Восьмой дом. Исповедь судьбы

      Я стоял перед зеркалом в своей комнате и старался привести в порядок свой вечерний образ. Черный мундир, сшитый будто прямо по моей фигуре, сидел безупречно, складки брюк-галифе были осторожно уложены, а сапоги вычищены до блеска. И все это черного цвета, словно сама бездна. Черная одежда и белые, как снег, волосы, голубые глаза, а в голове картинки — факельное шествие в 33 году и люди в черных мундирах с безупречными чертами лица — свидетельство об арийском происхождении, стандарты современной мужской красоты. Я был этим всем, я был идеалом, той самой картинкой с плаката с призывом: «присоединяетесь к партии и СС!». Я стал тем, кого долгие годы избегал. Теперь я не просто майор вермахта, я — штурмбаннфюрер СС, член партии. Шесть лет назад я впервые увидел солдат СС, а сегодня стал одним из них. Нравилось ли мне это? Я не знал. Я лишь надеялся, что эта жертва действительно окупится новой и успешной работой, которую я найду в партии. Но останусь ли я при этом прежним? Этого я тоже не знал, ведь военная система, особенно СС, подстраивает людей под себя, чтобы их легче было контролировать.       Сегодняшний вечер должен был стать судьбоносным. Именно сегодня мы с Мари должны были официально представить наш союз жаждущей публике — мы должны были объявить о помолвке. Я сунул руку в карман и, нащупав небольшую красную коробочку из бархата, вытащил ее. Внутри, под крышкой, на мягкой, жемчужного цвета подкладке лежало кольцо — красивое, золотое кольцо с большим красноватым бриллиантом. Я держал в руке это украшение и понимал — то, что мне предстоит сделать я делаю не по любви. Я не испытываю к Мари той любви, которой требует эта помолвка. Ровно как и она. Я не ненавижу ее, нет, просто мы еще не доросли до этого духовно, хоть и любили друг друга. Да и сможем ли вообще? Сможем ли мы преобразовать свои детские чувства и полюбить друг друга в вынужденном браке как об этом рассказывают в каких-нибудь сказках и фильмах? Это было мне неизвестно. Но мы должны сыграть для публики, а за ее пределами мы что-то придумаем…       — Ты готов? — голос отца, который внезапно появился в дверях, вырвал меня из раздумий и я резко обернулся, заметив его силуэт в отражении зеркала. Отец осмотрел меня с ног до головы и заострил свое внимание на том, как неуверенно я опираюсь на раненую ногу. Поэтому уже в следующую секунду он протянул мне трость, которую я с радостью и благодарностью принял. Черная, лакированная древесина и серебристые наконечник с рукояткой. Эта трость была в разы солиднее той, которую мне выдали в госпитале.       — Чья это трость? — спросил я, с интересом осматривая это произведение искусства. Оно казалось мне смутно знакомым. Я пытался хоть как-то отвлечь себя от предстоящего вечера.       — Это трость моего отца, твоего дедушки, Георга, — на губах отца появилась довольная улыбка, а на моем лице отразилось изумление. — Семейная реликвия, так сказать. Но сейчас она тебе нужнее, тем более, что она выглядит получше твоей, — отец махнул в сторону шкафа, где стояла моя «основная» трость. Я усмехнулся и согласно кивнул на его слова.       — Это точно…— говорил я несколько рассеяно, задумчиво рассматривая коробочку с кольцом. Отец заметил мой взгляд и шумно выдохнул, склонив голову. С высоты его опыта этот союз не выглядел чем-то плохим — это было обычное дело среди именитых семей — и я понимал, что он желает мне всего самого лучшего, но пока что я не был к этому готов.       — Слушай, Клаус, — Пауль снова отвлек меня и я обратил свое внимание на него. Тяжелая отцовская рука опустилась на мое плечо и мужчина слегка встряхнул меня, стараясь приободрить и привести в чувство. — Этот шаг непростой, я понимаю, но он необходим. Это не конец твоей жизни, но это необходимо сейчас, этого требуют обстоятельства, — отец всматривался в мое лицо, стараясь понять мои эмоции и прочитать мои мысли. — Я тоже прошел через это, — мои глаза метнулись на него и я вопросительно вскинул брови. Что это значит?       — Мы с твоей матерью познакомились в Мюнхене во время моей службы, ты это знаешь. И когда ее родители узнали о наших чувствах, то начали активно требовать нашего брака и исходили они из того, что я — богатый молодой человек с большими перспективами на будущее. Конечно, наши чувства с Лили были искренними, но родители очень торопили нас с помолвкой и свадьбой, так что я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — я внимательно слушал слова своего отца, чувствуя, как тревога немного утихает. Меня больше всего беспокоило то, что я не мог знать точно во что превратятся наши отношения в будущем и есть ли вообще смысл в этих чувствах?       — Но я точно могу сказать, что мой брак с Лили был самым лучшим решением всей моей жизни. Она подарила мне такого прекрасного сына, как ты, — за всю свою жизнь я нередко задумывался о том, как бы сложилась моя жизнь, если бы моя мать до сих пор была жива? Может быть все было бы по-другому и я бы больше знал о том, какого это — чувствовать материнскую любовь. Фрау Шнайдер, несмотря ни на что, подарила мне прекрасное детство и любовь, которой я был лишен по воле случая, и эта женщина воспитала меня как родного сына, за что я был ей безумно благодарен.       — Я если я не полюблю Мари так сильно, как ты полюбил мою мать? Если в будущем случиться что-то, что помешает нашему счастливому будущему? — этот вопрос мучал меня больше всего на свете. В нашем обществе, тем более среди партии, не сильно любили разводы, они могли испортить людям репутацию, а то и всю жизнь.       — Значит это не судьба. Значит так должно было произойти. Конечно, в обществе это воспримут не очень хорошо, но решать тебе. Но сейчас этот шаг необходим. Сделав это, ты поможешь не только нам, но и семье Вицлебен. И будешь хорошо выглядеть в обществе. А что будет в будущем никто из нас знать не может, — эти слова, сказанные моим отцом, человеком, на которого я всегда старался ровняться, облегчили мою душу и ту ответственность, которую на меня возложили. Не все потеряно, это не конец, шанс еще есть.       — Спасибо, отец, спасибо большое, — тогда я говорил искренне и, кажется, наконец-то был готов сыграть в этом спектакле одну из главных ролей. Мое будущее в моих руках, но сейчас нужно сделать благое дело.       — Нам нужно идти. Гости уже собираются.

***

      Вместе с отцом мы вышли из комнаты на втором этаже и оказались на балконе, от которого вниз спускались две расписные лестницы. Раньше, в далеком детстве, этот дом не казался мне таким большим, пышным и богатым, сейчас же, осматриваясь, я понимал, что в этот дом было заложено целое состояние и жило здесь не одно поколение моей семьи. Больше всего меня радовало то, что здесь когда-то жила моя мать и, скорее всего, проводила здесь свои дни во время беременности. Эти мысли грели мне душу, помогая почувствовать себя ближе к матери. На лестничной площадке меня встретила Мари. Ее пшеничного цвета волосы были убраны в элегантную прическу на затылке, шея украшена жемчужным ожерельем — моим подарком — а темное, почти черное платье прекрасно дополняло образ. Как только Мари заметила меня с ее лица пропала эмоция задумчивости и отрешенности, она мягко улыбнулась мне и уверенно подошла ближе. Я приобнял ее за талию и нежно поцеловал, пока мои пальцы чувствовали, насколько она напряжена. Даже если она и была до жути взволнована, то отлично это скрывала.       — Ты великолепно выглядишь, моя дорогая, — произнес я не слишком громко, склоняясь чуть ближе к женскому лицу. Я знал, что балкон достаточно хорошо просматривается с первого этажа, поэтому при особом любопытстве и желании нас можно было легко увидеть.       — Подстать моему кавалеру, милый, — ее нежный голос обволакивал, успокаивал. Играла ли она роль? Наверное лишь отчасти. Я улыбнулся на ее слова. Действительно, мы с ней оба в черном, будто идем не на помолвку, а на похороны. А возможно так и есть. Похороним свою свободу под кучей аплодисментов.       Когда мы наконец спускались по лестнице к гостям Мари осторожно придерживала меня под локоть, чтобы помочь, если я оступлюсь из-за больной ноги. Я буквально чувствовал сотни взглядов, обращенных на нас из зала. Я видел много лиц: партийные чиновники, старые знакомые семьи, офицеры из отцовского круга (некоторые из которых, кстати, переметнулись на сторону партии. Не удивительно, что отец поддался их мнению), а также семью Вицлебен: Эрвина и Эльзу. Мой мозг подкинул мысль о том, что должен быть Альберт, но я вспомнил, что он был мертв. От этого стало грустно. Что бы он подумал об этом всем? Был бы рад за сестру? Впрочем, мы этого уже не узнаем. Как только мы спустились рядом тут же появился Эрвин фон Вицлебен. Он был рад, я понимал это по его крепкому рукопожатию и улыбке.       — Наконец-то наш герой вернулся домой. Клаус, мальчик мой, мы очень ждали твоего возвращения и очень скучали, — конечно я понимал, что их радость заключается еще и в том, что мы с Мари наконец-то объявим о помолвке, но я был более чем уверен: они были счастливы, что их будущий зять вернулся живой. Почти.       — Сегодня ответственный день, мои дорогие, — заговорила мать семейства, Эльза, с мягкой улыбкой осматривая лица дочери и ее возлюбленного. После разговоры перешли на другие темы: все заговорили о ситуации в стране, о войне, обычной жизни и работе. Все слилось в привычный поток слов, где иногда проскальзывали одобрения в нашу с Мари сторону. Кто-то хвалил меня за то, что я вступил в партию, кто-то — что вернулся с фронта живым. Я видел, как людям было интересно узнать, что же происходит там, на войне, ведь она была где-то там, далеко, но практически все воздерживались от расспросов. Видимо, понимали, что это тяжелая тема; и я был им благодарен, мне действительно тяжело давалось говорить о том, что я уже успел пережить в Польше. Мари постоянно была рядом со мной, поддерживала меня, причем иногда даже ничего не говоря: она просто поглаживала мою спину, улыбалась мне и соглашалась со мной, беспокоилась о моем состоянии. Но взгляд ее говорил об обратном: она очень волновалась и, где-то там глубоко внутри, была испугана, огорчена всем, что сейчас происходит. Но я в равной степени поддерживал и ее: обнимал ее за талию, говорил с ней на отвлеченные темы, подавал шампанское. Со стороны мы казались идеальной парой, но внутри мы спасали друг друга от неизбежного, отчаянно стараясь с этим смириться.       Плавно разговоры в гостиной перетекли в обед. Все собрались в просторной столовой, где расселись за длинным столом. Официанты разлили по бокалам вино, поднесли горячее мясо и гарнир из овощей и картофеля. И снова пошли разговоры, смех, сплетни и прочее. А мы — руководители этого шоу — ждали удобного момента. Ну или оттягивали его до последнего. Я почти каждые три минуты смотрел на отца, который сидел во главе стола, тот смотрел на меня и оставлял без ответа: когда стоит начинать. Мари сидела по левую руку от меня и сжимала мою ладонь, мягко, нежно поглаживая, стараясь успокоить. Было легче идти на войну, чем заниматься этим.       Где-то через час, когда все гости были сыты и выпили немного вина, я наконец-то собрался с мыслями. Медленно, опираясь о стол, я встал, сразу же привлекая к себе всеобщее внимание. Раздался тихий звон металла о стекло, я попросил тишины.       — Дамы и господа, я рад сегодня видеть вас всех здесь, — главное было, чтобы мой голос не скатился в страдальческий или, того хуже, в «офицерский», иначе потеряется вся суть. — И также счастлив стоять перед вами. Мне бесконечно приятны ваши слова поддержки и забота, а также ваши поздравления. Я рад быть частью этого праздника сегодня и рад оказаться в партийном кругу(нет). Но также я хочу разделить с вами еще одно важное событие сегодняшнего дня….— я сделал глубокий вдох и отвел взгляд от толпы, обращая все свое внимание на Мари, что сидела рядом. Ее глаза наполнились интересом, нетерпением и радостью. Я знал, что она играет, что это не ее настоящие эмоции потому что она давно знала, что это все произойдет. В отличии от большинства гостей, которые начали понимать все только сейчас. Краем уха я слышал тихие перешептывания, поскрипывания кресел и легкий звон посуди. Но я был слишком занят другим, чтобы обращать внимание на людей за столом.       — Мари, этот день особенный для меня…для нас с тобой, — я никогда не говорил ей, что именно буду произносить в этот момент, но Мари могла легко догадаться. Общее волнение начинало усиливаться. — Мы с тобой многое прошли вместе: учились, дружили с самого детства, помогали друг другу, всегда были вместе…— я вижу, как ее глаза наполняются слезами, скорее всего горечи и боли, нежели счастья и радости. — И постепенно наши чувства переросли во что-то большее, во что-то новое. И я понял, что хочу быть только с тобой…— я очень надеялся, что мои слова звучали правдоподобно потому что я обдумывал их так много раз, что они начали меня раздражать. — Поэтому я хочу спросить у тебя…ты станешь моей женой? — в этот момент я достаю коробочку и показываю Мари кольцо. Его она тоже не видела, чтобы удивиться хотя бы красоте. В ее глазах стоят слезы, она вся трясется. И если все думают, что от радости, я понимаю, что от страха. Но вместе с этим Мари глубоко вздыхает и начинает активно кивать головой, пока ее губы молвят заветное:       — Да, Клаус, да!       Она отлично играет свою роль, мы оба хороши. Я же быстро, судорожно начинаю натягивать кольцо на женский пальчик, пока все гости заходятся счастливыми возгласами и аплодисментами. Мари быстро поднимается на ноги и кидается мне на шею, крепко обнимая. Я слышу ее тихие всхлипы и прижимаю хрупкое женское тело ближе к себе, мягко поглаживая. Для всех вокруг это слезы радости и счастья, но я знаю — Мари в смятении, ей страшно. Шоу наконец-то сыграно, этот акт закончен, скоро должен начаться антракт.       Антракт действительно скоро начался — общее волнение от столь важной новости начало стихать. Сначала, как только закончился банкет, все подходили ко мне и к Мари, поздравляли нас, радовались от чистого сердца и желали нам счастья и радости в совместной жизни. После еды все снова расплылись по большому гостевому залу и начали что-то обсуждать, смеяться и шептаться. Помню, я мило беседовал с отцом Мари и попивал шампанское, когда отец отвлек меня. Рядом с ним стоял мужчина — немного полноватый, в форме СС (как я понял в ранге штандартенфюрера, потому что на тот момент еще плохо разбирался в этом) и с приятной улыбкой.       — Клаус, я хотел представить тебе кое-кого, — начал мой отец когда я обратил все свое внимание на него и незнакомца. — Познакомься, это Рихард Глюкс, — я добродушно улыбнулся и крепко пожал руку мужчине.       — Поздравляю с помолвкой, мистер Бауман, — Рихард будто бы обращался и ко мне и к отцу. — Но я здесь не за этим. У меня есть к тебе предложение касательно твоей дальнейшей службы.       Я удивленно вскинул брови и улыбнулся шире. Господин Глюкс указал в сторону коридора, где можно было бы поговорить наедине. Мы прошли дальше и вошли в первую попавшуюся свободную комнату. Кажется, это была библиотека. Рихард предложил мне сигарету и я согласился, после чего мы закурили.       — Ваш отец высоко и хорошо о вас отзывается, — начал говорить Глюкс, скучающим взглядом проходясь по высоким книжным стеллажам. — Говорит, что вы человек надежный, знаете свое дело и место, умны и умеете держать язык за зубами. Я и сам о вас наслышан: герой фронта, недавно вернулись с Польши, были в Австрии и Чехословакии, — мужчина широко мне улыбнулся и положил руку мне на плечо, слегка сжимая. — Должен сказать, я вами впечатлен: вы так молоды и уже успели добиться таких результатов. Сколько вам лет, если не секрет?       — Мне 26 лет, господин Глюкс, — ответил я с легкой улыбкой, на что Рихард лишь довольно покачал головой, осыпая меня комплиментами и похвалами.       — Но ваша рана все еще не позволяет вам вернуться на фронт, верно? — вот тут мы наконец-то начали двигаться к делу.       — Врачи говорят, что для полного восстановления потребуется еще пару месяцев. И тогда я смогу вернуться в строй.       — Я вас понял, Герр Бауман. Но и вы сами понимаете: сейчас в Рейхе, а особенно в партии, в СС, есть места, где нужны такие как вы. Нам нужны хорошие и опытные офицеры для внутренней службы. А именно — для учебной подготовки младших чинов СС в лагерях. Сейчас много таких лагерей и мало желающих. Кроме того, помимо обучения персонала вы сможете консультировать по вопросам порядка и охраны, и следить за соблюдением условий безопасности, — я сразу же понял, о чем он говорит. Это не просто учебный центр. Это — лагерь смерти. Я слышал о местах, где совмещались карательные и учебные функции. Где обучали солдат и вместе с этим убивали людей.       — Вы считаете, я подхожу? — спросил я после долгого молчания.       — Ну а почему же нет, мальчик мой? — Глюкс тихо рассмеялся, крепче обнимая меня словно старый знакомый. — Вы член партии, будущий муж прекрасной девушки, офицер с боевым опытом за плечами…       Я задумчиво кивнул на эти слова, а Рихард похлопал меня по плечу и протянул свою визитную карточку.       — Я вас не тороплю, подумайте пару дней, Герр Бауман. И если все же решите поступить на эту работу, то позвоните мне по этому номеру. Вместе мы уладим все формальности и подготовим вас к службе, — Я принял у мужчины визитку, рассмотрел ее о согласно кивнул.       — Спасибо за ваше предложение, Герр Глюкс. Я обязательно его рассмотрю.

***

      Я нашел Мари на балконе, вдали от толпы людей и их бесконечных разговоров. Девушка стояла у перил, закутавшись в легкую шаль, и разглядывала темный сад, что раскинулся перед домом. Она услышала мои шаги, но даже не обернулась.       — Тебе предложили работу? — спросила она, когда я подошел и встал рядом с ней, закуривая сигарету. Я выдохнул и лишь кивнул, опираясь о перила.       — Да, приятель отца был крайне заинтересован во мне и предложил мне пойти обучать младшие кадры СС, — я не стал говорить ей про лагерь. Мари повернула ко мне голову и заинтересованно взглянула на меня. — Я сказал, что обязательно подумаю об этом предложении. А он дал мне время.       — Все прошло отлично, — заметила Вицлебен через пару минут молчания, прокручивая на пальце кольцо с бриллиантом.       — Конечно, — усмехнулся я, стряхивая пепел с кончика сигареты, — Мы с тобой великолепные актеры.       — Давай договоримся с тобой, Клаус, — девушка повернулась ко мне всем телом и подошла ближе, кладя руку на мое плечо, глядя в глаза. — Давай не будем портить друг другу жизнь, Клаус. Я понимаю, чего хочет мой отец. Ты понимаешь, чего хочет твой. Партия, и все они, требуют от нас картинку идеальной пары.       — И мы ее им дадим, — произнес я уверенно, мягко поглаживая женскую ладонь, стараясь успокоить Мари. Она кивнула на мои слова, слабо и нежно улыбаясь от того, что наши мысли идут в одном направлении. А после продолжила:       — Если появятся какие-то сомнения или проблемы мы обязательно должны будем об этом поговорить. Но ты свободен.       — Как и ты. Во всех своих чувствах и желаниях. И чтобы не случилось, ты можешь положиться на меня.       — Во всех своих чувствах и желаниях, — повторила Мари, касаясь моей скулы, проводя по линии челюсти, опускаясь к груди, к сердцу. — Я просто прошу тебя, Клаус, если появится кто-то, кто станет тебе по-настоящему дорог, близок и любим тобою…будь осторожен. Не все маски можно так просто снять.       — Я понимаю, Мари, понимаю. Это не конец нашей с тобой жизни, мы вольны делать все, что хотим и мы свободны, — Мари искренне улыбнулась мне, кажется, впервые за вечер. Она приподнялась и оставила мягкий поцелуй на моей щеке, разглядывая мое лицо.       — Но нас ждут еще несколько спектаклей, — произнесла она с лукавой улыбкой, посмеиваясь, словно ребенок. Я усмехнулся и согласно кивнул, предлагая девушке руку. Нам нужно было возвращаться к гостям.       — И мы их с тобой прекрасно сыграем, моя дорогая невеста.