Восьмой дом. Исповедь судьбы

      «Мне необходимо вступить в партию», — эта мысль не покидала моей головы уже несколько дней с момента моего возвращения в Берлин. Званный ужин в загородном доме моей семьи также был не за горами — оставалось чуть меньше недели. Вопроса о том вступлю ли я в партию или нет уже не обсуждался. Конечно вступлю. В тот момент было важно понять когда это лучше всего сделать. И я решил, что необходимо прибыть на званный ужин как член партии.       Письмо с датой и временем встречи в партийном бюро лежало на столе рядом с тарелкой. Анкету я заполнил двумя днями ранее и вчера мне пришло письмо с приглашением на выдачу членской книжки. Говорили, что это будет происходить в присутствии местного представителя партии и его собрания, перед которым я обязан буду зачитать обязанности члена партии и произнести клятву верности. Весь описанный процесс очень напоминал мне выпуск из военного училища. Завтрак, который мне приготовила фрау Шнайдер я, к сожалению, не смог съесть. У меня совершенно не было аппетита. Зато ко мне в столовую зашел отец.       — Не забудь, Клаус. Твой прием сегодня в одиннадцать. Лучше выйти пораньше, чтобы не перегружать больную ногу, — будто я этого не знал. В последнее время все только и делают, что указывают на мою больную ногу. Я не стал инвалидом, а просто был ранен и временно ушел со службы. — Улица Вильгельмштрассе, дом десять, — он порыскал взглядом по столу, а я сразу поднял руку с письмом и тогда отец одобрительно кивнул, — не забудь свои документы. И поторопись, тебя уже ждут.       — Я знаю, отец, скоро буду выходить, — сказал я без особого энтузиазма, допивая последний глоток горького кофе и отодвигая полную тарелку еды в сторону. Отец воздержался от того, чтобы закатить глаза в своей манере и лишь склонил голову, пытливо глядя на меня.       — Не стоит делать из этого трагедию, Клаус. Это обычная формальность, еще одна клятва верности, вот и все. Мы все, и я в том числе, проходили через это. Воспринимай это как простой переход в другую военную часть.       — Постараюсь, отец, — мы явно придерживались разного мнения касательно того, что происходит. Для отца это был выход и возможность вернуться на должность, для меня же вынужденное решение. Верно говорили мои друзья, что вермахт не любит вступать в партию. Но я пытался заверить себя в том, что делаю это ради того, чтобы защитить себя и свою семью от подозрений и неприятностей. Легче вступить в партию и тихо шептаться о ее непрактичности, чем бояться за свою жизнь за ее пределами.       Местное бюро находилось в старом еще довоенном здании. Кажется, если меня не обманывает память, раньше там находился банк. Может отец мне об этом говорил или я просто запомнил это место со времен детства. Тяжелые высокие двери, арочные своды, ювелирно украшенные внешние стены — все в этом здании напоминало о прежней Веймарской республике, но видимо нацистам либо было лень искать подходящее здание, либо им просто понравилось это место и они решили ненадолго оставить свою ненависть к прошлой власти, с которой так отчаянно боролись. В любом случае я не мог отрицать, что архитектура этого места мне нравилась. Внутри было еще лучше — мраморный пол, высокие сводчатые потолки с колоннами, в нишах которых удобно располагались разного рода античные скульптуры. Единственное, что меня разочаровало: когда я добрался до нужного этажа, то обнаружил очередь, уныло тянущуюся вдоль стены. Видимо этот процесс не быстрый. Интересно, но трость сделала свое дело — мне уступили место. Какая-то молоденькая девушка живо упрашивала меня присесть и мне не оставалось ничего кроме как угодить ей. Тем более что я до сих пор чувствовал тяжесть при ходьбе даже на небольшие расстояния, что уж тут говорить о том, чтобы стоять на ногах пару часов подряд. Будь я здоров как раньше, то с легкостью бы провел эти часы в стоячем положении. Пока было время посидеть и отдохнуть я решил отвлечься и осмотреться. Люди в очереди молчали: кто-то был одет в форму, кто-то в обычную гражданскую одежду, больше всего было мужчин разных возрастов, но я успел заметить несколько женщин, кто-то из них — с детьми. Это они детей пришли записывать в партию или себя? Я никогда раньше не интересовался с какого возраста можно вступить в партию, но, кажется, видел в анкете «не младше 18 лет». Логично. Помню, что еще существовали разного рода партийные организации для молодежи, вроде Гитлерюгенда и Союза немецких девушек. Сейчас я был безумно благодарен своему отцу за то, что все свое детство я провел вдали от этого всего, иначе даже представить страшно как бы мне промыли мозги.       Время тянулось очень медленно. Передо мной стоял молодой парень, на вид лет двадцати, с аккуратной прической и чистой шинелью, которая еще не видала пыли сражений. Он посмотрел на меня всего один раз и в его взгляде отразилась смесь сожаления и какого-то уважения. Видимо, он увидел мои медали, что висели под грудью на моем сером кителе (я был в военной форме), увидел мою трость и самое главное мой взгляд — уставший, но серьезный, проникновенный. К счастью или нет очередь постепенно продвигалась вперед. Одного за другим людей вызывали за дверь кабинета, они пропадали там минут на двадцать, после чего выходили обратно. Кто-то нес вместе с красной книжечкой радость и ликование в своих глазах, а кто-то будто совершенно игнорировал все, что произошло, и уходил как ни в чем не бывало. В такие моменты я задумывался — а сколько среди этих людей таких как я: кого вынудили обстоятельства? Кто пришел сюда из необходимости, ради карьеры или просто потому что был слепым фанатиком?…       Наконец, спустя полтора часа подошла моя очередь и я зашел в кабинет.       Внутри оказался достаточно просторная комната, залитая ярким солнечным светом, который проникал в помещение через высоченные окна. Передо мной сразу же оказался полукруглый стол, за которым сидел партийный сотрудник и, видимо, остальные…члены комиссии? Чиновник — мужчина средних лет с легкой сединой и пышными усами, в круглых очках и костюмчике, который туго сидел на его плотненьком теле.       — Фамилия? — спросил мужчина в очках, не поднимая глаз от папки, где, судя по всему, лежали анкеты всех желающих вступить в партию.       — Бауман. Клаус, — я решил не усложнять ему жизнь и назвал своё имя и фамилию. Мужчина качнул головой в неясной эмоции и принялся перебирать анкеты. После он поднял голову и наконец взглянул на меня. И снова эта эмоция узнавания. Наша древняя семейная фамилия либо шла впереди нас со времен империи, либо он недавно также принимал моего отца. В любом случае мужчина никак не прокомментировал мои догадки, лишь продолжил:       — Дата рождения?       — Пятое апреля, тысяча девятьсот тринадцатого, — отвечал я, пока чиновник сверял данные с анкетой.       — Ваше воинское звание на данный момент? И воинская часть.       — Майор. До первого сентября служил в третьем военном округе на земле Бранденбург, во время польской кампании командовал батальоном из числа 4-ой армии генерала Клюге группы армий «Север». Сейчас отправлен на восстановление из-за ранения, — мужчина внимательно посмотрел на меня и сосредоточил внимание на трости, на которую я опирался. Думаю, не сложно было догадаться о моем ранении.       — В анкете написано, что после окончания школы Вы отслужили в армии, после чего отправились на обучение в дрезденское пехотное училище, это так? — наконец-то его вопросы стали более развернутые.       — Да.       — И учавствовать в аншлюсе Австрии и присоединении Судетской области?       — Так точно, сэр, — мужчина переглянулся с остальными членами комиссии и те кивнули на его безмолвные вопросы. Мне оставалось лишь молча наблюдать за ними и ждать дальнейших вопросов.       — Вы добровольно подаете заявление на вступление в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию?       — Да, — мой голос не дрогнул. Пути назад уже нет.       — Осознаете цели и задачи партии?       — Да, — я пытаюсь осознавать.       — Обязуетесь следовать уставу и выполнять распоряжения нашего фюрера?       — Да, — я твердил себе, что это просто новая военная должность, что я не погрязну в этой пучине.       Мужчина в очках выпрямился, скрестил руки в замок и внимательно посмотрел на меня. Осталось совсем немного.       — Вам необходимо произнести обязанности члена партии, Вам об этом известно? — да, известно. Отец заставил меня выучить их все. Я кивнул и после небольшой паузы начал говорить по памяти: «Фюрер всегда прав!». «Я осознаю себя представителем партии, и на это ориентирую свое поведение и манеры!» «Верность и самоотверженность должны быть для меня высшей заповедью!» «В борьбе надлежит быть стойким и немногословным!» «Истинно то, что на пользу движению и вместе с ним Германии, то есть моей земле и моему народу!».       Я произносил все эти пункты один за другим пока они не слились в один сплошной набор букв. Когда же я закончил все сидели тихо. На лицах комиссии я видел тень одобрения. «Ты должен понравиться им, чтобы не возникло никаких лишних вопросов» — вспомнил я слова отца.       — Последнее, что Вам нужно сделать это произнести клятву верности, — добродушно произнес мужчина, даже начиная улыбаться из-под густых усов. Видимо, моя отрепетированная роль им настолько понравилась, что они были готовы принять меня с распростертыми объятиями. Возможно они уже видели во мне достойного члена партии, того самого верного и безмозглого. Но я был готов к этому и даже выучил клятву. Она не сильно отличалась от той, которую я в свое время произносил во время выпуска из училища.       — Я клянусь моему фюреру Адольфу Гитлеру в верности. Я обещаю оказывать ему и командирам, которых он поставит надо мной, уважение и полное повиновение.       Все присутствующие были более чем удовлетворены. Им оставалось лишь заполнить красную книжечку, дать мне ее подписать и я мог быть свободен.       — У вас есть какие-то вопросы, Герр Бауман? — спросил меня чиновник, когда я принялся проверять свой новый документ и подписывать его.       — Я хотел бы узнать, будет ли у меня возможность вернуться на полноценную военную службу после восстановления. И учавствовать в дальнейших военных операциях, — это интересовало меня сейчас больше всего. Есть ли у меня будущее в этой системе, при котором я сохраню хоть какие-то крупицы своей офицерской жизни и чести?       — Конечно будет, Герр Бауман. В нашей организации есть различные военизированные формирования, главное из которых — СС. Я более чем уверен, что там вы сможете найти себе место, которое больше всего вам подойдет. Например сейчас у нас начинается формирование частей усиления СС. В дальнейшем они должны стать полноценными военными формированиями, которые, по нашим расчетам, будут активно учавствовать в военных действиях наравне с Вермахтом, — эти новости меня несколько успокоили. — В скором времени вам будет выдана новая военная форма, оформленная по всем стандартам партии. Также название вашего звания будет изменено в соответствии с требованиями. Все это вы получите почтой через несколько дней. Но сейчас я настоятельно рекомендую вам поискать более спокойную работу пока вы не восстановитесь, — я понимающе кивнул на всю полученную информацию и, взяв кроваво-красного цвета книжку, отошел от стола. Других вопросов вроде не было поэтому, поблагодарив комиссию и попрощавшись с ней, я наконец-то вышел оттуда.       Коридор, где я до этого ждал свей очереди, встретил меня прохладой и свежестью, я даже почувствовал себя лучше. Неприятный осадок все еще был и я старался успокоиться, как-то отпустить всю эту ситуацию, но партбилет, что я держал в своей руке, не давал мне расслабиться.       На улице вдруг стало пасмурно, небо плотно затянуло тучами и казалось, что скоро вот-вот пойдет дождь. Я остался стоять на широком крыльце, привалился плечом к стене и наконец-то смог поджечь кончик сигареты. Первая затяжка ударила в голову и несколько отрезвила измученный рассудок, который был слишком напряжен из-за всего, что только что произошло. Перед глазами все еще стоял тот злосчастный кабинет, который разделил мою жизнь надвое. Теперь для меня не существовало вермахта, лишь организации, которые мне могла предоставить партия. Мне было необходимо получить разрешение из военного управления вермахта о том, что я могу перейти в ряды СС, но я уже отправил запрос в штаб и надеялся, что его одобрят.       Через полчаса у все того же здания меня встретил отец на машине. Мы договорились с ним, что к часу дня он приедет забрать меня после приема потому что моя нога еще была не готова к большим нагрузкам и добраться до дома самостоятельно я бы вряд ли смог. Отец припарковал машину у обочины и вышел.       — Как все прошло? — его голос был наполнен каким-то ликованием.       — Кажется я им понравился, — я говорил так будто получасом ранее проходил собеседование на работу, а не вступал в партию. Отец закурил вместе со мной и взял из моих рук красную книжечку, принимаясь внимательно изучать ее, возможно проверять данные. После же посмотрел уже на меня и положил руку на мое плечо, стараясь приободрить.       — Ты молодец, мальчик мой. Понимаю, что тебе неприятно от всего этого и жалко терять место в армии, но ты сделал правильный выбор. Не стоит воспринимать партию как злейшего врага, она вполне себе может помочь тебе реализовать весь свой потенциал и даже преумножить твои успехи, нужно просто правильно себя вести.       Я лишь молчаливо кивнул на слова отца, докуривая сигарету. Я все еще злился на него. За то, что он вступил в партию и ничего мне не сказал, за то, что подтолкнул меня к этому, за то, что решил нашу с Мари дальнейшую судьбу без нашего разрешения. Все это выводило меня из себя и, кажется, я не вступал с отцом в спор только из-за того, что был слаб и находился под действием наркотика, который в значительной степени притуплял мои эмоции. Да я и не мог знать наверняка, как отец отреагирует на мой протест, теперь казалось, что каждый неверный шаг мог стоить мне жизни или карьеры. Уже было слишком опасно идти против системы, которая успешно пустила свои корни внутри. Поэтому я отчаянно, как мантру, продолжал снова и снова повторять себе: «Я делаю это все ради семьи, ради безопасности и благополучия. Ради себя, ради Мари, ради отца и ради Фрау Шнайдер. Если я достойно реализуют себя, то станет легче. И все будут счастливы». Когда пепел добрался до фильтра я затушил окурок, с силой вдавив его в край помойки.       — Поехали домой, мне нужно отдохнуть и принять лекарства.       Лекарства. Дома меня ждали очередные ампулы с морфием. Ампулы, которые могли на время подарить мне хоть какой-то покой и избавить мою голову от лишних мыслей и терзаний.