман. Но грань между самоуверенностью и самовлюбленностью очень тонка. И спешу заметить, что вы не отрицаете моих слов о лечении, — эта перепалка больше была похожа на попытки двух собак укусить друг друга, чтобы понять границы дозволенного. Сара оказалась не такой уж и пушистой овечкой, какой я ее поначалу представлял.       — Мне легче вверить своё лечение тем, кому я доверяю, — мне надоело стоять на пустом плацу и я сдвинулся с места, жестом приглашая Сару следовать за мной. Она спокойно пошла следом, стараясь нагнать мои широкие шаги.       — А вы не боитесь, что я попытаюсь вас убить? — наш с ней разговор очень сильно помогал отвлечься от всего этого кошмара, что творился вокруг.       — Ну и зачем вам это, позвольте узнать? До тех пор пока я жив вы находитесь под моей протекцией и получаете деньги. И я более чем уверен, что вы не захотите причинять мне вред. Если бы хотели, то сделали бы это раньше.       — Вы так в этом уверены, Герр Бауман?       — Вы же сами сказали, что я самоуверенный. Конечно я уверен, — я слегка опустил голову, чтобы увидеть Сару, которая шла рядом со мной. — Кто знает, в чьи нехорошие руки вы попадете, если вдруг меня не станет? Не все так добры как я, это я вам точно скажу, — девушка внимательно слушала меня, пока мы не торопясь проходили мимо темных палаток. — Тем более, если вы причините мне вред, рано или поздно это всплывет на поверхность и вы можете оказаться в опасности. — Мы остановились где-то в конце ряда шатров. Если я не ошибался, то где-то здесь должна была быть палатка Сары.       — Я в который раз удивляюсь, насколько ваша фигура важна, — тихий голосок фройляйн Доун раздался рядом со мной во мраке ночи, когда она остановилась. Мои глаза уже привыкли к темноте и я сумел различить ее светлые волосы. — Вы же офицер и ваше звание достаточно уважаемое среди штаба, я не говорю про солдат. И вы точно уверены, что оно обеспечит вам безопасность.       — В определенных кругах — точно. Но и у моего влияния есть свои границы. Но я уже говорил вам, что со мной вы в безопасности.       — Вы умеете убеждать, — мягко заметила Сара, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что все вокруг спят — все палатки имели внутри лампочки или на крайний случай фонари, и сейчас все вокруг было погружено во мрак. Но мы все равно говорили в полголоса, чтобы никого не разбудить.       — И сейчас я хотел бы убедить вас отправиться отдыхать, фройляйн Доун, — я кивнул в сторону палатки, что была за спиной Сары.       — Это приказ, Герр Бауман? — ее глаза хитро сощуриоись.       — Конечно. Я приказываю вам отправляться спать, — на моих губах играла ухмылка.       — Учтите, что я не ваш солдат, Герр Бауман, чтобы слепо следовать каждому вашему слову.       — Поэтому я каждый раз и прошу вас что-то сделать, а не приказываю. У нас с вами другие отношения нежели у меня с моими солдатами. Поэтому я прошу вас отправляться спать. Насколько бы интересными не были бы наши с вами беседы, нам всем стоит отдохнуть перед завтрашним днем, — после моих слов лицо Сары несколько помрачнело — она вспомнила о том, что надвигается.       — Я хотела спросить…если я буду в полевом госпитале, а вы — на линии фронта, то как я буду знать, что с вами все в порядке? — кажется, этот вопрос ее действительно беспокоил и я постарался напрячь остатки своего уставшего разума, чтобы ответить на него.       — Думаю, что я что-нибудь придумаю. Но для меня самое главное, чтобы вы были в безопасности: зона военных действий это не место для женщин. Если у меня будет возможность, я буду навещать вас, если мне потребуется отправиться в главный штаб. Если что вы можете узнавать новости с передовой у медиков, которые будут помогать вывозить раненых с поля боя. Ну и самый крайних случаях: я попаду к вам с ранением.       — Не говорите такого, Герр Бауман, — девушка сразу же уставилась на меня при словах о ранении. — Я хочу, чтобы вы были в порядке.       — Если что я в надежных руках, — я одарил девушку улыбкой и склонил голову. — А теперь идите отдыхать, — мой голос звучал уже серьезнее. Я понимал, что Сара как может оттягивает момент сна и наступление завтрашнего дня — ее нельзя за это осуждать, но я жутко хотел спать.       — Да, пожалуй, пора спать, мы слишком увлеклись разговором, — я был благодарен ей за понимание. — Я желаю вам хорошо отдохнуть перед завтрашним днем и надеюсь, что вы будете осторожны.       — Я всегда осторожен, фройляйн Доун, — я отошел чуть в сторону, пока девушка подходила к своей палатке. Она лишь посмотрела на меня со скептическим выражением лица, кажется, нисколько не веря моим словам.       — Доброй ночи, Герр Бауман. И удачи завтра. Берегите себя, пожалуйста.       — Благодарю, фройляйн Доун. Спокойной вам ночи и хорошей работы.