Восьмой дом. Исповедь судьбы

Середина апреля 1940 года.

      Весь тот ажиотаж вокруг Дании и Норвегии я застал, будучи в Хинцерте. Раз уж вы внимательно читали все мои прошлые записи, то должны это знать. Лагерь все еще приводили в порядок после насыщенной осени и зимы, когда на этой земле еще кипела тяжелая работа. Теперь нам всем требовалось лишь навести порядок и добавить последние штрихи перед тем как «сдать» лагерь. Моей прямой обязанностью — я напоминаю — было следить за охраной и организацией, контролировать выполнение всех требований и стандартов, чтобы уже к первому июля лагерь снова заработал в полную силу. Это была работа куда более скучная, чем служба на фронте, но я воспринимал её как временное назначение. Я составлял инструкции, проверял посты, следил за подготовкой караулов. И все это время ощущал себя как будто на скамейке запасных: при деле, но не там, где я бы мог пригодиться. Ну или это была такая тактика: выпустить самого сильного игрока на площадку в решающие минуты, чтобы решить судьбу игры. Но что-то я сомневаюсь, что являлся тем самым «сильным игроком». В отличии от других «игроков», которые воспринимали себя как самые лучшие и сильные, я стремился работать над собой снова и снова. Я понимал, что все это — стройка, приказы, бумаги, отчеты — вынужденная необходимость, которая в конечном итоге принесет свои плоды.       За эти месяцы, что я провел в стенах этого лагеря, я успел четко для себя понять — это не то место, где мне хотелось бы работать и строить карьеру. Это место куда более жестокое и бессмысленное в своем проявлении, чем та же самая война, которую — скрепя сердцем — можно оправдать. Там, на поле боя, ты убиваешь потому, что, в условиях такого конфликта, либо убьешь ты, либо убьют тебя. А в местах, подобных Хинцерту есть только один вариант: убьют тебя и ты ничего с этим не сделаешь. Ты выходишь на бой против пулемета с одними лишь кулаками. И как ты можешь победить? Только хитростью. Я это все к тому, что мне чужда такого рода война, где противник заведомо безоружен и слаб. Для меня война это столкновение умов — не таких адекватных, раз довели до такого, но я больше говорю про офицеров — столкновение стратегии и навыков, тактики и опыта. Это бой с оружием и с теми, кто знает, что делать. Да, не всегда силы равны, но здесь, опять же, в дело вступает хитрость и опыт. Понимаете о чем я? Я привык и был обучен бороться с противником, который может и чаще всего должен оказать мне сопротивление. Это и была для меня война, а не то, что происходило в лагерях (Мне кажется, что никто в здравом уме не сможет внятно объяснить и оправдать геноцид, который устроила верхушка власти, это все остается за гранью здравого смысла). И все же, видимо, мои молитвы и жалобы были услышаны.       Это был обычный и ничем не примечательный день где-то в середине апреля — в лагере все дни сливались в один большой — когда меня неожиданно потревожили. Ну, справедливости ради, не только меня. Я был, как обычно, слишком обычно за эти месяцы, в своем кабинете, где у нас с Сарой проходил разговор. Стоит отметить, что мы с фройляйн Доун, видимо, настолько были заняты совместной работой в лагере — пока она следила за пациентами, я думал над возможностями их реализации в работе — что у нас даже не находилось времени спорить. Ну или мы просто нашли общий интерес. В любом случае: наши с ней отношения стали чуть легче. А в тот апрельский день — где-то после полудня — мы с ней занимались отчетами. Она докладывала мне о больных и их проблемах, о ходе и темпе лечения в лазарете и всем этом, медицинском, а я пытался понять хоть что-то. И вот, когда она почти что с пеной у рта (фигурально, на самом деле Сара никогда не выходила из себя настолько чтобы орать) в сотый раз пыталась донести до меня мысль о том, что им нужно больше разных лечебных мазей, нас и прервали. Это был молодой офицер, кажется, из штаба связи, которого я лишь пару раз видел где-то у отделения, не поверите, связи и почты. Но меня это не так сильно волновало, как то, зачем он пришел и потревожил нас.       Когда он вошел Сара замолкла на полуслове (я даже был рад, потому что она собиралась произнести какое-то сложное медицинское название) и вместе со мной уставилась на дверь. Офицер выглядел и дышал так, будто пробежал небольшой марафон до того, как добраться до моего кабинета. Я подумал, что, раз он так спешил, его доклад может оказаться важным.       — Герр Штурмбаннфюрер, — он тяжело выдохнул — могу ли я поговорить с вами?       Получив мой положительный ответ, парнишка, все еще стараясь выровнять дыхание, шагнул в комнату и с уважением кивнул Саре, переключая все внимание на меня.       — К нам в отделение связи только что поступило сообщение, — начал он спустя время. — О том, что в ближайший час к нам в лагерь приедет офицер из штаба обергруппенфюрера Теодора Эйке.       Я уставился на радиста с немым вопросом в глазах и, кажется, явным шоком.       Теодор Эйке — довольно сомнительная личность в Германии. Я не знал его лично, но он всегда казался мне буйным и фанатичным. За всю свою неспокойную карьеру он сумел добраться до звания коменданта концентрационного лагеря Дахау, а после, прославившись своей жестокостью и дисциплиной, вступил в «титул» инспектора концентрационных лагерей, который затем достался Глюку. Теперь же Эйке успешно нашел себе еще одну золотую жилу и стал заниматься созданием специальных военизированных подразделений СС «Мертвая голова».       Когда мои мысли достигли последнего пункта, меня будто осенило. Я все еще смотрел на офицера, когда спокойно — несмотря на внутреннее волнение — спросил;       — И чего же хочет этот офицер?       — Ничего конкретного не доложили, Герр Штурмбаннфюрер, но сказали, что по прибытии офицер хочет говорить с вами.       В этот момент я мельком посмотрел на Сару, которая все это время молча следила за нашим диалогом. Она посмотрела на меня и склонила голову, как это обычно бывало, когда у нее были какие-то вопросы. Я был вынужден снова вернуться к офицеру, что стоял у меня на пороге.       — Тогда, пусть наш внезапный гость посетит меня, как только прибудет. Я буду его ждать.       Солдат-радист понимающе кивнул и, развернувшись, откланялся и ушел. Сара, наконец расслабилась и выдохнула, уставившись на меня.       — Этой встречи не было в вашем графике, — как бы между делом заметила девушка, словно пытаясь разбавить атмосферу. Я не успел сказать, но с недавнего времени Сара начала работать над моими бумагами. Мы же с ней еще в Брайтенау договорились о том, что она будет работать для меня как секретарем так и врачом. И, я могу сказать, что это ей удавалось. Когда я был особенно сильно занят бумагами или отчетами строительства, накладными и отчетами, она зачитывала мне списки и доклады, рассказывала, как идут дела и что еще нужно сделать. Я не мог отрицать, что это было удобно. Поэтому я не выгнал Сару как только в дверях появился радист. Наши с ней взаимоотношения явно стали лучше потому что мы так или иначе начали общаться и понимать друг друга.       Не смотря на то, что Сара попыталась разбавить атмосферу, я взглянул на нее с непроницаемым лицом и склонил голову. Должного эффекта ее слова не произвели и Сара это заметила, нахмурившись.       — Как вы думаете, что хочет этот офицер?       — Вы знаете, кто такой Эйке? — я поднялся со своего места, принимаясь складывать бумаги, что разметались по столу. Сара молчала, сидя на стуле где-то у меня за спиной. Я же обернулся на нее и вскинул брови, а после недовольно нахмурился.       — В данный момент Эйке занимается организацией военизированных подразделений СС «Мертвая голова», — этих слов было достаточно, чтобы Сара посмотрела на меня с пониманием в глазах.       — Он хочет втянуть и вас в это, Герр Бауман?       — Не знаю, — я неоднозначно пожал плечами, сверяясь со временем на часах. — Он может попросить меня о чем угодно. Может ему просто интересно, что здесь происходит, ведь раньше он занимался инспекцией лагерей, или он хочет, чтобы я обучал солдат, — мы оба знали, что я не оглашаю главную мысль: что меня спокойно могут посадить в машину и отправить на фронт. До Франции было рукой подать. Сара одарила меня скептическим взглядом и поднялась на ноги, подбирая свои бумаги и убирая их в сумку через плечо.       — Мне необходимо отправиться в лазарет если моя помощь вам пока не требуется, — сказала она спокойным тоном, пока я смотрел на нее, думая о чем-то своем, ощущая легкое волнение. После я отрывисто кивнул и встретился с Сарой взглядом.       — Я поговорю с этим офицером и после сообщу вам новости, фройляйн Доун.       — Буду вам признательна, Герр Бауман.

***

      Как и было сказано, через час ко мне действительно прибыл офицер из штаба СС. С первого взгляда казалось, что он ничем не отличается от меня — в той же серой форме СС, только вот на его лацканах красовался череп с костями. Это и подтверждало то, что этот человек действительно из дивизии «Мертвая голова».       — Штурмбаннфюрер Бауман? — спросил мужчина, после того как мы поприветствовали друг друга. Я кивнул на его вопрос и указал на кресло перед столом.       — К вашим услугам, господин…       — Иоахим Белзер, рад знакомству.       — Взаимно, прошу присаживайтесь, — когда мы наконец заняли свои места настало время перейти к сути этого разговора.       — Я прибыл по поручению обергруппенфюрера Эйке, — начал говорить Иоахим после долгой паузы. — Формирование дивизии «Мёртвая голова» подходит к концу. Мы нуждаемся в офицерах с фронтовым опытом, — мои мысли подтвердились. — Ваша кандидатура была предложена инспектором лагерей, оберфюрером Глюксом. В своем письме он говорил, что вы участвовали в действиях на Рейне, в Австрии и Судетах, а также воевали в Польской кампании…       Мне оставалось лишь кивнуть в подтверждение его слов. Господин Бельзер окинул меня внимательным взглядом, будто пытаясь найти на мне видимые следы всех этих событий, но мало чего можно было увидеть внешне, только если взглянуть глубоко внутрь, а копаться в головах солдат и офицеров мало кто хотел. Но сейчас меня это не интересовало.       — Я знаком с Глюксом. Он направил меня на службу в лагеря после моего ранения.       — И как ваше ранение сейчас? — этот вопрос был задан не из искреннего беспокойства, а лишь из необходимости — могу ли я вообще работать?       — Намного лучше и практически не беспокоит, благодарю, — ответил я, внимательно глядя на офицера по ту сторону стола. — Раз уж к вам поступили рекомендации касательно моей характеристики, то что будет с моей работой в Хинцерте?       — Ваша работа здесь отмечена положительно. Но обергруппенфюрер считает, что ваши знания будут полезнее на фронте, чем здесь, за колючей проволокой, — я, честно сказать, был благодарен командованию за то, что они до этого додумались и заметили меня. Гнить в этом лагере это явно не то, о чем я мечтал, когда учился в училище.       — И куда именно меня хотят отправить? — логично-глупый вопрос. Конечно же меня хотят кинуть куда-нибудь во Францию.       — Франция. Наша дивизия СС вступит в полосу действий вермахта, группы армий «А» генерала фон Рундштедта. Возможно, вы окажетесь в Бельгии, возможно, южнее — в районе Седана. Все подробности вы сможете узнать, уже будучи в военной части, если, конечно, согласитесь на это предложение.       Я посмотрел на офицера с выражением крайнего скептицизма. В буквальном смысле говоря глазами: «как я могу отказаться от такой возможности?». Он, кажется, понял это, потому что в тот же момент кивнул.       — Что от меня требуется? — поинтересовался я, откидываясь на спинку кресла и потирая виски.       — Мы ожидаем от вас руководства батальоном в составе одного из пехотных полков дивизии. Думаю, вам известны требования, которые мы ставим перед нашей армией: дисциплина, решительность, наступательный дух. «Тотенкопф» должна доказать, что войска СС равны, а то и выше частей Вермахта.       Я еле сдержал свои эмоции, чтобы не усмехнуться.       — Моей главной задачей на поле боя всегда является результативность атаки, а не борьба за какие-то медали. Медали это лишь приятное дополнение за то, что ты выжил, — возможно, мои слова прозвучали несколько жестче, чем я рассчитывал, потому что Белзер оглядел меня и еле заметно вскинул бровь.       — Мое дело было сообщить об этом, — кажется, основная часть разговора была позади потому что Иоахим вдруг решил закурить. Он достал из кармана пачку и выудил оттуда одну сигарету. После предложил одну и мне. Я не отказался.       — Я вижу, что у вас есть вопросы, Герр Бауман. Прошу вас, вы можете задать их мне, пока наше время не подошло к концу.       — У меня есть врачи здесь, в лагере. Моя доверенная медсестра — Сара Доун, она следит за моим здоровьем после ранения, и мой хороший друг — доктор Оливер Раш. Я бы хотел, чтобы они сопровождали меня.       — Звучит так, будто вы сильно привязаны к ним. Заменить их не проблема, — в его голосе скользнуло нечто, похожее на усмешку, а я сузил глаза.       — А вы собираетесь читать мне нотации относительно того, что у СС есть лишь холодный ум и одиночество? Или что-то в этом роде? Оба этих врача крайне способны и я стараюсь держать их рядом, чтобы быть уверенным в сохранности своей собственной жизни, — конечно, пришлось немного приукрасить рассказ, но ведь тот, кто меньше знает, крепче спит, так ведь?       — И вы хотите взять этот персонал с собой? — все-таки продолжил разговор офицер, решив, видимо, не развивать конфликт на этой почве.       — Я был бы очень признателен обергруппенфюреру Айке, если бы он принял к сведению мое предложение и рассмотрел его, — моя светская натура постепенно начала преобладать, чтобы этот разговор не вылился в открытый конфликт. Все-таки вся эта тема СС — очень тонкая и сложная. Стоит тебе встретиться с ярым фанатиком как твое «недоверие» системе тут же выльется наружу. Поэтому стоит быть аккуратнее.       — Но что мне делать с моими делами, которые остались здесь, в Хинцерте? — спросил я у офицера, раскуривая сигарету.       — Все просто, — он легким движением скинул пепел в пепельницу. — У вас есть время до конца апреля, чтобы уладить все дела. Нам еще нужно сделать бумаги и доложить командованию о вашем присоединении. И, по вашей просьбе, обсудить ваше сопровождение. Северная кампания планируется в начале мая. И когда время придет, мы займемся вашей перевозкой к непосредственному месту боевых действий. А ваше место здесь займет другой назначенный человек от лагерного управления и вы пересадите ему все планы и полномочия.       Логичное и простое решение, которого я и ожидал.       — Это все, что нам требовалось обсудить? — мой голос нарушил затянувшуюся тишину. Иоахим взглянул на меня, нахмурил брови и подумал.       — Вы точно согласны на это предложение? Ваши рекомендации по присоединению это лишь рекомендации, никто не заставляет вас.       — Я согласен, — без колебаний ответил я. — но настаиваю на том, чтобы со мной поехали мои врачи.       — Мы рассмотрим эту просьбу, Герр Бауман, — сказал Белзер и поднялся на ноги. Я встал следом. Видимо, на этом наш разговор подошел к концу.       — Все инструкции и решения касательно вашей дальнейшей работы мы вас пришлем. И в случае необходимости свяжемся с вами.       — Благодарю, буду с нетерпением ждать от вас новостей.       После этого мы пожали друг другу руки и я распрощался с Иоахимом, который быстро покинул мой кабинет, сверкая пятками.       Я же остался сидеть в полной тишине в полумраке своего кабинета. В один момент моя жизнь изменилась благодаря решению людей свыше, которые посчитали меня достойным руководить армией. Что касается меня? Я был рад. Осознание еще не пришло ко мне в полной мере, но я понимал, что французская кампания — мой шанс выбраться отсюда. Вытащить отсюда Сару и Оливера и наконец-то заняться чем-то серьезным.