Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Сырой апрельский ветер гулял по внутреннему двору лагеря, цепляясь за колючую проволоку и разнося повсюду запах дизельного топлива. Вдалеке рокотали моторы. Подготовка к наступлению на Францию шла полным ходом. День за днем в округ прибывали новые части, строились колонны, выгружалась техника. За все время моего пребывания в Хинцерте я ни разу не видел его таким оживленным, шумным и взбудораженным. Глухие и до этого момента пустующие улицы города заполнились шумом сапог, руганью и смехом солдат, вся земля будто вибрировала от напряжения и предвкушения грядущего наступления.       После обеда и построения я сидел в своем кабинете. С моих плеч наконец-то свалился весь основной груз ответственности за строительство лагеря — все основные строительные работы были выполнены и оставалось лишь снова «завести эту машину». Но расслабляться было нельзя — предстояло сделать еще много бумажной работы перед тем, как двинуться в сторону Бельгии к границам Франции. Иногда мне казалось, что моя участь заключается в постоянном заполнении бумаг и документов — уж слишком их было много за последние месяцы. Но я хотя бы не занимался этим в одиночестве — часто Сара помогала мне разгребать списки и предписания. Вот и сегодня, после обеда, мы с ней в который раз оккупировали мой кабинет, чтобы разобраться с накопившейся за пару дней макулатурой. Письма, списки солдат, подсчеты военной техники, необходимое количество продовольствия — лагерные и однотипные бумаги постепенно перетекали в уже знакомые мне военные доклады. И это несказанно радовало меня. Моя жизнь наконец-то начала меняться.       Сара, в белом халате поверх неброского серого платья, склонилась над медицинским журналом, сидя за столом напротив меня. Ее движения были мягкими, плавными и уверенными, она была крайне сосредоточена на работе. Ее безмолвие, как и общая тишина кабинета, на удивление не нервировала меня. Когда я только предложил Саре работать над бумагами, я поспешно подумал, что совершил ошибку, что ее присутствие будет нервировать меня и раздражать. Но я ошибся. Ее компания нисколько не мешала мне и даже в какой-то степени помогала не сойти с ума. Фройляйн Доун, в отличии от меня, следила за временем и четко понимала, когда и на чем работу стоит закончить, чтобы не трудиться в ущерб себе. Вместо того, чтобы сидеть допоздна и не выспаться, она могла отложить некоторые дела на утро и сделать все необходимое либо перед завтраком, либо в перерыве. И такую же установку она пыталась внедрить и мне в мозг — постоянно настаивала, чтобы мы с ней заканчивали работу в одно время и шли отдыхать несмотря ни на что. Боюсь, что если бы не ее «пинки под зад» я бы угробил свое здоровье за пару месяцев этой бухгалтерской работы. Такой пристальный контроль за режимом сна она, кстати, объясняла тем, что следит за моим здоровьем. Насколько это был честный ответ — одному богу известно.       — От Эйке все еще нет никаких вестей касательно вас и Оливера, — мой голос внезапно прервал тишину, густой пеленой окутавшую кабинет, отчего рука Сары непроизвольно вздрогнула от неожиданности. Возможно, она совершила какую-то ошибку в журнале, потому что ее губы сжались в тонкую линию и она подняла на меня весьма красноречивый взгляд. Несколько долгих секунд мы тупо пялились друг на друга, прежде чем фройляйн Доун все-таки произнесла:       — Вы все еще уверены, что хотите, чтобы я участвовала в этом? — она отложила свои письменные принадлежности и внимательно посмотрела на меня. Я прекрасно понимал эти ее опасения: Сара явно боялась за будущее и сомневалась в правильности своих решений. Все же поле боя несравнимо с работой в лагере. На фронте может не быть ни свободного времени, ни полноценных гарантий безопасности, ни времени на себя. Сейчас, после столь поспешного решения, я чувствовал себя откровенным эгоистом, желающим утащить Сару за собой в самое сердце Ада. Но, к сожалению, я не мог ничего поделать с подобным своим желанием.       — Пожалуйста поймите, фройляйн Доун, что я не заставляю вас идти за мной. Это сугубо ваше личное решение, я не собираюсь тащить вас силой, если вы этого не хотите. Но я хочу, чтобы вы были рядом, потому что вы, несмотря ни на что, являетесь человеком, которому я доверяю, которому я могу доверить свою жизнь в случае чего, и я в вас уверен. Я не хочу оставлять вас здесь, в этом ужасном месте среди чужих и жутких людей. И я всеми своими силами постараюсь обеспечить вам безопасность, если вы согласитесь пойти со мной.       Сара смотрела и слушала меня крайне внимательно, скрестив руки в замок перед собой. После же она выдохнула, склоняя голову, рассматривая уже края своего халата.       — Я уже согласилась пойти с вами, Герр Бауман, и решения своего не изменю, — не взгляд обратился ко мне и я почувствовал некое облегчение пополам с жалостью. Женщины не должны быть здесь, быть на войне. Им следует быть вдали от всех этих лагерей, полей битв, приказов и стратегий. Они достойны жить спокойную жизнь и привносить ее в мир, будь то рождение ребенка или элементарная поддержка. — Мне просто жутко и даже страшно из-за неизвестности того, что будет дальше. Разве вам не страшно снова идти на войну?       При этом вопросе я поднял глаза на девушку, действительно задумываясь на долю секунды. Перед глазами как наяву встали воспоминания о смертях солдат, о грязи, лужах крови и человеческих телах, разрубленных на куски взрывом или расстрелянных, подобно ситу, из пулемета. Я вспомнил лица всех тех, кто погиб при моем командовании в Польше, вспомнил бессонные ночи под обстрелами и мрачные тихие дни, проверенные в постоянном ожидании засады.       — Очень страшно, фройляйн Доун, — эмоции на моем лице не надломились, я не начал строить из себя великого страдальца или мученика, лишь продолжил смотреть Саре в глаза. Ведь как говорят: глаза это зеркало души, в них можно увидеть все то скрытое, что прячется за словами. — Мне безумно страшно возвращаться на поле боя, снова видеть все эти потери, всю эту кровь и боль. Но еще страшнее мне быть здесь, — я плавным жестом руки обвел пространство вокруг, — находиться в стенах этого лагеря и день изо дня видеть, как здесь погибают люди и их моральные качества. Я офицер, а не палач или безумный мясник. У меня есть определенные ценности и моральные качества, которые не позволяют мне считать ни одного еврея моим врагом. Да и не все политические враги действительно ужасны, — в этот момент мне вспомнился покойный брат Мари — Альберт Вицлебен, тот, как я считаю до сих пор, чья поимка и смерть была нисколько не оправданы. — И если передо мной стоит выбор: остаться здесь и отсиживаться, или отправиться на фронт и выполнять свой долг, я выберу второе. Если уж того требует политическая ситуация, я хочу быть полезен на поле боя, а не в этом месте, где всем заправляет низшее человеческое желание чистой жестокости.       — Вы чем-то похожи на какого-то доблестного рыцаря из сказок о средневековье, — с мягкой улыбкой заметила фройляйн Доун, отчего я даже усмехнулся. — Такой храбрый, верный своему долгу, честный, справедливый и смелый. Ваша мать случайно не читала вам сказки про принцев и принцесс на ночь?…       — У меня не было матери, — мой ответ, хоть и честный, конечно же подпортил атмосферу, но это было необходимо. Лицо Сары тут же сделалось испуганным, огорченным и взволнованным; она уставилась на меня так, будто я подписал кому-то смертный приговор. Я же в свою очередь поднялся на ноги и отошел к окну, желая впустить в помещение свежего воздуха.       — Моя мать умерла при родах практически сразу же после того, как я появился на свет. Все мое детство меня воспитывала наша хорошая знакомая домработница и по совместительству моя няня — фрау Шнайдер. И мой отец, разумеется.       — Ради бога, Герр Бауман…Клаус…извините, я не знала об этом…— мой взгляд метнулся на Сару в тот момент когда она назвала меня по имени. Впервые за почти что четыре месяца нашей с ней совместной работы она назвала меня по имени. Конечно, ясное дело, что речи не было ни о каких именах, но услышать это было настолько неожиданно и непривычно, что я на пару секунд даже выпал из реальности.       — Вам и не откуда была знать об этом, фройляйн Доун, незачем извиняться, — я медленно сфокусировал взгляд на девушке, повернувшись к ней полубоком. — В этом нет ничего страшного, я никогда не видел своей матери и жизнь моя была не лишена подобной материнской любви, так сказать. Фрау Шнайдер и мой отец прикладывали все возможные усилия для того, чтобы я жил спокойно, — я прервал свой ностальгический рассказ и нахмурился, отчего-то не совсем понимая, почему так легко вообще рассказываю об этом. С другой стороны, а что мне мешало вести с человеком нормальный разговор? Но все же требовалось вернуться к изначальной теме разговора. — А если все-таки отвечать на ваш вопрос про принцев и принцесс…Может сказки мне и читали, но все эти «рыцарские», скажем так, качества мне привил отец. Он всегда стремился вырастить из меня достойного человека чести.       Сара, кажется, была настолько огорошена моим рассказом, что просто смотрела на меня, пребывая в полном безмолвии. Я дал ей время на подумать, отвернувшись к окну, и стал наблюдать за народом, который сновал по двору.       — Предлагаю выйти во двор, — мой голос в который раз прервал тишину, царившую в помещении, и я обернулся на Сару. Она смотрела на меня с немым вопросом. — Проветрить голову перед тем, как снова садиться за все эти бумаги, — я ленивым жестом указал на стопки бумаг, захватившие мой рабочий стол, и, не дождавшись какого-либо внятного ответа от девушки, подхватил фуражку и пошел к выходу. Я знал, что фройляйн Доун последует за мной. А тихий стук ее каблучков — который я сумел уже выучить — лишь подтвердил мои мысли.       Мы вышли во двор, на своеобразную площадь перед лагерем, которая в данный момент служила чем-то вроде военного полигона. Над лагерем разносился звонкий гул голосов, скрежет гусениц, шум грузовиков и ругань. Солдаты в совсем легких, местами потрепанных, шинелях таскали ящики с боеприпасами, укладывали брезент, считали единицы техники и оружия. В последнее время — примерно с момента визита доверенного лица от Эйке — военная жизнь в лагере начала кипеть, подготовка шла полным ходом. У одного из грузовиков, среди кучи ящиков, толпился народ, отдыхал и что-то оживленно обсуждал.       — Говорят, что через пару недель уже пойдем, — уловил я их голоса и прислушался. — Группа армий «А» должна прорвать оборону через Бельгию, ударить по Маасу. И там прямо к Франции до самого Парижа, — и снова я слышал в голосах молодых парней эту гордость, отчаянную смелость и гордость. И все это, к сожалению, совсем скоро должно было разрушиться об реальность.       — Французы рассчитывают на свою линию Мажино, — усмехнулся другой, высокий парень с замызганными от машинного масла руками. — Но мы обойдём её с фланга. Говорят, танковые дивизии уже продвигаются к границам.       — Говорят, что с нами пойдут войска СС, — добавил третий с какой-то бравадой. — Нам всем будет что показать французам.       Мы с Сарой слушали этот разговор на расстоянии, пока он не был прерван рокотом моторов и чьим-то криком.       — Похоже, война действительно дышит нам в спину, — прошептала Сара с каким-то смирением.       — Дышит и еще как. А всем этим молодым парням только и надо как похвастаться своим положением. Боюсь, не завидная у них судьба.       — Вы думаете будет много потерь? — краем глаза я видел как Сара посмотрела на меня.       — Конечно будет, куда же без этого? Просто пока они, подобно птенцам, мечтают о подвигах и свершениях, мы — офицеры, видим варианты смерти каждого из них.       — Вы жалеете о том, что взялись за эту должность, за звание офицера? — этот вопрос заставил меня усмехнуться. Я обратил все свое внимание на Сару, которая, подняв голову, смотрела на меня в ответ.       — Ох, фройляйн Доун, нет, я не жалею об этом, это явно то место, где я должен быть. Я жалею лишь о том, что нельзя обойтись без потерь.

***

      Поздним вечером, после ужина, построения, обхода и проверки складов, мы — я и Сара — снова встретились у кабинета. Точнее, я подошел к двери своего кабинета и Сара уже была там, ждала меня у входа. Я вернулся в офис со стопкой свежих писем, которые были доставлены всего пару часов назад. Я пробежался глазами по информации на конвертах и вчитался в них, после чего протянул один Саре.       — Это распоряжение из штаба Эйке. Прочитайте сами.       Сара взяла протянутый ей конверт и медленно открыла его, развернула бумагу и пробежалась глазами по тексту…       — Уважаемый герр Бауман, я спешу сообщить вам новость, что ваше предложение было принято в штаб и рассмотрено. И в связи с этим мы хотим сообщить, что помощник врача, медсестра по имени Сара Доун и врач Оливер Раш…зачислены в санитарный состав дивизии и приписаны к отряду сопровождения.       В тот момент, закончив читать, Сара подняла на меня взгляд полный…тревоги и некого облегчения? Будто какое-то тяжкое бремя свалилось с ее плеч. После же, несколько совладав со своими эмоциями, Сара протянула бумагу мне, чтобы я прочитал.       — Значит, Эйке согласился. Теперь вы идете в числе моего сопровождения…       Сара крепко сцепила руки в замок и посмотрела на меня, слегка поджав губы.       — Выходит так, да, Герр Бауман. Теперь все решено…       — Но все еще нужно сообщить Оливеру.

***

      Оливера Раша я нашел тем же вечером в медицинском корпусе. Он сидел там за столом и переписывал все показания в месячный журнал. Но как бы важно не выглядела эта работа, мне пришлось его прервать…       — Ах, Клаус, это ты, — Оливер поднял голову, когда увидел меня в проеме кабинета, и жестом пригласил пройти внутрь.       — Я тебя не отвлекаю, дружище? — я аккуратно присел на низенькую кушеточку, на которой Раш обычно осматривал пациентов.       — Не беспокойся, ты меня нисколько не отвлекаешь, ты же знаешь, что я всегда рад тебя видеть, — Раш вновь оторвал взгляд от бумаг и обернулся на меня, но, встретившись с моим суровым выражением лица, весь напрягся. — Что-то случилось, Клаус?…       — Помнишь я говорил тебе про Францию? Про фронт и про предстоящее нападение? Про то, что мне нужны верные и доверенные люди рядом?       Оливер смотрел на меня внимательно, серьезно, все его веселье внезапно как ветром сдуло. Он отложил журнал и повернулся ко мне лицом.       — Помню, да, ты говорил. И я тогда сказал тебе, что ты можешь на меня расчитывать.       — Да, это я помню. Сегодня пришла телеграмма от господина Эйке. Он ответил на мою просьбу взять тебя и Сару с собой, — я аккуратно вытащил конверт из внутреннего кармана кителя и протянул его Оливеру. — И одобрил ваши кандидатуры, — Оливер к тому моменту уже успел прочитать содержание письма и уставился на меня. Выражение его лица чем-то было очень схоже с эмоциями Сары: удивление и некое облегчение.       — Значит, что мы все вместе отправляемся во Францию? — вопрос был скорее риторический, но я все равно на него ответил.       — Да, нам всем уже давно пора выбираться из этой аморальной дыры.