Восьмой дом. Исповедь судьбы

Начало января 1940 года.

      Я, закутавшись в теплую шинель, стоял в дверях административного корпуса и докуривал сигарету. Снег шел не переставая вот уже несколько дней, поэтому для того, чтобы просто добраться до другого блока необходимо было либо пробираться через высокие сугробы, либо дожидаться пока заключенные расчистят дороги от снега. Сейчас я как раз ждал второго — трое человек усердно работали лопатами, стремясь расчистить дорогу для машины, которая ждала у ворот. Совсем скоро нам всем нужно было уезжать в Хинцерт-Пёлерт, где и располагался одноименный лагерь. Я уже давно собрал свои вещи и поэтому принял решение дожидаться Сару и Оливера на улице пока они собирают медицинское оборудование. Мне не хотелось лишний раз находиться в стенах этого места. Да и вспоминать его добрым словом я не буду; желательно было бы вообще забыть о существовании подобных мест, но я считаю это трусостью и неуважением к погибшим. Это одна из главных причин почему я начал писать здесь — чтобы помнить о том, что произошло и не позволить забыть.       Подхваченный ветром снег, который выкинули с дороги заключенные, практически попал в меня, если бы я не успел в последний момент отступить в сторону. Я нахмурился, сдвинул фуражку на глаза и посмотрел на работающих людей, которые, кажется, без единого зазрения совести продолжали свою работу как ни в чем не бывало. Что ж, я не мог их винить, они явно не симпатизировали мне, как и я не симпатизировал им. Мы оказались в разных жизненных обстоятельствах и наши роли предписывали нам лишь ненависть друг к другу за то, как сложилась наши жизни. И все же всех этих людей было очень жалко.       От моих мыслей меня отвлекла Сара, которая первая появилась на пороге из всей нашей «веселой» команды. Она была одета в пальто, что доходило ей до колен, и утепленную меховую шапку, из-под которой по плечам рассыпались белоснежные волосы. В руках она держала по саквояжу — один с личными вещами, другой — с медицинским оборудованием. Я внимательно посмотрел на Доун, когда она с тихим стуком опустила чемоданы на землю.       — Оливер загружает последние ящики с препаратами в грузовик. Он скоро подойдет, — сказала она спокойным голосом, разглядывая белоснежную опушку, что раскинулась перед нами.       — Нам нужно дождаться пока расчистят дорогу от снега, — сказал совершенно очевидную вещь я, вместе с Сарой обращая внимание на работающих людей.       — Не будете скучать по этому месту, Герр Бауман? — вдруг спросила девушка, обращая на меня свой взгляд, растирая руки и убирая их в теплые карманы пальто. Я был несколько удивлен подобному вопросу, но просто покачал головой, делая затяжку.       — Нет, не буду. Тут не по чему и не по кому скучать, — простой и честный ответ. — А вы, фройляйн Доун, будете скучать по Брайтенау?       Девушка задумчиво улыбнулась на встречный вопрос и неопределенно пожала плечами.       — По этому ужасному и бесчеловечному месту я скучать совершенно не буду, а вот по людям, которые оказались здесь, скорее всего буду. Особенно по тем, кого мы вылечили и кому помогли, — девушка вдруг посмотрела на меня, словно ища поддержку. Это был вполне разумный и честный ответ, поэтому я кивнул, соглашаясь с ней.       — Но мы едем в место еще более ужасное, чем это, — напомнил я ей, наконец выкидывая окурок в ведро, которое служило мусоркой, и натягивая теплые перчатки.       — Я знаю, да, — в женском голосе показалась печаль, — но я надеюсь, что в том лагере я тоже смогу оказать людям помощь.       В который раз гнусная мысль о том, что многие заключенные умрут в стенах этих лагерей, посетила меня, но я отогнал ее, стараясь мыслить не так пессимистично. Надежда умирает последней, так ведь?       — Будем надеяться на лучшее, — сказал я вслух после недолгой паузы. Сара, явно вспоминая недавний похожий разговор, подняла на меня глаза, посмотрела на меня и даже улыбнулась, согласно кивнув. «А если я попрошу вас быть более человечным и думать над тем, что вы делаете и говорите?» вспомнил я ее слова, сказанные совсем недавно. Что ж, я стараюсь.       — Ну что, нам уже пора ехать? — голос Оливера будто вывел нас обоих из транса, когда Раш наконец-то появился на пороге. Он осторожно протиснулся между мной и Сарой, чтобы выйти вперед и увидеть, чего мы все ждем. К счастью, именно в этот момент заключенные только-только закончили разгребать подъездную дорожку и машина с водителем наконец-то смогла до нас добраться.       — Наконец-то, — с облегчением и какой-то радостью произнес Оливер, быстро сбегая по ступеням корпуса. Кажется, в сравнении со мной и Сарой, Раш был здесь счастливее всех. То ли его так радовала смена обстановки, то ли он просто старался не унывать, понимая, что из одного ада мы просто переезжаем в другой. Мы с Доун переглянулись и поспешили за Оливером к машине. Нам всем явно было чему у него поучиться.       На станции «Гуксхаген» было пусто и тихо. Вокзал представлял собой небольшое здание с примыкающими к нему маленькими магазинчиками и самой платформой, где нам предстояло ждать поезд. Водитель выгрузил наши вещи и передал нам наши билеты, которые заранее были подготовлены лагерным управлением. Как мило с их стороны, подумал я. Они так хорошо позаботились о том, чтобы у нас не осталось выбора. Пока Сара и Оливер отправились проверить расписание поездов на сегодня, я остался на улице докуривать сигарету. Удивительно, но снегопад за эти полчаса, что мы ехали в машине, стих, и теперь небо посветлело, налившись голубым цветом. Погода была приятная, хоть мороз до сих пор обжигал лицо.       — В расписании написано, что поезд прибудет только через полчаса, — услышал я голос Оливера, когда тот вышел ко мне на улицу. — Сара отправилась в магазин, чтобы купить что-нибудь в дорогу, — я лишь неторопливо кивнул на это, снимая с головы фуражку и отряхивая ее от снега.       — Недалеко от маршрута, по которому мы будем ехать, я в 1936ом году шел к Рейнской области, — вдруг произнес я через время, привлекая внимание Оливера.       — Я уж думал, что ты не вспомнишь об этом, дружище, — сказал Раш, стараясь вывести меня из какого-то апатичного состояния. Я безрадостно усмехнулся, вглядываясь в далекие леса, что раскинулись за деревней. Места, а особенно леса, были похожи между собой, но почему-то именно в тот момент, на той станции я отчетливо вспомнил события четырехлетней давности.       — И все же Рейн был совсем другим по сравнению с тем, что происходит сейчас, — задумчиво произнес я, разметая сапогами снег, скидывая его с перрона.       — Что уж говорить, и Рейн и Австрия и даже Чехословакия были не такими, как Польша…— поддержал меня Оливер, растирая руки от холода.       — Чехословакия была переломным моментом, — заметил я, стряхивая с сапог снег. — Рейн и Австрию еще можно было списать на добровольное присоединение, а в Чехословакии все было совсем по-другому. С момента подписания мюнхенского договора Чехословакия прекратила свое существование, как государство. Тогда Гитлер еще договаривался, а что он делает теперь? — я повернул голову к Оливеру. Он как никто другой понимал меня и мои переживания. Даже если Раш пока что не бывал ни на одном из полей сражений он узнавал все от меня. Он видел, что происходило со мной и очень хорошо мог представить то, что происходит на фронте.       — Теперь он делает все, что захочет и его никто не собирается останавливать, — пожал плечами Оливер, а затем положил руку мне на плечо, сжимая, стараясь приободрить меня. На удивление, мне постепенно становилось лучше.       — Пока что. Вопрос только в том, не будет ли слишком поздно, когда кто-то попытается остановить фюрера, — я закончил говорить как раз вовремя — к нам вернулась Сара. Она держала в руках пакет, в котором я разглядел нечто похожее на крекеры и разные сладости. Что ж, неплохо, учитывая, что нам нужно было ехать пару часов, можно было хотя бы чем-то себя развлечь. В тот момент я поймал себя на мысли, что, если откинуть место нашего назначения, эта поездка вполне себе смахивает на дружеское путешествие. И хотя с Сарой я был не очень хорошо знаком, я не испытывал к ней ненависти или неприязни, мы были с ней скорее хорошими знакомыми.       Мы все втроем разместились в купе. Поезд не был сильно забит, поэтому мы без проблем нашли свободные места, но я успел заметить, что среди пассажиров было много военных. Не исключено, что армии начинали собираться у французских границ. Слухи о нападении на Францию уже были, но прежде нужно было разобраться с Данией и Норвегией. Я в эти дела пока не лез — совершенно не было времени, уж извините.       Мы закинули чемоданы на верхние полки и Сара заняла место у окна, Оливер — ближе к двери, ну а я сел напротив них, положив верхнюю одежду и документы рядом. Первое время, когда поезд уже отъехал от станции, мы не разговаривали, а лишь наслаждались тишиной и спокойствием. А также отогревались после мороза, ведь в поезде немного, но топили. Через пятнадцать минут Оливеру, видимо, наскучил один и тот же вид из окна и он решил прогуляться, сказав, что заодно поищет нам теплую воду и чай в вагоне-ресторане. Если такой есть. Я решил не сопровождать Раша, потому что у меня неприятно ныла нога. Сара, видимо, заметила это, потому что порылась в своей небольшой сумке и достала оттуда ампулу с морфием, протягивая ее мне.       — У вас же болит нога, Герр Бауман? — все же решила спросить Доун, когда наткнулась на мой скептический взгляд. Я неоднозначно покачал головой, но ампулу все-таки принял.       — Скорее неприятно ноет, но я не могу отрицать, что через время она не заболит.       — Ну вот, поэтому держите ампулу при себе на всякий случай, — девушка явно была довольна тем, что правильно интерпретировала мое состояние, потому что на ее лице расцвела кроткая улыбка. Мне же не оставалось ничего кроме как согласно склонить голову.       — Вы участвовали в Аншлюсе Австрии? — вдруг спросила Сара, прервав затянувшееся молчание. Оливер еще не вернулся, может, заблудился в коридорах. Там было тихо.       — Что, простите? — переспросил я, в полном замешательстве глядя на Сару.       — Ну, честно признаюсь, я стала невольным свидетелем вашего с мистером Рашем разговора, и услышала, что вы говорили про Австрию и Чехословакию, — пояснила она, чуть смущенно. — Поэтому мне интересно узнать: вы правда участвовали в Аншлюсе Австрии и присоединении Судетов? — кажется ее интерес был искренний, хотя сначала я подумал, будто это некоего рода претензия.       — Да, и в демобилизации Рейнской области, — добавил я, откидываясь на спинку дивана и перекидывая ногу на ногу. — А что, в моем медицинском деле об этом не говорилось?       Сара отрицательно покачала головой.       — Нет, упоминалась только Польша, — она ненадолго замолчала, разглядывая снежные поля, что проносились за окном. — То есть, выходит, что вы участвовали в войне задолго до ее официального начала?       Этот вопрос, честно, был интересен. Я раньше не думал об этом, точнее не задумывался. Но если говорить честно, то да — это все было началом, предпосылкой и подготовкой к тому, что происходит сейчас. Я задумчиво смотрел на Сару, разглядывая ее лицо, прежде чем кивнуть.       — Да, можно сказать и так, да.       — И как вам то, что происходило тогда, и то, что происходит сейчас? — деловито спросила она. Этот диалог был похож на тот, который у нас был в операционной. Будто бы Доун снова старалась вывести меня на «грязную» воду, заставить выплеснуть свои темные мысли. Будто бы она до сих пор пыталась найти во мне того сумасшедшего эсэсовца, о которых ходят слухи.       — Все это неправильно, — заговорил я наконец, скрестив руки в замок и склонившись чуть ближе к женскому лицу. — Но если все же сравнивать, то, могу сказать, что Австрия и Рейн были цветочками по сравнению с Польшей. И даже Чехословакия, скажем так, отделалась легким испугом.       — Но Чехословакию разделили, — заверила меня Сара и я кивнул.       — Да, но это произошло без вооруженного конфликта. Все, что было до Польши было улажено словами, а не кулаками.       — И вы считаете это правильным?       Я пожал плечами.       — К сожалению это все, что нам оставалось. Что оставалось мне. Я не был и до сих пор не являюсь высокой правительственной единицей поэтому не могу влиять на такие крупные события. Мое мнение ничего бы не изменило, кроме как ускорило бы мое попадание в тюрьму.       — То есть вы…просто приняли это как должное? — ее мучал интерес, она явно не до конца понимала мою позицию. — Не захотели бороться? — видимо, у Сары было еще полно сил на эту самую борьбу в отличии от меня. Я был измотан всем, что произошло и единственное, что меня волновало это безопасность моя и моих близких.       — Не обязательно бороться напоказ и против всех, — мой голос был спокоен, а глаза внимательно смотрели на Сару. — Иногда важнее разобраться внутри. Сначала с самим собой, а уже потом — с остальным. Система слишком велика, чтобы просто на неё бросаться. Но понять, как в ней остаться человеком — это уже многое.       Сара слегка приподняла брови, оценивая мои слова. Потом слабо улыбнулась, будто бы что-то поняла для себя.       — Пожалуй, в этом что-то есть, Герр Бауман, — произнесла она чуть тише обычного. — Просто…мне иногда кажется, что молчать — значит соглашаться. А я не хочу соглашаться.       — И правильно, — кивнул я. — Но и кричать нужно тогда, когда тебя услышат. Или хотя бы когда ты сам уверен в том, что хочешь сказать, — я был удивлен, но Сара вдруг тихо засмеялась, прикрывая рот рукой. эта эмоция была слишком неожиданной.       — Простите, Герр Бауман, — она достаточно быстро успокоилась и взглянула на меня уже с улыбкой. — Просто вы так хорошо умеете уходить от прямых ответов. Прямо сочиняете поучительные слова находу, и это у вас очень хорошо получается.       Я искренне удивился на такого рода слова, даже усмехнувшись. Неожиданно, я раньше этого не замечал.       — Скорее всего это старый навык, фройляйн Доун. Помогает, — продолжил я с чуть заметной улыбкой. — Но, знаете, мне приятно, что вы спрашиваете. Не осуждая, а по-человечески.       — Ну мы же договаривались с вами быть более человечными? — улыбнулась Сара, а я лишь согласно кивнул. — Я просто пытаюсь понять вас лучше. Вы непростой человек, Герр Бауман. И пожалуй не тот, за кого я вас поначалу принимала.       — Ну, надеюсь, что ваше мнение меняется в лучшую сторону, фройляйн Доун.       — Пока что становится только сложнее, — призналась девушка и после отвернулась обратно к окну. Наш с ней разговор закончился, но, что странно, от него не было так тяжело, как во все предыдущие разв, когда мы с ней ходили на грани мира и конфликта. Возможно мы действительно наконец по-человечески постарались понять друг друга.       Когда Оливер вернулся в нашем распоряжении был теплый чай, который ему все же удалось прихватить с собой из вагона-ресторана. Поэтому дела пошли чуть веселее — закусывать крекеры чаем стало приятнее, а разговоры были уже не настолько тяжелыми и личными. На самом деле в основном говорили только Сара и Оливер, я лишь слушал их вполуха пока делал записи в дневнике. Кажется, они говорили о медицине и о своем пути в этой области, ну а я, не имея никаких сильных знаний об этом, просто молчал и наслаждался этим моментом. Оливер лишь иногда спрашивал меня про то или иное событие, дожидаясь, чтобы я уточнил какую-то деталь, которую он упустил, ну а я охотно помогал ему воссоздать всю его историю. В тот момент казалось, будто нет никакой войны, никакого лагеря и никакого приказа, было только это купе, эти люди и их разговоры о светлой жизни, которую еще не успела запятнать война.

***

      Когда поезд начал замедляться я оторвал взгляд от блокнота и взглянул в окно. Постепенно деревья начали пропадать и заместо них появлялись небольшие дома.       — Почти приехали, — с мрачным видом заметил Оливер, поправляя очки.       — Нас встречает машина, — продолжила Сара, также внимательно всматриваясь в окно.       — Пора собираться, — закончил я и мы все вдруг начали копошиться и одеваться, хватать свои вещи и доставать чемоданы.

***

      Машина медленно въехала на территорию лагеря. Снег, выпавший ночью, ещё не успели расчистить, и колёса тяжело продирались через вязкую черную снежную кашу. Я слегка подался вперед, глядя сквозь запотевшее стекло на темную улицу. Были видны ряды бараков — одинаково серые, приземистые, с мрачными крышами и мелкими силуэтами людей повсюду. Народу было намного больше чем в прошлом лагере, это я заметил сразу. Значит и работы предстояло больше.       — Это он? — Сара наконец нарушила молчание. Она сидела рядом со мной на заднем сидении и, видимо, плохо видела в темноте. Я медленно кивнул.       — Да, Хинцерт.       Водитель остановился. Я сумел разглядеть, что один из постовых вышел нам навстречу. Мы все выбрались из машины, и мороз тут же ударил в лицо, начиная неприятно покалывать кожу. Оливер повернулся ко мне, он молчал, но глаза говорили лучше всего — это был сущий кошмар.       — Добро пожаловать в Хинцерт, — громко заговорил охранник писклявым голосом, глядя на нас троих. — Рад вас видеть, Герр штурмбанфюрер, — наш новый знакомый вскинул руку в приветствии, но я ограничился лишь кивком головы. День был долгий, мы все устали. Я посмотрел на Сару. Она огляделась, её взгляд задержался на одной из вышек, затем на проволоке, уходящей вдоль периметра.       — Честно говоря, выглядит хуже, чем я ожидала, — произнесла она тихо, чтобы услышал только я. Охранник пока что отошел к водителю, а Оливер продолжал озираться по сторонам. Я же смотрел на Сару и думал — мне важно знать, как она воспримет все это и что подумает об этом. Важно ее мнение почти что на равне с мнением Оливера.       — В подобных местах приятно не бывает, только если ты не какой-то садист-психопат, — сказал я также тихо, стараясь разглядеть лицо Сары в полутьме.       — Но мы вроде выяснили, что вы не психопат, Герр Бауман, — сказала девушка с легким смехом, видимо, стараясь отвлечься от ситуации. Я лишь хмыкнул и больше ничего ей не сказал. Мы направились за охранником в администрацию, где нас должны были разместить. И все же, даже не смотря на попытки шутить, я прекрасно видел, как Саре и Оливеру некомфортно в этом месте. И если я еще мог стерпеть такую атмосферу и не афишировать свои чувства, то у них было практически на лице написано, что им тут не нравится. Что ж, наверное именно в этот момент — когда мы шли по темноте в самом центре лагеря смерти — я понял, что единственные, на кого можно положиться и кому можно доверять это эти двоя. И нужно держаться вместе.