Восьмой дом. Исповедь судьбы

5-19 сентября 1939 года.

      По завершению соединения с частью 3-й армии генерала фон Кюхлера нашей целью было движение в сторону Варшавы. По рациям говорили, что 6 сентября пал город Краков, а вместе с этим польское правительство экстренно бежало из столицы. Мы явно застали поляков врасплох, они даже представить себе не могли, что их ждет. Но все же даже факт того, что правительство бежало, не обеспечивало нам мгновенной победы — остатки армии сопротивлялись нам изо всех своих последних сил(а также власти Польши организовали «правительство в изгнании»; то есть они находились в другой стране, но при этом продолжали работать на благо своего государства, поддерживая, к примеру, подпольные организации). Именно поэтому наши немецкие войска медленно, но верно стягивали противника в кольцо, чтобы зажать и разгромить. Какими бы сильными и храбрыми не были бы поляки, мы оказались лучше.       После присоединения к нам моторизованной дивизии и сражения в деревне 5 сентября, мы ненадолго встали, чтобы оценить обстановку. Нам докладывали, что необходимо продолжать двигаться вперед, чтобы и дальше соединяться с другими немецкими армиями и брать врага в окружение. Поэтому следующий четырехдневный марш был крайне тяжелым испытанием для нас всех. Мы практически без потерь прошли Торунь, позади остался Влоцлавек, а впереди нас ждал Кутно, а за ним уже и до Варшавы рукой подать.       Моторизованная дивизия вскоре отсоединилась от нас и ушла в сторону юга, к Сохачеву, где стояли части Гудериана. Мы разлучились ненадолго, говорили, что скоро снова будет соединение армий. На девятый день войны(звучит как-то странно) я уже смог заметить различия в поведении моих солдат. Все вдруг начали больше молчать. Если в первые дни еще можно было то и дело услышать напевы немецких песен и веселый смех, то сейчас все были намного сдержаннее, чем раньше. Возможно все солдаты сильно впечатлились боями, выпавшими на их долю, и вытекающими из этого смертями, а может поняли, что лучше не привлекать внимание раз велика вероятность того, что в лесу засели партизаны. В любом случае ни тот, ни другой вариант меня не радовал. Но я старался хоть как-то приободрить своих людей и поэтому шел пешком вместе с ним все эти 50 с лишним километров. Тугие сапоги очень натирали, особенно в жаркую погоду, которая еще держалась в начале сентября, поэтому ноги были стерты в кровь. И не только у меня; я часто видел, как солдаты перевязывали себе стопы кусками бинтов или как медики помогали им разными мазями. Слава богу, что медики еще были живы. Я тоже не отказывался от таких процедур, потому что ноги болели жутко. И самое страшное заключалось в том, что мы не могли знать наверняка, сколько точно еще предстоит пройти.       К девятому сентября мы наконец дошли до района близ города Кутно где, по данным разведки, ожидалось слияние двух польских армий — «Познань» и «Поможе», которые отходили через реку Бзуру в сторону Варшавы. И нашим войскам, конечно же, выпала участь останавливать польское войско, которое мчалось прямо в наши руки. Пришлось снова вставать на позиции и готовиться к худшему.       И снова деревня, до Кутно — 12 километров. И снова темнота, свет зажигать не желательно. Я стоял над картой с зажигалкой в руках, и старался хоть как-то разглядеть расположение войск. Вышло так, что наша 4-я армия подошла к Кутно как бы сверху, со стороны реки Вислы, и тем самым мы — наша армия и 8-я — должны были взять польские войска в кольцо. На карте красным размечены немецкие силы, а если присмотреться, то можно понять — часть польской армии «Поможе» пошла в обход, тем самым сделав круг, и в любую минуту может оказаться в опасной близости от наших тылов и тем более Варшавы.       Так и произошло. В ночь на 10 сентября две польские армии нанесли удар по нашей 8-й армии, которая двигалась со стороны Бреслау в числе армий «Юг». Нам тоже пришлось держать удар, хоть и меньший, той ночью. Мы были еще слишком далеко от центра сражения. По нам открыли огонь в деревне в пригороде Кутно и мы были вынуждены перейти к обороне. Мы передвигались ползком и очень медленно, чтобы было сложнее увидеть в темноте. И все равно поляки открыли огонь первыми, возможно, наугад. Я скомандовал солдатам двигаться дальше, а минометчик, притаившись в кустах, дал залп прямо в самый центр деревушки. Бой продолжался, а вести с главного штаба не радовали. Польские армии нанесли сильнейший удар по флангу 8-й армии и застали тех врасплох. Судя по всему нам еще выпала удача столкнуться с малой частью противника. Пока я переговаривался со штабом буквально за моей спиной свистели пули и кричали солдаты, я слышал ротного командира, который кричал, что нужно двигаться дальше. Из 8-й армии докладывали, что они застигнуты врасплох этим внезапным нападением, по их расчетам к моменту 10 сентября там уже не должно было быть никого. Но времени на переговоры у меня не было — связь прерывалась, а сзади меня погибали люди. Я вернулся в основной окоп и оценил обстановку: один ротный капитан — Леман — ранен осколком в бедро, воет как пес, но отказывается уходить с места, кричит, что будет обстреливать этих подонков даже лежа. Не то, чтобы я сильно верю в это. Поэтому ищу глазами медика, нахожу за каким-то сараем, добегаю до него и докладываю о раненом. Вижу, что поляки снова засели в темном лесу. Это какой-то кошмар. Солдаты собираются с силами и начинают стрелять по отступающим, я стою чуть дальше остальных и расстреливаю тех, кто отошел от группы. Где-то недовольно кричат птицы, которых мы, судя по всему, разбудили шумом пулеметов. К двум часам ночи деревня наконец взята. До трех утра мы еще вылавливали поляков из леса — некоторых перестреливали как зайцев «охотники», другие же сдавались без боя. Пленных пришлось допрашивать. Добровольцев не было и это, честно скажу, был мой первый опыт. Но мучающийся от боли поляк(его ранил не я, он был доставлен таким) оказался сговорчивым и сказал, что остатки их армий будут переходить Бзуру и прорываться к Кутно потому что это последняя дорога к Варшаве. Меня несказанно обрадовала новость о том, что до Варшавы осталось недалеко, но также жутко огорчило осознание, что серьезного боя нам не удастся избежать.       На рассвете деревня была под нашим полным контролем, а патрульные обходили периметр, просматривая с фонарями кромку леса. Небо начало заливаться желтым, когда я наконец-то сел на крыльцо дома. Лицо все в дыму, волосы в грязи, а пальцы в крови и мозолях — последствия прямого контакта с врагом. Медики помогают раненым, остальные убирают тела погибших — поляков, немцев — неважно, только наших солдат захоронят как подобает. С полевой кухни мне приносят кофе, теплый, первый за два дня.       Польские войска концентрировались на реке Бзуре, наши разведчики говорили, что там свыше 200 тысяч солдат. Ситуация у 8-й армии становилась хуже. Наш батальон стоял в деревне пару дней, надеясь, что дело решиться, но с каждым новым сообщением из штаба становилось понятно — поляки не сдаются. Поэтому к 12-13 сентября наш батальон и некоторые другие соединения 4-й и 10-й армий были вызваны на подкрепление. Мы дошли до левого берега Вислы и смогли окружить польскую армию «Познань» с востока. Практически каждая новая деревня представляла собой одну и ту же картину — многочасовой бой от заката до рассвета и, как итог, победа наших солдат. Кутно остался позади, мы оттеснили поляков, но они сумели захватить город Лович и держать там оборону. Как итог: наше наступление и продвижение к Варшаве значительно замедлилось. Поляки бежали по реке Висле из Кутно в Лович, а оттуда в Созачев, а мы — 4-я, 8-я и 10-я армии — следовали за ними по пятам, стараясь догнать и уничтожить. Противник то и дело старался контратаковать нас, но в конечном итоге ему приходилось либо возвращаться на место, либо спешно отступать. Там же вместе с нами ревели танки Гудериана. Это была одна из самых удивительных картин, которые я видел — лошади против танков! Сталь против плоти, пики кавалеристов против танковых пушек, дальний бой против ближнего. Это был хаос, мясорубка, бой не на жизнь, а на смерть. Это была война, какой никогда раньше не видел мир. И ее опасность исходила отовсюду: в небе летали истребители и бомбардировщики, разрушающие земные объекты, по полям, лесам и дорогам гремели огромные танки, которые покрывали до 50 километров за день, и даже пехота теперь была снабжена грузовиками и транспортном, что помогал им передвигаться быстрее, а новые средства связи позволяли быть на телефоне со штабом. А самое главное — мало кто был к этому готов.       У меня же не было даже времени присесть и написать что-то, а люди гибли как мухи. И все же, как сильно поляки не пытались нам противостоять, в скором времени им пришлось отступать и единственный путь был через Кампиносские пущи к Варшаве. Мы загнали их в топкие леса и вот там началось «веселье». В лесу было сложнее, чем на открытой местности, сражение превратилось в партизанскую войну. Я не мог сомкнуть глаз потому что понимал, что могу словить пулю, поэтому сам сидел с автоматом и расстреливал врага. Часто мы пологу засиживались в окопах и просто часами стреляли друг в друга, стараясь попасть. Это был нескончаемый хаос. И все же наши пулеметы косили поляков только так, а иногда нам просто прилетали гранаты. Ночами тоже были бои, спать было невозможно. К 17 сентября все, видимо, устали держать оборону и к нам на помощь подоспели самолеты люфтваффе. За два дня они уничтожили большую часть польских войск в Кампиносской пуще и нам оставалось только перебить их одного за другим. Мы зажали их и с каждым днем сжимали круг все сильнее. К 19 сентября противник наконец понял — сопротивление бесполезно, и капитулировал. Это была победа, это было облегчение. Я валился с ног от усталости, руки были стерты в мозоли, одежда испачкана и изорвана, мозг перегружен, а душа ныла от страха и тревоги. Это был не конец, но до Варшавы оставалось всего 40 километров, а в сражении под Бзурой мы разбили последнюю боеспособную польскую армию.