Восьмой дом. Исповедь судьбы

Конец октября 1939 года.

      Я не знал точно, сколько времени провел в этом госпитале.       Дни чаше всего ничем не отличались друг от друга — проснуться, дождаться порции завтрака, покурить, почитать газету или книгу, которую мне выписали из небольшой библиотеки при госпитале (причем только те книги, которые были на английском языке потому что остальные — польские), пообедать, обсудить свое самочувствие и поужинать, а затем лечь спать. И если с самого начала меня убивало бездействие и скука, то совсем скоро стало практически все равно. Все из-за морфия. Он расслаблял и будто превращал сознание в тягучую липкую жижу, из-за чего нельзя было нормально думать и соображать. Сначала я принимал шприцы, как вкусные конфеты, без какого-либо страха и сомнения потому что они помогали мне с болью в ноге, которая никак не отпускала, но потом я начал осознавать, что превращаюсь в овощ и жалкое подобие себя самого. Эта мысль — что я теряю себя настоящего — отрезвила не хуже холодного душа и я взялся за ум. Теперь я принимал морфий только в самых критичных случаях, когда терпеть боль уже просто не получалось. Медсестра, Ингрид, настаивала на большем количестве, уверяя, что мне будет легче, но я отказывался и сам назначал себе график приема лекарств. Боль отрезвляла рассудок и возвращала эмоции — я начинал скучать по своей прежней жизни, по семье, дому, отцу, Мари. И даже по войне. Меня снова и снова мучали мысли — фронт ушел без меня, мои товарищи продолжали маршировать на запад, а я лежу здесь — среди белых стен, запаха йода и других бедолаг. Кто-то посчитал бы меня безумцем, который только и ждет удобного момента для того, чтобы снова броситься под пули, в то время как все остальные солдаты спят и видят, как бы отдохнуть в госпитале, но я просто хотел вернуться к жизни. К тому темпу жизни, который у меня был до всего этого. И это все помогало мне двигаться дальше.       Практически каждый день я спрашивал доктора Адлера(он посещал меня вечером и спрашивал о моем самочувствии), когда же я смогу наконец предпринять первые попытки встать, но доктор лишь качал головой и давал неоднозначные ответы. В какой-то момент я подумал, что, возможно, им каким-то образом невыгодно мое выздоровление, но я просто не мог понять, почему весь медперсонал медлит со мной. Ведь чем меньше я буду лежать, тем меньше меня нужно будет содержать, так ведь?       И вот наконец моя паранойя отступила: в середине октября моя нога достаточно окрепла для следующего этапа реабилитации. Встать с первой попытки у меня не получилось, оказывается, нога отвыкла. Но дальше, когда кровообращение наладилось, ткани наполнились кислородом, а мышцы натянулись, я наконец смог ощутить вес своего тела. Я старался, упорно и долго старался привести свой опорно-двигательный аппарат в норму. И с каждым днем становилось все лучше и лучше. Сначала я сидел на стуле, затем стоял на двух ногах и поочередно сгибал их, а потом смог сделать первые шаги. Это был как глоток свежего воздуха после душной комнаты. Это было ликование самой настоящей победы. Сначала шаги были медленными, осторожными, медсестры держали меня под руки и помогали. Затем, когда после многочисленных попыток я стал ходить увереннее, мне вручили трость. Это древко не ощущалось как препятствие или неудобство, я понимал, что трость — мой путь к свободе, к возвращению к прежней жизни.       Я вернулся в Германию в конце октября, когда осенние дожди уже давно смыли пыль с улиц Берлина, а холодный ветер раздел некогда зеленые деревья. Последний раз я был дома два месяца назад, когда еще было лето и некоторое подобие безопасности. Радовался ли я возвращению домой? Да, конечно. Я радовался, что вернулся домой живой и практически невредимый, что мне не оторвало ногу или что я не остался умирать там, на улицах Варшавы. Но вместе с тем меня грызла офицерская совесть — не случись бы этой засады я бы продолжал свою работу, я бы был уже далеко, вместе со своими солдатами. Я вложил слишком много сил в эту службу и так глупо ее потерял. Но несмотря ни на что, я хотя бы мог вернуться в армию, надеюсь через несколько месяцев.       Вокзал встретил меня шумом сапог, дымом и множеством гулких голосов. Тогда я понял, как же успел отвыкнуть от городской суеты и мирной гражданской жизни. Война захлестнула меня с головой и будто отрезала от всего, что было там, в прошлом. На вокзале меня никто не встретил. Такое случилось впервые: отец сказал, что у него есть какие-то неотложные дела в банковской конторе, а Мари помогала фрау Шнайдер с праздничным ужином, который они решили устроить в мою честь. Слишком много пафоса. Но возможно и хорошо, что меня никто не встречал, я мог проветрить голову по дороге домой. Моя нога не болела так сильно, как месяц назад, с этим отлично справлялись морфий и трость — они оба облегчали жизнь, но вместе с этим из-за наркотика я был слишком спокоен, даже бесстрастен. Не как прежде.       Мой родной дом на Райнбабеналлее встретил меня, что называется, с распростертыми объятиями. Но я был слишком напряжен, слишком отвык, чтобы радоваться со всеми. Мой мозг как будто до сих пор твердил мне «что ты здесь делаешь? Ты должен быть на фронте, воевать!». Но сердце было радо. Оно радостно затрепетало при виде фрау Шнайдер, при крепких объятиях с Мари, но нервно замерло, когда я не увидел в гостиной отца.       — Он в своем кабинете, — миролюбиво ответила фрау Шнайдер на мой немой вопрос, Мари почему-то побледнела и стала серьезнее, а ее руки сплелись между собой в районе живота. Я от такой атмосферы весь напрягся и стал думать, что, возможно, мой отец не в настроении или что-то случилось.       Он действительно встретил меня в своем кабинете. Просторная комната с высокими потолками и окнами почти в пол, обделанная темным деревом. Вдоль стен — стеллажи с книгами, посередине стол, почти в углу камин с семейным портретом на стене — мой отец в молодости и мать, которую я никогда не видел, кроме как на фотографиях, — а внизу на каминной полке другие фотографии поменьше и разные отцовские медали времен Великой войны. Пауль Бауман встретил меня, стоя у окна, и быстро обернулся. Его взгляд скользнул по мне. Я был одет в простенький серый костюм из твида, а в правой руке держал трость, которая облегчала нагрузку на левую ногу.       — Ты вернулся, — его голос был наполнен смесью чувств: радостью, одобрением, облегчением и толикой, будто бы, разочарования. Но я надеялся, что он разочарован в том, что меня постигла также участь, что и его — ранение. Не мог же он злиться на меня за то, что я вернулся домой после войны живой, так ведь?       — Здравствуй, отец, — я уже хотел подойти к нему, но он сделал это быстрее(конечно, у него же обе ноги здоровые) и обнял меня. И все же было во всем этом какое-то напряжение, какая-то недосказанность.       — Как нога? — спросил он, когда отпустил меня из крепких, но по-отцовски нежных объятий.       — Болит, — честно ответил я, спокойно наблюдая за тем, как отец отодвигает мне кресло, где обычно сидели его гости и посетители, а сам садиться в свое. Я, опираясь на трость, подошел к своему месту и осторожно сел, стараясь не корчить лицо от боли. — Иногда сильнее, чем хотелось бы. Но намного лучше чем было в начале.       — А как обстоят дела с морфием? — внимательный взгляд отца обратился на меня, будто он пытался на глаз определить, как на меня повлиял морфий. Но я выглядел достаточно хорошо: выбритый, свежий, с уложенными волосами, мое измученное состояние выдавали только острые скулы и синяки под глазами.       — Все в меру. Стараюсь не перебарщивать. Чтобы не стать жалким подобием себя и сохранить ясность рассудка.       Отец лишь молча кивнул, сцепляя руки в замок и задумчиво хмуря брови. Его что-то тревожило, какие-то его внутренние терзания не давали ему покоя. Также, впервые за долгое время, я почувствовал, что между нами выросла преграда — война. Она разделила нас однажды, давно, когда я был еще ребенком, потому что мой отец старался пережить опыт и травмы, полученные во время Великой войны, сейчас же на его место встал я — Пауль явно не мог определиться, как со мной правильнее общаться, ведь я уже давно не был маленьким мальчиком.       — Дальше скорее всего будут Дания и Норвегия, а потом и Франция, — я вынырнул из своих мыслей и обратил непонимающий взгляд на отца. Конечно, из всех существующих на свете тем он решил выбрать именно войну. Но я его понимал: он скучал по военной службе, как и я. Но вместе с этим особого желания обсуждать это прямо сейчас я не имел. Может я хотел узнать как дела дома, а?!       — Меня туда не отправят, не сейчас точно. Врач, доктор Адлер, считает, что мне сейчас категорически противопоказана та нагрузка, которая есть в зоне военных действий…       Эти слова повисли в воздухе и настала звенящая тишина. Отец ничего не говорил, только медленно постукивал пальцами по лакированной поверхности стола и внимательно смотрел на меня. После же он выдохнул, будто был сильно измучен, и сунул одну руку в ящик стола. А вытащил он уже красную книжечку с золотистой эмблемой — орел, держащий в лапах свастику. Я сразу понял, что это такое — партийный билет. А вот уже значение всего происходящего дошло до меня не сразу.       — Ты вступил в партию? — я поднял взгляд на отца и буквально уставился на него. — Вступил в партию и ничего не сказал мне?! — от такого напряжения у меня заныло в ноге и я постарался взять себя в руки, меня до глубины души поразило то, что я сейчас узнал.       — Я решил не тревожить тебя лишний раз, Клаус. Тем более ты был занят на фронте, а потом лежал в госпитале…       — Но ты мог хотя бы намекнуть в письмах о своих намерениях, а не совать эту книгу мне под нос как факт! — у меня начинала ныть голова. — Зачем ты это сделал?! Мы же всеми силами старались обойти это дело стороной!       — Потому что там, в партии, у меня есть возможность вернуться на военную службу, с почетом и уважением, а не стыдом, как если бы я пошел в вермахт, — я широко раскрыл глаза и для большей драматичности мне оставалось только рот широко открыть. Это в голове не укладывалось. Нет, я понимал мотив отца, но тот факт, что это партия, которую мы пытались хоть как-то обойти стороной…       — Мир вокруг нас меняется, Клаус. И меняется быстро, ты это уже понял, — отец снова заговорил, когда не услышал от меня встречных вопросов. Меняется? О да, мир уже изменился! Каких-то два месяца назад мы решили перекроить карту Европы, вот это я понимаю изменения! Мы все уже играем по правилам партии, даже если стараемся этого не замечать…       Но на этом сюрпризы не закончились. Из того же злополучного ящика он достал анкету, где жирными черными буквами было написано: «Antragsformular für den Beitritt zur NSDAP». Я тут же снова поднял взгляд на отца и злобно-возмущенно, словно сильно оскорбленный, выпалил:       — Я солдат! И больше ничего другого! — я мог бы встать, начать ходить по кабинету, чтобы успокоить нервы, но это было проблематично, учитывая раненную ногу.       — Именно, — отец был, напротив, слишком, раздражающе спокойным. — Ты солдат, и ты знаешь, что значит дисциплина, приказы, субординация, — он деловито выпрямился, будто вел переговоры с клиентами банка, и снова скрестил пальцы. — И ты также должен понимать, что фронт это не единственное место, где в современных реалиях можно быть полезным Рейху.       Я смотрел на этот билет как на порождение дьявола, и внутри меня растекался страх, волнение, а отец будто бы не замечал этого и продолжал пытливо смотреть на меня.       — В СС нужны такие, как ты, Клаус. Проверенные, опытные, верные. Те, кто может работать и не задавать лишних вопросов.       «Не задавать лишних вопросов». Здесь, в Германии, задавать лишние вопросы было опасно, я усвоил это еще с детства, поэтому я задавал их лишь себе, размышлял над ними в своей голове и не афишировал лишний раз. Верность? Я шел на фронт скорее из-за неимения выбора, чем из чистой верности. И стрелял потому что того требовала работа.       — Это ради твоей безопасности, — продолжал убеждать меня отец. Я это понимал, но не хотел принимать такое поражение. — СС для тебя это защита. Щит. Без этого щита тебя сожрут, — я вспомнил военные чистки, которые устраивал Гитлер, дабы избавиться от противников режима. Вермахт был и до сих пор оставался слабо защищен от подобного рода зачисток. Любой, кто мог не понравиться высшему командованию, мог также быстро исчезнуть, будто его никогда и не было в армии.       — Я прошу тебя, Клаус, подумай об этом, — отец пододвинул партийную анкету ближе ко мне, настаивая на том, чтобы я ее взял. — Подумай об этом с точки зрения нашей безопасности и нашего будущего. Подумай как мужчина, ради семьи.       Все эти слова снова повисли в воздухе между нами, когда отец замолчал. Я чувствовал, что это еще не все, что он хотел сказать.       — Что-то еще, отец? — мой голос был наигранно спокойным, будто меня нисколько не волновало все происходящее. Я понял, как отец решил со мной разговаривать — как с мужчиной, а не как с маленьким мальчиком.       — Это касается Мари, — отец вновь посмотрел на меня, его голос стал грубее, — Вы же любите друг друга, так?       — Да, любим, — ответил я скорее на автомате. И только после задумался о том, правдивый ли это был ответ. А действительно ли я люблю ее или это лишь детская привязанность, сформировавшаяся за долгие годы дружбы? Может мы лишь имитируем некое подобие любви потому что это единственное, что нам остается?       — Тогда ты понимаешь, что ваша дальнейшее совместное будущее это лишь вопрос времени, — я начал понимать к чему он клонит и от этого становилось гадко. — И ваша помолвка, а потом и свадьба, это лишь вопрос времени.       «Помолвка», «свадьба» слова, совершенно чуждые для меня, нереальные. Особенно учитывая все, что происходит вокруг. Разве я смогу стать для нее достойным мужем если буду постоянно пропадать на фронте и подвергать себя опасности? Я очень сильно сомневаюсь, что Мари мечтает о такой семейной жизни. Но…       — И ее отец, Эрвин, полностью поддерживает ваш союз.       Но все было спланировано заранее. Этот брак был согласован давным давно. Вот почему отец так радостно отреагировал на новость о том, что мы с Мари решили начать отношения и говорил, что мы бы с ней хорошо смотрелись вместе. Вот почему Мари так отчаянно хваталась за меня, за наши отношения и говорила: «Мы можем дать друг друга шанс, попробовать». Они все знали, что так и будет. Отец — потому что давно все решил с Эрвином, а Мари…потому что ее готовили только к этому развитию событий, ее готовили к успешному браку. Со мной. У нее не было другого выбора, ее не спрашивали.       — Ты ведь не хочешь разочаровать ни ее, ни ее отца, ни меня, — отец продолжал засыпать меня вопросами, на которые уже давно ответили за меня. Нет, не хочу, а разве у меня есть выбор? — и партия это одобрит…       Снова партия, снова чьей-то одобрение, похвала, снова я должен всем понравиться и угодить.       — Я подумаю. О СС, о свадьбе, обо всем, — я поднялся с места, прихватив с собой партийную анкету. — Пожалуйста, дай мне время.       — Через две недели наша семья устраивает званный ужин в загородном доме, — сказал мне отец, когда я, прихрамывая, направился к выходу. — Там должно все решиться.       Я ему тогда уже ничего не ответил.       По пути в свою комнату я встретил Мари. Она стояла у окна и напряженно смотрела на меня, не решаясь подойти ближе. Война медленно, но верно выстраивала стену между нами. Между мной и моим домом, между мной и всем остальным миром.       — Отец сказал мне про помолвку, — сказал я Мари, когда дошел до нее. Ее пшеничного цвета волосы были заплетены в аккуратные косы на затылке, бледное-кремовое платье доходило до колен, а руки перебирали пояс на талии.       — Я знаю, да…— у нее тоже не нашлось, что сказать, она очень волновалась. — они уже все решили…я…я…— не успела Мари что-то еще сказать, как я осторожно обнял ее, прижимая к себе. Сразу же после этого я почувствовал, как моя рубашка пропитывается ее слезами. Она не виновата в этом всем, ей — нам — не оставили выбора. Мы должны будем играть на публику и радовать партию. И возможно мы найдем способ, как быть счастливыми за пределами сцены, где нам уготовили роль любящих жениха и невесты.