Восьмой дом. Исповедь судьбы

      — Ты слышал, о чем в последнее время говорят все газеты? — с таким интересным вопросом ко мне однажды в ноябре обратился Оливер, когда мы сидели с ним за поздним ужином в опустевшей столовой. Я тут же обратил внимание на друга, долго разглядывая его лицо, стараясь вспомнить хоть какие-то примечательные моменты из газет. Но, честно скажу, я давно выпал из всей этой жизни и едва ли успевал узнавать последние новости.       — Нет, понятия не имею, — я сложил столовые приборы в пустую тарелку и скрестил руки в замок, глядя на Раша. — я даже не успеваю читать газеты, что уж говорить о том, чтобы знать все новости. — Оливер даже улыбнулся и приосанился, будто собирался рассказать историю мирового масштаба…       — Недавно на фюрера совершили покушение, — хотя да, история явно не тихая. Я сразу же нахмурился и поерзал на стуле — от предвкушения ли или от напряжения — желая услышать всю историю. Оливер же немного отпил из своего стакана и сел ровнее, глядя на меня.       — Но информации не так уж и много, официальная версия была объявлена Гиммлером всего пару дней назад, 21 ноября. Он заявил, что недавно имел место быть заговор с целью убийства Гитлера в мюнхенской пивной…       — В той самой пивной «Бю́ргербройке́ллер», где в 1923 был знаменитый пивной путч. И где вот уже шестнадцать лет фюрер произносит свою традиционную речь в память об этой дате, — заметил я, вспоминая те кричащие заголовки газет, которые я видел давным давно, когда Гитлер только-только начинал появляться на политической арене Германии и всеми силами старался привлечь к себе больше соратников. Тогда я даже не мог представить, чем это все обернется.       — Да, именно, — Оливер подтвердил мои слова, — говорилось, что взрыв произошел со стороны одной из колонн, которая стояла рядом с трибуной, где и выступал Фюрер.       — Но его не убило, — заметил я с равнодушным лицом, которое скорее отражало досаду от неудавшейся попытки покушения.       — Даже не ранило. Гитлер успел уйти со сцены за пару минут до взрыва. Его речь была в этот раз намного короче, чем обычно. Сам фюрер и его шайка обвинили в этом покушении чуть ли не самого премьер-министра Великобритании Чемберлена. Но они все таки нашли виновников — неких англичан, Стивенсона и Беста.       — И никто конечно же не знает наверняка, виноваты они или нет, — я с разочарованным вздохом поднялся с места, собираясь унести грязные тарелки. — А властям лишь бы найти виноватого, чтобы выставить всех вокруг плохими, а себя единственными бедными и правильными, борющимися за правосудие, — кажется Оливер даже мог почувствовать мой гнев и негодование, которые я пытался скрыть за маской безразличия.       — И все-таки это покушение доказывает, что борьба против этого всего продолжается, — мягко заметил Раш, догоняя меня, явно стараясь успокоить.       — Но вместе с тем продолжается и война, которую он устроил, словно на потеху, будто ребенок, который не умеет прощать старые обиды. Я видел фюрера в лицо, и не один раз. И судя по его речам он не остановится ни перед чем, а исходя из неудачного покушения, еще и переживет нас всех, — мы вышли из столовой и я направился к выходу, чтобы подышать свежим воздухом. Я просто несколько разозлился тому, что не удалось избавиться от этой заразы, когда шанс был так близок. Он устроил войну. Да, поднял страну с колен, за это я еще мог его уважать, но сразу после он вверг Германию в войну — за это я его ненавидел. За все его желания и рвения придется платить нам — мирным людям, офицерам и солдатам, — которые не хотели войны. Просто хочется, чтобы это все побыстрее закончилось.       — Что ты думаешь о нашей новой знакомой, Саре Доун? — спросил я Оливера, желая перевести тему, когда мы вышли на улицу. Был поздний вечер, холодный ноябрьский ветер ласкал лицо и трепал волосы, а чтобы просто поджечь сигарету приходилось приложить немало усилий. Оливер некоторое время размышлял, молча стоя рядом со мной и вглядываясь в темную линию горизонта, которая так хорошо выделялась в полях, что окружали лагерь.       — Она хорошая и способная работница, — наконец-то произнес Раш, закутываясь в пальто. — Она еще привыкает к новой обстановке, судя по всему раньше она не сталкивалась с условиями работы в лагерях, но быстро схватывает все необходимое. Думаю, нам всем не достает ее терпения, спокойствия и трудолюбия, — Оливер обратил внимание на меня, внимательно рассматривая, пока я увлеченно курил сигарету. — А ты что думаешь о ней? Вы редко видитесь, как я понял.       — Да, у нас нет необходимости говорить каждый день. Она обращается ко мне только когда хочет узнать, как мое самочувствие. А за моим приемом морфия она, кажется, отлично следит и из лазарета.       — Да, по количеству оставшихся ампул вечером она может узнать, сколько ты брал и брал ли вообще, — мое лицо исказилось в гримасе возмущения, пока Оливер говорил это все.       — Она боится меня или что? Или избегает? — я повернулся к Рашу, непонимающе склоняя голову.       — Скорее всего это все из-за того, что, я уже говорил, эта обстановка для нее совершенно нова и она не знает, как правильно себя вести. Ей легче общаться с медицинским персоналом, со мной, нежели с другими людьми. Да и я могу сказать, что ты тоже иногда можешь произвести пугающее впечатление…       — Прости, что? — мое возмущение было написано на лице, я даже чуть не подавился табачным дымом. — Ты считаешь, что она меня боится?       — Наверное, не столько тебя, сколько образа, который ты создаешь. Она же видит перед собой офицера, строгого и серьезного, а не доброго человека каким тебя знаю я. Также свою роль играют стереотипы и слухи про СС. Поэтому ей лишь нужно привыкнуть, если ты хочешь, чтобы ваша работа была хорошей. Как-никак она — твой лечащий врач и без доверия она скорее даст тебе умереть, чем спасет в случае чего.       Я выгнул бровь, с неподдельным удивлением слушая Оливера. Честно сказать, все это время я не думал об этом в таком ключе. Я даже мысли не мог допустить о том, что могу кого-то пугать, при этом действительно не делая ничего плохого. Да, я могу согласиться, что во время исполнения своих обязанностей, будь это смотр пленных лагеря или обучение курсантов, я сосредоточен на деле и не терплю никаких мягкостей. Но мне и в голову не могло прийти, что я могу пугать кого-то в своем обычном поведении. Я, конечно, не вижу себя со стороны, но в спокойной обстановке я стараюсь быть максимально добрым и…адекватным, если можно так выразиться. Особенно перед женщинами.       — Возможно, стоит просто поговорить с ней, — произнес я задумчиво, уставившись в темноту. Оливер зашевелился рядом со мной, оживившись.       — Да, только без давления, — подхватил он.       Что ж, я попытался сделать все «без лишнего давления».       На следующий день после обеда, когда выдалась свободная минутка, я решил заглянуть в медпункт, чтобы навестить Сару. Подумал, что в ее привычной обстановке ей будет несколько легче, если я действительно вызываю у нее дискомфорт. Лазарет был большой, вытянутый, с большим количеством коек, некоторые из которых даже были отгорожены ширмами для иллюзии личного пространства. За главным залом располагались другие кабинеты: пара операционных, архивный центр, склад с лекарствами и личные кабинеты персонала. Сару я нашел в одной из операционных. Она сидела в уже пустом помещении и занималась дезинфекцией медицинских инструментов. Я остановился у входа и пару раз постучал по дверному косяку, чтобы привлечь внимание Доун, которая что-то напевала себе под нос. От такого неожиданного звука она вздрогнула и резко подняла голову. Я столкнулся с ее глазами, что на секунду наполнились испугом от неожиданности, а после расслабились, снова отражая усталость.       — Простите, фройляйн, — произнес я без каких-то эмоций. — Я не хотел вас напугать.       — Ох, это вы, здравствуйте, — она тихо выдохнула, успокаиваясь, но после, поняв, что я не мог прийти просто так, снова подняла на меня настороженный взгляд, стараясь понять, что же не так. После же она быстро отвернулась, продолжая усердно намывать операционный инвентарь. — Вас что-то беспокоит, Герр Бауман? Разболелась нога или закончился морфий?       — Нет, с ногой все в порядке, насколько это возможно, конечно. Я пришел не поэтому, — я все же медленно вошел в помещение, стуча сапогами по линолеуму, и прошел ближе к Саре. Я внимательно осмотрел приборы, что она держала в руках, подмечая, как ловко она перебирает металлические предметы. Видно, что устала, но движения все такие же уверенные, точные. — Вы проводили операцию? — спросил я будничным тоном, будто спрашивал о том, читала ли она утренний выпуск «Фолькишер беобахтер». Сара, кажется, смутилась такому вопросу, но сдержанно улыбнулась, перекладывая чистый скальпель в чистый лоток с остальными инструментами.       — Я лишь ассистировала доктору Рашу. А сейчас мне нужно убрать кабинет и продезинфицировать инструменты, чтобы их можно было повторно использовать.       — И что же стало причиной операции? — поинтересовался я будто из вежливости, скорее чтобы продолжить разговор, при этом стараясь припомнить какие-то особые случаи за последнее время среди солдат...       — Один из заключенных заразился инфекционной гангреной. Во время работ в поле он порезался и не успел вовремя обработать рану. Внутрь попала инфекция и начался сепсис. Нужно было срочно избавиться от зараженной части тела, — она говорила спокойно, даже отрешенно, но что-то в ней все равно было такое…нервное. Не в том, как она говорила, а в том, как были напряжены ее плечи и пальцы рук, как она со резким звоном откладывала приборы в сторону.       — Морфий был? — от этого вопроса Сара медленно подняла голову и выдохнула, будто я спросил глупость.       — Все обезболивающее закончилось еще в начале недели. А комендант не спешит составлять запрос о новых поставках. Мы выкручиваемся как можем.       В этот самый момент я ощутил, как от самой грудной клетки по горлу поднимается негодование и даже злость. А кулаки за спиной сжались сильнее.       — Почему вы не сообщили об этом мне? — Сара вздрогнула, кажется, мой голос звучал не так доброжелательно, как пару минут назад. Но девушка все же смогла заговорить:       — Герр Раш сказал, что сам вам доложит. Видимо, не успел из-за большого количества работы. Но сейчас это уже не важно — вы узнали об этом и, что самое главное, мы спасли человеку жизнь.       — Человеку, который в любом случае скоро умрет, — сказал я напряженно, глядя в сторону и думая о том, что, пока они спасают заключенных, помощи может не хватить солдатам. Но Сара замерла от моих слов, ее лицо изменилось в возмущенной эмоции. Удивительно, сколько эмоций хранится у нее внутри, в то время как у меня, кажется, давно есть только одна — мнимое внешнее спокойствие. Я непонимающе нахмурился, взглядом требуя от нее объяснений. Кажется, она сочувствовала этому больному больше, чем я. Сара уловила мой взгляд, расценила его как приказ и выдохнула, опуская напряженные плечи.       — Вы правы. Мы все скоро умрем. — произнесла она с какой-то отчаянной решимостью и поднялась на ноги, глядя на меня, прямо в лицо. — Но пока человек жив, мы, врачи, должны делать все возможное, даже если это в конечном итоге будет бесполезно. Даже если завтра он не проснется из-за пули в груди, которую выпустил его надзиратель. Мы — не палачи. И мне вас жаль если вы считаете, что жизнь этого человека не так важна, как жизнь вашего солдата. Или не так важна, как ваша собственная. Если считаете, что в праве распоряжаться чужими жизнями.       Я молчал, находясь в оцепенении. Откуда в ней столько стойкости, столько тихой ярости и уверенности, скрытой за маленькой хрупкой фигурой и этим мелодичным голосом.       — Мы на войне, фройляйн Доун и каждый день может стать для нас последним.       — Но это не значит, что нужно с таким хладнокровным пренебрежением относиться к людям. Даже если человек умрет завтра, мы — медики — должны приложить все усилия, чтобы помочь больному если он того хочет, — кажется, ее возмущение могло бы продолжаться и продолжаться, если бы я не заставил себя успокоиться и даже согласиться с ней.       — Вы правы, да, извините. Вы молодцы, фройляйн, что справились с этим, вы и Оливер, — ответил я, опуская голову и поднимая руки, будто показывая, что я сдаюсь. Сара оглядела меня все тем же пылающим взглядом и отошла к раковине, чтобы вымыть окровавленные тряпки.       — Вы пришли сюда, чтобы просто спросить об этом и поссориться? — резко спросила девушка, хмуря свои брови от негодования. — Если вам нужны более детальные доклады и списки недостающих вещей, то я могу сообщить об этом Оливеру и он внесет правки. Или же напишу вам все сама.       — Благодарю, это будет очень мило с вашей стороны, — после такого острого разговора у меня пропало всякое желание говорить, и это было слышно. Между нами будто разверглась пропасть недопонимания. — Я хотел убедиться, что вас устраивает эта работа и что вы нашли себе место в коллективе, — я скрестил руки за спиной, склоняя голову и внимательно наблюдая за девушкой.       — Да. Спасибо за заботу, — произнесла она быстро и отрывисто, даже не удосужившись повернуться ко мне. Она просто посмотрела на меня через отражение в зеркале и я уловил ее мимолетный взгляд. В нем больше не было той злости, только усталость и будто бы сострадание ко мне. Я явно не рассчитывал на такой диалог, и чувствовал себя гадко из-за того, что даже допустил мысль о том, чтобы пренебрегать чьей-то жизнью. Браво, пропаганда работает, черт возьми. Просто не подумал и ляпнул лишнего, а может это лишь пустые оправдания? Разговор закончился и когда всякий интерес ко мне окончательно пропал, я ушел.