Восьмой дом. Исповедь судьбы

Декабрь, 1939 год

      Декабрь подкрался практически незаметно — не было ни гигантских сугробов снега, ни праздничного настроения, а от предвкушения нового года становилось только тревожнее — что еще ужасного случится там, в 1940 году? Лагерь постепенно пустел: персонал отпускали на Рождество по домам, чтобы можно было увидеть родные края, друзей, детей и родителей. Я не был исключением.       — Вы разрешаете мне отправиться в Берлин на Рождество, Герр комендант? — спросил я у Зайберга, когда в очередной раз заносил документы с недельным отчетом. В ту неделю впервые за декабрь выпал густой снег, поэтому я топтался у входа, старательно стряхивая с шинели белые хлопья. Комендант, Фридрих Зайберг, сидел на диване у теплого камина и курил трубку. На мой вопрос он повернул голову и посмотрел на меня.       — Конечно, Герр Бауман, вам положено отправиться домой на время праздников. Тем более что вы очень хорошо себя показали за все эти месяцы работы в лагере, — мужчина наконец-то встал и прошел ко мне. Он забрал из моих рук папку, окинув ее скучающим взглядом(я могу его понять, читать практически одно и тоже каждую неделю — скука смертная), и снова посмотрел на меня. — Так что со следующей недели вы можете быть свободны и спокойно отправляйтесь домой. Некоторые сотрудники также отправятся домой, а некоторые останутся здесь, следить за лагерем.       — А что насчет Вас, Герр комендант? — вдруг решил спросить я из чистой вежливости.       — Ох, со мной ничего, Герр Бауман, я останусь здесь, в лагере. Мне некуда и не к кому ехать. Я праздную в этом месте уже свое третье Рождество и, могу сказать, здесь может быть очень даже неплохо, — мужчина усмехнулся и немного отошел в сторону. — Но это участь таких, как я — одиноких. А вы, Клаус, возвращаетесь к своей семье и проведите с ней время.       — Благодарю, Герр комендант. Уеду со следующей недели, как вы и сказали, — на моем лице мелькнула скудная улыбка, я распрощался с комендантом и вышел.       Ну и, собственно, через неделю мне уже нужно было отправляться. Отец писал, что очень сильно ждет меня к Рождеству в Берлине, говорил, что будет накрыт лучший праздничный стол за все время. Мари тоже писала мне и очень ждала моего возвращения, рассказывала, что в городе открылась традиционная ежегодная ярмарка и она очень похожа на те, что бывала в их детстве. Также Мари просила, чтобы я привез ей кофе, если удастся найти. Кофе…эта просьба поразила меня до глубины души. Сначала я даже не понял, зачем ей понадобилось кофе, но после до меня дошло. Германия находится в состоянии войны, а это значит, что все отрасли государства направлены на поддержания этой самой войны. Особенно промышленность и сельское хозяйство. Многие ресурсы уходят на поддержание армии и тем самым в стране и среди мирных жителей начинается дефицит. Он еще не так заметен, как был, к примеру, во время Великой войны, но он присутствует. Я получаю как минимум одну чашку кофе в день, в то время как Мари иногда вовсе не может этого себе позволить. Почему? Потому что, говоря простыми словами, приоритет идет в пользу меня и армии. У меня больше шансов получить кофе, чем у нее, так как я, повторюсь, в приоритете. Суровая реальность, которая дальше должна была стать только хуже. Но, не смотря ни на что, кофе мне достать удалось. Да, немного, да, не самое лучшее, но хотя бы кофе. А еще вкусных конфет. Какой никакой, но подарок к Рождеству. А то что мне везти с собой с трудового лагеря? Фотографии казни законченных? Нет уж, спасибо.       Утром, когда я уже был готов отправляться, выпал снег. Не сильно много — совсем тонкий слой, который еле-еле покрывал холодную и темную землю, но это было уже что-то. Хотя бы путь до станции мог быть приятнее с таким видом. Сара встретила меня у ворот лагеря, когда я дожидался своего водителя. Я не услышал, как она подошла, но будто почувствовал, что это именно она. После того разговора, в операционной, мы почти не говорили. А если и говорили, то по делу. Пропасть, созданная тогда, так и не сомкнулась, да и, честно, я не знал, что говорить. Мы явно не сошлись во мнениях и Сара построила обо мне неправильную картину, но я сам позволил ей это сделать, когда сказал лишнее. За время своего отдыха я обещал себе все это обдумать и как-то разобраться. Все-таки Новый год не должен начинаться со старых обид, лучше всего наполнить его чем-то новым и приятным.       — Вы не уезжаете сегодня, фройляйн Доун? — все-таки первым спросил я, когда Сара подошла ближе ко мне, крепче кутаясь в меховую накидку. Она нахмурила брови и посмотрела на меня, после помотав головой.       — Нет, Герр Бауман, сегодня я не смогу уехать, — она оглянулась на здание, где располагался лазарет. — Хоть зима и не такая снежная, как бывала раньше, но все равно очень холодно. Поэтому всем законченным и больным нужен дополнительный уход, чтобы они все смогли пережить эту зиму, — девушка огорченно выдохнула, снова возвращаясь взглядом ко мне. — Но комендант сказал, что я смогу уехать домой уже через пару дней, как только мы с доктором Рашем все закончим.       Я вспомнил, что Оливер говорил мне, что задержится в лагере на подольше, чтобы закончить работу, и приедет в Берлин, скорее всего, под самое Рождество. Я попрощался с ним еще вчера утром. Еле успел выловить его после завтрака, он был чем-то очень занят. Поэтому наше прощание хоть и вышло скомканным и быстрым, но было все таким же душевным, что и всегда. Грустно было это слышать потому что я знал, что дома его ждет Шарлотта и две прекрасные дочки, которые очень скучают по своему отцу. Теперь же, после слов Сары, я понял: медицинский персонал действительно будет вынужден задержаться.       — А вы, Герр Бауман? Вы надолго уезжаете? — наконец спросила она, когда я раскуривал сигарету.       — Я вернусь на четвертый день после самого Рождества. Больше, увы, начальство не дает, — я пожал плечами, стряхивая пепел на землю и продолжая смотреть на Сару. — А вы?       — А я на пятый, из-за того, что задержусь здесь, — легко ответила Доун, растирая ладошки в шерстяных варежках. На холоде ее бледные щеки приобрели характерный румянец и она была похожа на какую-то снежную принцессу из сказки, по типу тех, которые мне в детстве пыталась читать фрау Шнайдер, сетуя на то, что это прекрасные рассказы, которые должны знать все дети.       — Вы заслужили отдых после такой работы, фройляйн Доун, — заметил я с тонкой улыбкой, думая, что, возможно, нам удастся закончить этот год на приятной ноте. Сара улыбнулась мне и после заглянула за мое плечо, кивая в ту сторону.       — За вами приехала машина, Герр Бауман, — я тут же обернулся и заметил черный мерседес, который въехал на территорию лагеря и уже вот-вот должен был остановиться рядом со мной.       — Тогда, фройляйн Доун, я вынужден вам откланяться и покинуть вас, — я снова дружелюбно улыбнулся и даже успел уловить слабую линию улыбки, которая расчертила лицо Сары перед тем, как она закатила глаза.       — Увидимся в следующем году, Герр Бауман, надеюсь, что с вашей ногой за это время ничего не случится, а то я не смогу вам помочь, — я усмехнулся на тон, с которым девушка это произнесла, и прошел к машине, чтобы сесть в салон.       — Тогда до встречи здесь, в Брайтенау? — спросил я Сару, когда уже сидел в машине. Она подошла ближе, чтобы услышать меня и согласно покачала головой, хотя, кажется, перспектива вернуться в это место ее не радовала.       — До встречи в Брайтенау, Герр Бауман. И хорошего Рождества.

***

      В Берлин я приехал к вечеру, что уже меня радовало. Меня вообще очень радовало, что я вернулся домой. Недавно я поймал себя на мысли, что так погряз в работе, что она поглотила все вокруг себя. Я не чувствовал какой-то радости от того, что делал, я просто делал это, потому что так нужно было. Как таковой радости жизни больше не было: я не чувствовал, что провожу жизнь и время, посвящая себя тому, что мне нравится. Но зачем же тогда я это делал? Возможно надеялся, что когда-то я вернусь к своему истинному делу — к офицерской жизни. К работе в штабе для подготовки войск, к работе с картами, к координации солдат. Это было то немногое, что мне нравилось. Конечно сейчас это все существовало только в контексте войны и радость часто встречалась с болью, но все же именно на поле боя, среди суматохи, солдат и офицеров я чувствовал себя на своем месте. Сейчас же, работая в лагере, я чувствовал какое-то опустошение, обыденность и скуку. Но я верил, что это временно, что нужно приложить еще немного усилий и тогда я смогу вернуться в то дело, которое получается у меня хорошо. И хоть оно и ужасно, сейчас от этого никуда не деться и нужно стараться сделать ужасную работу хоть сколько то увлекательной.( это не значит, что нужно скатываться в зверство и творить бесчеловечные действия. Есть разница между способным солдатом и офицером и откровенно сумасшедшим, который нашел в войне отдушину для своей гнилой натуры).       Ну и, конечно, еще одним приятным делом, даже местом, которое меня всегда радует — это семья и дом номер восемь на Райнбабеналлее. Возвращаться в любимое место после места столь унылого, как трудовой лагерь — это самое лучшее время. И вот я наконец-то был дома, в месте столь ужасном по своей политической натуре, но также прекрасном по воспоминаниям, которые у меня сохранились. Берлин был не виноват в том, что он столица Германии, он не был виноват в том, что именно на его земле живут и правят люди, которые сейчас разрушают привычные и такие хрупкие устои мира на планете. Мне было жаль мой город за то, что он уже прошел и за то, что ему только предстояло пройти, чтобы удовлетворить желания и амбиции своего правителя. И все же, несмотря ни на что, мой родной дом был прекрасен. В Берлине в ту пору выпало больше снега, чем за его пределами, поэтому приятное снежное покрывало радовало глаз, а родные места грели душу. Можно было ненадолго выдохнуть, прийти в себя, ощутить свободу, сбросить с плеч весь тот груз и апатию, что накопилась за все это время. Я знал, что родной город и родные люди встретят меня с самыми распростертыми объятиями и наконец-то, спустя столько месяцев монотонной работы, спустя столько месяцев мучений с раной, я наконец-то знал, что вернулся домой и могу спокойно отдохнуть, почувствовать себя человеком. Следующий год, 1940, не внушал сильных надежд на счастливое и беззаботное будущее, ведь все, что уже случилось, не могло просто взять и закончиться в одночасье. Но, кажется, в тот момент я понял: стоит жить настоящим, сегодняшним днем и не сильно загадывать на будущее. Сейчас, в условиях войны и борьбы, никто даже близко не может знать, что будет дальше, что будет через месяц. Поэтому стоит жить здесь и сейчас, радоваться празднику и новому году, даже если он может принести с собой настоящий кошмар.