Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Сегодня утром в лагере было необычайно тихо. Даже караульные, которые обычно имели привычку громко переговариваться у ворот, слоняясь туда-сюда без дела, сегодня словно говорили вполголоса. Все вокруг было слишком умиротворенно.       Я проснулся раньше обычного — с первыми проблесками солнца. Не могу сказать, что сон мой в ту ночь выдался прекрасным — сначала я долго не мог заснуть, ворочаясь на кровати в попытках избавиться от мыслей, а после несколько раз просыпался в кромешной темноте и поту, который тонкой пленкой окутывал меня, как змеиная чешуя. Мне снились кошмары. Они не были частыми гостями моего сна, но когда приходили — были безжалостны.       В ушах стояли крики людей, рев самолетов и тяжелые удары орудий. Я с группой солдат сидел на лестничной клетке какого-то дома на окраине Варшавы, и пытался найти способ выбраться из этой западни. Некорректные данные разведки (ну и моя легкая спешка) загнали нас в это здание, где снаружи поджидала вооруженная группа людей, которые, кажется, следовали за нами по пятам. Нужно было выбираться, но и высовываться было опасно. Поэтому оставалось только ждать, благо солнце почти село и на город постепенно опускалась ночь. Когда же, наконец, город погрузился в полумрак, мы сумели сдвинуться с места. Нервы были на пределе — мы сидели в засаде уже несколько часов — и каждый шорох мог стать последним. А поляки явно знали эти места лучше нас и шанс того, что они уже где-то поблизости был слишком велик. Едва мы начали двигаться, как вдруг сверху послышался глухой стук, быстрые шаги и тихие голоса. Паника была мгновенной и абсолютной. Первая мысль, которая пришла мне в голову: «они решили окружить нас». И вдруг кто-то из моих солдат открыл огонь — это был мой прямой приказ: стрелять во врага без раздумий. Пули разорвали тишину и мир на до и после. Я успел лишь заметить смазанный силуэт человека прежде чем тот повалился замертво, как мешок картошки. А потом — тишина. Нас засекли. В окна тут же ударил яркий свет фонарей и я увидел полную картину произошедшего. На лестнице, что располагалась выше нашей засады, лежало два тела, к которым я медленно приблизился, чтобы убедиться, что опасность миновала. Только подойдя ближе я увидел: это были не военные, не вооруженные люди и даже не члены сопротивления. Прямо у моих ног лежало два мертвых тела — маленького ребенка и взрослого. Женщина лежала, неестественно скрюченная, с вывернутыми ногами и руками, ее волосы рассыпались по лестнице, впитывая грязь и кровь. И рядом с ней — мальчик, совсем маленький, со светлыми волосами, среди которых теперь зияла бордового цвета дыра. Они упали на ступени и немного сползли вниз. Их кровь стекала тонкими струйками, достигая моих пыльных сапог. Я смотрел, как эта бордовая жидкость расползается по пыли, оставляя темные густые пятна. Серый тряпичный зайчик выпал из рук мальчика и теперь лежал в самом низу. Его облезший из-за частого использования мех был пропитан кровью, а глазки-пуговки пытливо смотрели прямо на меня.       Как только я открыл глаза, то увидел облезший потолок своей комнаты. Не было никаких лестниц, никаких солдат и голосов, что раздавались сверху. Был только я, один на один со своими воспоминаниями и поступками. «Совсем скоро я буду просыпаться под вой ветра или шум взрывов, в палатке на пути к Франции. Еще дальше от дома, в чужие земли». Я не видел Берлин уже более трех месяцев и в тот момент это осознание так поразило меня, что я долго не мог встать с кровати. Моя судьба (а я верю в ее причастность к нашей жизни) и череда моих решений привели меня сюда, на другой конец Германии. И кто знает где я окажусь еще через три месяца? А через год? Где гарантии того, что я вообще вернусь домой? Буду ли я все также способен сражаться или произойдет что-то, что навсегда перечеркнет мою жизнь и работу? Сумею ли я выполнить возложенные на меня обязанности офицера и провести людей через это, не потеряв многих из них? Ну а самое главное — победим ли мы во Франции? Точного ответа на этот вопрос в тот момент, думаю, не знал никто, были лишь прогнозы и домыслы. Ну и, конечно же, вера наших солдат в лучшее. Обычная человеческая надежда. Та, которая в равной степени может придать нам уверенности или ослепить нас. Нельзя полностью полагаться на надежду, она обманчива.       Было ли это вторжение обосновано? Ох, я думаю, что нет, по крайней мере не для каждого солдата. Кто-то знал и придерживался позиции государства о том, что эта операция необходима для защиты, другие просто шли по долгу службы, ну а кто-то — особо умный и проворный — и вовсе давно покинул страну. Все это, за редким исключением, не являлось таким уж героизмом, скорее просто молчаливым подчинением обстоятельствам. Я, как бы прискорбно это не звучало, скорее относился к категории «по долгу службы». Понимаю, что, возможно, вы уже устали слушать мои оправдания по поводу моих решений, но мне не хочется выглядеть в чужих глазах трусом или того хуже фанатиком, просто тяжело оправдываться или искать причины — все слишком просто и слишком сложно одновременно. Давайте просто притворимся, что мы сошлись на мнении о том, что у меня не было выбора и я остался в Германии, чтобы собственными глазами увидеть все, что происходит в моей родной стране и после чего рассказать об этом тем немногим, кто захочет услышать правду.       Так вот. В тот день, где-то в конце апреля, я еще минут пятнадцать просто лежал в кровати и размышлял о том, что правильно, а что нет, что ждет меня впереди и к чему стоит готовиться. Правда, точных и внятных ответов на все эти вопросы я не знал, поэтому по большей части лежал на кровати с кучей тревожных мыслей в голове. В комнате было прохладно из-за оставленного на ночь окна, и немного влажно, из-за чего, кажется, могла и бумага подпортиться: на столе лежали стопки, которые я до поздней ночи вчера сортировал и выбирал то, что мне необходимо было взять с собой.       Все нужные мне вещи я неторопливо и тщательно собрал еще вчера. Теперь меня ждала лишь моя форма — выглаженный китель, отполированная бляшка ремня и вычищенные до блеска сапоги. И вся эта одежда, весь этот образ словно ритуал для того, чтобы отправиться в неизвестность. Ну зато хоть красиво, тут уж не поспоришь.       Сара вошла тихо, легонько постучавшись. Я уже был одет и мне оставалось лишь закинуть некоторые незначительные мелочи в сумку-мешок, поэтому появление фройляйн Доун мне нисколько не помешало. Наоборот, ее компания даже помогла мне ненадолго отвлечься от тревожных мыслей. Я поприветствовал девушку легким кивком головы и стал проверять ящики стола.       — Вы собрали все свои вещи, фройляйн Доун? — деловитым тоном поинтересовался я.       — Да, Герр Бауман. Я собрала все свои вещи еще вчера и их уже отнесли в грузовик, — только тогда мне удалось увидеть, что, оказывается, все это время Сара сжимала в руках какой-то сверток.       — Что это? — я кивком головы указал на предмет в руках Сары. Девушка обратила внимание на сверток и осторожно развернула его. Это оказалась своеобразная аптечка: перевязочные материалы, антисептики и немного морфия.       — Это своего рода аптечка, — ответила она мне.       — Зачем? — мой мозг, с самого утра загруженный тревожными мыслями, кажется, плохо соображал.       — Это все может пригодиться. Кто знает, что может произойти в пути. Может кому-то понадобится помощь…       Теперь я понимающе кивнул и прошел к стеллажу с книгами.       — Как ваша нога, Герр Бауман? — донесся до меня вопрос Сары. — Я давно не спрашивала вас об этом. Слишком много дел было. Ранение вас не беспокоит?       Я взглянул на Сару через плечо. Она как обычно была одета в свое серенькое платье с белым фартучком, белоснежные волосы заплетены в косы и прикрыты чепчиком, на предплечье — повязка с крестом, в руках сумка. Этот ее образ настолько…приелся за все время нашей совместной работы, что я только в тот момент смог присмотреться к девушке повнимательнее. Легкая усталость, синяки под глазами и какая-то будто бы апатичность…       — С ногой…— тут я понял, что слишком долго молчу и тупо пялюсь на Сару. — с ногой все нормально. Иногда она беспокоит меня, обычно это бывает после тяжелого дня или нагрузок, но после сна все проходит. А вы…фройляйн Доун…Вы плохо спите?..       Я подошел ближе к девушке, вставая рядом с ней, закладывая руки за спину. Мои сапоги гулко стучали о паркет. Мое внимание, кажется, смутило девушку, потому что она тут же опустила голову, хмуря свои аккуратные брови.       — В последнее время, да, — призналась она, снова глядя на меня. — Скорее всего переживаю из-за предстоящего путешествия только и всего. Не стоит так переживать, работать я смогу.       — Очень на это надеюсь, — в моем голосе проскользнуло недовольство, которое было вызвано неизвестными мне чувствами. — Ведь туда, куда мы идем, времени на отдых и то меньше будет.       — Я понимаю это, Герр Бауман, — наш разговор вновь стал колким, острым, с ноткой вызова. Сара смотрела на меня уверенно и решительно. — Я сказала вам, что смогу работать.       — Я вас услышал, фройляйн Доун.

***

      В лагерном офисе, который за последние несколько недель превратился в военный штаб, царила суета. Офицеры и адъютанты бегали с папками, курьеры приносили всё новые телеграммы, где-то во дворе тяжелыми шагами маршировали солдаты и шумела техника. Стоило мне просто выйти из своего кабинета, как шум, гам и спешка сегодняшнего дня навалились на меня. И в тот самый момент стало предельно ясно — мы действительно отправляемся на передовую. Мне даже удалось расслышать, как один из адъютантов говорил другому: «Группа армий „А“ уже движется, они собираются. Через Люксембург и Бельгию пойдут. Мы должны соединиться на рубеже, у города Ахена.» Эти обрывки фраз будто усиливали моё внутреннее напряжение, хоть я и держал лицо. В штабе мне вручили подписанные документы — мой личный приказ следовать к дивизии СС «Мертвая голова», соединиться с ними у Ахена и объединиться с четвертой армией. В конце стояла резкая подпись Эйке. Ах, ну и конечно же приложение о том, что Сара и Оливер Раш идут со мной и находятся под моей ответственностью. Когда я собрал все неотводимые и подготовленные для меня документы, мои дела в офисе были закончены и я отправился на улицу. Там, от площади для построений и до ворот тянулась вереница людей, машин и нашлось даже пару деле их танков. Все шумели, гудели, говорили, кто-то был рад, кто-то молчал. А я снова видел одну и туже картину: тоже самое было в Австрии, в Чехословакии и в Польше, все вновь повторялось. И самое удивительное было то, что нас до сих пор никто не остановил. Где-то в других главах я уже давал ответ на вопрос «Почему?» и тут не буду в это углубляться. Понятное дело, что варианта тут два: либо наша армия действительно непобедима, либо все пекутся только о себе. Кстати, одно не исключает другого. Вообщем, виды этих колон были для меня уже настолько привычны, что я решил не заострять на них свое внимание, как-нибудь без меня справятся. Зато я нашел Оливера, он грузил какие-то ящики в грузовик с медицинским оборудованием и я решил немного его отвлечь.       — Ну что, Оли, как настрой сегодня? — я сильно тряхнул друга по плечу, а Раш одарил меня таким взглядом, словно я поприветствовал его гитлеровским «Хайль» (мы никогда так друг друга не приветствовали).       — Ты какой-то слишком оживленный, Клаус, — хмуро заметил Оливер, поправляя свои очки. Да уж, мой дружок всегда ходил мрачнее тучи, когда дела касались войны, походов и операций. Он мог спокойно существовать в своей лаборатории, скрывшись от всего белого света, и быть счастливым, даже закрывать глаза на окружающие его проблемы, но когда дело доходило до непосредственного столкновения с войной, Оливер будто бы закрывался в себе и начинал винить лично себя во всех бедах. Его чувство «национальной ответственности» иногда переходило все границы.       — А ты предлагаешь мне тут с кислым лицом сидеть и плакать по тому, что еще даже не случилось? — я не был счастлив от перспективы того, что снова иду на войну, но для меня это, видимо, было не так губительно, как для слишком правильного и гуманного Оливера Раша. Что ж, у каждого человека есть свои мнения и реакции на ту или иную ситуацию. — Я предпочитаю не загонять себя в излишне депрессивное состояние потому что знаю: стоит моему отчаянию разгореться, как его перенимут и мои солдаты. А мы же с тобой оба понимаем, что упаднические настроения в строю нам не нужны? — я склонился ближе к лицу Оливера, чтобы видеть его глаза. — Чем меньше сомнений, тем больше уверенности и шанса на победу. А там, глядишь, и потерь меньше будет.       — Если бы я не знал, что это твоя защитная реакция — искать везде плюсы и все оправдывать до поры до времени, то я бы подумал, что ты просто решил наплевать на своих солдат, — удивительно, но Оливер даже сумел улыбнуться, что тут же обрадовало и меня.       — Нужно пытаться искать плюсы даже в такой отвратной ситуации, как война, иначе она сожрет тебя, — я снова с чувством хлопнул Раша по плечу и распрямился. — Как ты тут? Собрался? Шарлотте позвонил? Как там девочки? — я решил хоть немного отвлечь его. Оливер выпрямился и снял очки, чтобы протереть их.       — Да, я звонил им сегодня после обеда. Шарлотта жутко переживает за меня. Она, кстати, спрашивала и о тебе, и желает тебе удачи в этом пути. Она говорит: «на тебе лежит также много ответственности, как и на нас, медиках, но, возможно, даже больше». Вообщем, она желает тебе удачи и говорит, что когда мы вернемся на родину, нас ждет роскошный пир. Она зареклась, что достанет нам вкуснейший кусок мяса, раздобудет конфет и заварит вкуснейший кофе. А девочки говорили, что свяжут нам что-нибудь теплое на зиму, они учатся шитью, — пока Оливер это рассказывал, я даже не заметил, как начал широко улыбаться, представляя это все в реальности. С началом войны экономика Германии была переориентирована на военные нужды, что привело к сокращению производства потребительских товаров и, следовательно, большая часть продуктов уходила на фронт, из-за чего простой народ испытывал нехватку некоторых продуктов. И все же тот факт, что семья Раша так беспокоиться обо мне, невероятно радовал меня. Мы были знакомы с Рашем вот уже восемь долгих лет и, я могу сказать, что наша дружба за все это время стала только крепче. Даже несмотря на то, что часто судьба-злодейка разделяла нас, мы каждый раз сходились снова и всегда продолжали поддерживать друг друга вопреки всему. И вот сейчас мы с ним стоим посреди лагеря и собираем вещи для того, чтобы отправиться в новое путешествие.       — Помнишь, как во время службы в армии наш отряд ходил в поход и мы с тобой постоянно отставали от всей группы? — почему-то я именно в этот момент вспомнил далекое прошлое, когда мой путь в военной сфере только начинался и не был чем-то столь запутанным. Оливер же, немного пораскинув мозгами, вдруг улыбнулся и взглянул на меня.       — Потому что я очень интересовался флорой местного леса?       — Да, потому что ты собирал буквально каждый листочек, грибочек и ягоду, которую видел, — Раш одарил меня скептическим взглядом и тут-то я понял, что у него есть на это контраргумент.       — А ты ходил с автоматом наперерез и говорил, что хочешь перестрелять всех уток и птиц, которых увидишь, — мы уставились друг на друга с крайне серьезными лицами, а затем…просто рассмеялись, даже расхохотались, вспоминая, насколько «серьезными» мы звучали тогда — восемь лет назад, когда были простыми мальчишками, которым еще не о чем беспокоиться.       — Вот сейчас у нас почти тоже самое, — заметил я, когда смех отступил и мы успокоились. Я взглянул на грузовик, который был заполнен ящиками. — Ты закончил эту свою подработку грузчиком?       — Закончил, Клаус. А ты закончил свое милое общение с фройляйн Доун? — губы Оливера растянулись в улыбке.       — Милое? Что ты такое несешь, дружище? — я уставился на Раша с удивлением.       — Да брось, Клаус, я же вижу, как вы липните друг к другу и смотрите друг на друга.       — Мы с ней работаем вместе, вот и все. И я не вижу смысла держать ее «в ежовых рукавицах» если она и так знает, что нужно делать, — Оливер, кажется, моим оправданиям не поверил, или понял для себя что-то.       — Мы тоже с Шарлоттой «просто работали», а потом вдруг оп и у нас совместная жизнь и двое детей, — Раш похлопал меня по плечу, будто подбадривая, и усмехнулся; я стоял в полном шоке и замешательстве, хлопая глазами. Слова Оливера меня огорошили. Мои мысли никогда не уходили в это русло…Я обернулся в ту сторону, куда смотрел мой друг и увидел Сару, что стояла на крыльце и отчаянно пыталась найти меня в толпе всех этих одинаковых солдат. Наконец ее взгляд зацепился за мою высокую фигуру и за низенькую фигурку Оливера рядом, который махал рукой, и девушка поспешила к нам.       — Что вы тут делаете, парни? — спросила она слишком неофициально, а затем, вдруг опомнившись, уставилась на меня. Я пребывал в таком смятении из-за недавних слов Оливера, что вовсе пропустил ее слова мимо ушей и спокойно ответил:       — Мы заканчивали грузить ящики с медикаментами, — я демонстративно поднял заднюю крышку багажника и захлопнул ее, закрывая тканью. Этот характерный щелчок замка вернул меня в реальность. — А у вас какие новости, фройляйн Доун? — кажется теперь я наконец-то заметил взгляд Оливера, который он бросал на нас со стороны.       — Я собрала все свои вещи и даже смогла взять с собой некоторые ваши бумаги, — она указала на кожаную сумку, которую держала в руках. Тут я вспомнил про остатки своих документов. — Не беспокойтесь, Герр Бауман, я возьму часть ваших документов на себя. Думаю, что во время дороги вам будет немного не до этого, а после, на границе, тем более.       Я уже хотел ей возразить, но, пораскинув мозгами, понял, что это правда — у меня будут другие дела.       — Уже почти девять часов, нам пора отправляться, — наш немой разговор прервал Оливер, который соизволил посмотреть на часы. И действительно, пора было выезжать если мы не хотели затягивать с этим путешествием в ад.       Во дворе к этому времени уже выстроилась внушительная колонна. Грузовики, мотоциклы, штабные машины. Моторы гудели, пахло бензином и маслом, сигаретами. Где-то неподалёку протянулся металлический скрежет — танки «Panzer» катились по шоссе. Всё это сливалось в единый гул войны, который, кажется, уже никогда не стихнет.       Мы с Сарой сели в штабной автомобиль. Я сел за спину водителя, она рядом, с папкой на коленях. Машина дёрнулась, колонна тронулась. Это была лишь малая часть всей немецкой армии, которая и так одним своим видом внушала страх. Лагерь остался позади, и я впервые осознал, что, может быть, больше никогда туда не вернусь. Нет, я был уверен, что больше никогда туда не вернусь.       Дорога была долгой и однотипной. Такой же, как и была по пути в Австрию, Чехословакию и Польшу, все эти походы ничем особо не отличались друг от друга. Сначала были привычные немецкие деревни — ухоженные дворы, женщины с вёдрами, дети, которые выбегали со дворов и смотрели вслед нашей колонне, махали и что-то выкрикивали. Потом всё реже стали попадаться дома, всё чаще леса и пустые поля. Где-то я видел коров, лошадей, овец и прочий скот. Вдоль дорог двигались части — целые колонны пехоты, артиллерийские батареи, мотоциклетные части. Вся Германия словно разом ожила и пошла в поход. В этот момент ты волей-неволей, но проникаешься какой-то долей патриотизма(пока не вспомнишь о цели этого похода), потому что такая мощь не может не восхищать. Мы с Сарой практически не разговаривали все это время, видимо, решив отдохнуть настолько, насколько это было возможно, в том числе и друг от друга.       Через несколько часов мы встали на привале у обочине, где нам даже разведи переносную кухню и мы сумели попить крепкий кофе из термоса и поесть похлебки. Это несказанно помогло и взбодрило. Сара все также молчала и смотрела вдаль. Я смог закурить и слушал, как офицеры обсуждают:       — Через несколько дней будем на стыке Бельгии и Люксембурга.       — И там уже встретим всех остальных, и там начнется бой, настоящая война, — охотно подхватил второй адъютант.       Я слушал это все и понимал — пути назад уже нет. Я не могу просто взять, развернуться и уйти, мне нужно довести это дело до конца, чего бы мне это не стоило.